Текст книги "Польский рассказ"

Автор книги: Ян Парандовский

Соавторы: Войцех Жукровский,Ст. Зелинский,Тадеуш Боровский,Эдвард Стахура,Мариан Пилот,Адольф Рудницкий,Марек Новаковский,Владислав Махеек,Юзеф Мортон,Юзеф Ленарт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 26 страниц)

Именно тогда, в этой благоговейной тишине, вместо долгожданного голоса ксендза раздался голос Метека Сковронека, разносчика газет, которого воспитывала бабушка, а говоря по правде, так вовсе не бабушка, попросту улица. «Глядите, глядите, что я тут нашел за доской!» – орал Метек, и те, что стояли поближе, увидали у него в кулаке какие-то скомканные бумажонки. «Заткнись, щенок, не греши в такую минуту», – сказала Молейкова, и кое-кто даже поддержал ее, но другие, особенно не попавшие в беседку, принялись кричать: «Чего ты нашел? Что там у тебя? Какие это газетки? Дай, покажи, прочти!» Метек до того разохотился и пришел в такой раж из-за своего открытия, что напрочь забыл, где находится и вообще чего ради оказался здесь. Он разгладил мятые странички и начал читать: «Польская рабочая партия является единственной партией, стоящей за бескомпромиссную борьбу с гитлеровскими убийцами польского народа. Польская рабочая партия борется за сильную, независимую и суверенную Польшу, борется за Польшу демократическую, за социальные и экономические преобразования…» Ксендз, еще коленопреклоненный, уже пытался встать. Шленская завопила: «Святотатство! Перестань читать, это коммунистическая листовка». Молейкова бросилась к алтарю и погасила свечи, очевидно, полагая, что без горящих свечей алтарь несколько утратит свою значительность, а тогда и грех, совершенный Метеком, тоже соответственно чуточку уменьшится. А Метек читал дальше: «Польская рабочая партия стремится к установлению добрососедских и союзнических отношений с СССР, а также искренних отношений со всеми государствами, которые сражаются с нашим смертельным врагом – Германией». Ксендз проталкивался к выходу, хоть Шленская и пыталась задержать его, вцепившись в сутану. «Я пришел к вам не на коммунистический митинг, дети мои, – шептал ксендз с самыми настоящими слезами на глазах, – я пришел к вам со словом божьим». А за его спиной Метек продолжал драть глотку: «Польская рабочая партия стремится к объединению всех сил польской демократии». Пока кто-то не заткнул ему рот и не воцарилась тишина, как в настоящем костеле, хотя беседка отнюдь не была костелом, а ксендз давно уже выбежал во двор.

С этого момента наш дом обрел громкую славу. Даже на Потоцкой, на улице Клаудины и на улице Камедулов передавали из уст в уста историю с пепеэровскими листовками. А наш алтарь был освящен только месяц спустя. Другим ксендзом. Так что и мы могли петь по вечерам перед собственным алтарем «Кто господу себя препоручает» и, распевая, часто думали: кто прятал эти листовки в беседке? Так раздумывали мы вплоть до июня 1944 года, ибо во второй половине июня снова были расклеены красные объявления. Я шел в тот день с Метеком Сковронеком на площадь Вильсона, и мы остановились возле извещения, которое начиналось дословно так: «За время с 1 по 15.6 1944 г. в Варшаве снова были осуществлены бесчестные и подлые нападения на немцев и находящихся на германской службе лиц, при этом несколько немцев и находящихся на германской службе поляков было убито либо тяжело ранено. Все эти преступления гнусно и вероломно совершили коммунисты либо лица, с ними связанные. В связи с этим 16.6 1944 г. нижеследующие 75 коммунистов приговорены чрезвычайным судом полиции безопасности к смертной казни за политические преступления, совершенные в интересах Москвы…» Теперь мы читали неторопливо, словно хотели эти фамилии заучить наизусть. Мы читали, читали, а рядом с нами читали этот длинный список другие люди. И вдруг Метек воскликнул: «Гляди, расстреляли нашего Маевского». И ткнул пальцем в еще мокрый от клея лист. «Вот, вот наш Маевский, о господи, такой мировой мужик… такой мировой мужик, а коммунист». Мы уже не пошли на площадь Вильсона, бегом вернулись домой и сразу же всем рассказали, что Маевский расстрелян и в извещении написано, что он действовал в пользу Москвы, а значит, в пользу пепеэр. Маевский жил в нашем доме один, и никто не знал его родни, якобы находившейся в Радоме. Человек был очень спокойный и вежливый. Ни с кем в доме не ссорился и ни капельки не походил на то, как нам расписывали коммунистов. Ковалик даже заявил во всеуслышание: «Я этого совершенно не могу понять, Маевский – коммунист? Ведь он никого не агитировал, никому не рассказывал ни о Москве, ни о Сталине, ни о Красной Армии». Но в красном объявлении было ясно написано, что Маевский коммунист, а Шленской вдруг вспомнилось, что она видела однажды, как Маевский, крадучись, пробирался в беседку, и все дружно заговорили: «Да, эти листовки наверняка принадлежали ему. Наверняка он их прятал…»

Когда в феврале 1945 года я вернулся в Варшаву, то сразу пошел на улицу Марии Казимеры поздороваться со своим домом. Но дома не было. От него осталось лишь немного щебня да кирпича. Я огляделся вокруг и тогда заметил беседку. Удивительное дело. Сгорели все соседние дома, а беседка осталась невредима. Стояла на своем месте, точно на этой улице и на этом дворе ничего не случилось. Я неторопливо направился к ней, поскольку некуда мне было спешить. Подошел к беседке и увидал могилу. Такую маленькую, почти вровень с землей, но с крестом и деревянной дощечкой. Надпись расплылась, и я наклонился пониже, чтобы прочесть: «Мечислав Сковронек: 16 лет, харцер». В ту пору я уже разучился давать волю чувствам, ибо подобные кресты были для меня вещь нормальная. Даже сердце не забилось сильней, только как-то обыкновенно подумал о Метеке, о всяких его пустых и толковых затеях. И когда вот эдак размышлял, то мне вдруг припомнилось, что именно Метек нашел в этой беседке пепеэровские листовки, которых ксендз не пожелал освятить. Я заглянул в беседку. Она была пуста, от освященного алтаря не осталось и следа. Вот там была Лидка в белом платьице, рядом коленопреклоненный ксендз, а здесь прижатый к стене Метек читал листовки. Кто их тут спрятал, действительно ли Маевский? О Метеке я могу кое-что рассказать. Он был, что называется, свой в доску. А вот о Маевском не могу сказать ни слова. Видал его несколько раз, кланялся ему, поскольку был приучен кланяться старшим. А позже читал красное извещение. И в нем значился Маевский. И это все. Если бы не могила Метека, я, пожалуй, и не вспомнил бы, что жил такой человек, который где-то сражался, за что-то погиб и его-то могилу никому не найти, даже днем с огнем.

Перевод М. Игнатова.

Тадеуш Лопалевский

МОЛОДОСТЬ

Заспорили они из-за гитариста. В эстрадном ансамбле появился как раз тип, который пел любовные куплеты, эффектно себе аккомпанируя. Мирка сразу же приглянулась ему и, считая, видимо, что эти страстные мелодии были адресованы именно ей, начала улыбаться на свой манер, подмигивать и вообще строить мины, которые она считала неотразимыми. Когда оркестр умолк и танцевавшие пары возвращались на места, она подошла к эстраде и затеяла с ним разговор. Он смотрел на нее, как ястреб на ошеломленную куропатку, – хищно и с вожделением. Ярек не сомневался: они договариваются встретиться в другом кафе.

Наконец она вернулась и села за столик, чтобы допить остывший кофе.

Тогда он подчеркнуто спокойным голосом первым нарушил молчание:

– Ну, на сегодня, пожалуй, хватит. Идем.

Она вынула из сумочки карандаш и, поглядывая в зеркальце, подвела глаза.

– И не подумаю! Самое веселье начинается, людей полно. – Она положила карандаш в сумочку и вынула кисточку для ресниц. – Этот, с гитарой, ничего, а?

– В этом пестром пиджачишке он похож на клоуна.

– А слушать его приятно. И голос есть, и талант. Если бы только кто ему помог…

– Значит, не идешь? – прервал он ее.

– Нет!

– Учти, останешься одна, – сурово предупредил он. – У меня завтра коллоквиум.

– Не переживай, детка. Трудись и не теряй надежды.

– Ах, так? А я-то думал, что ты… – Нервными движениями он пытался зажечь сигарету. – Я думал, что хотя бы из солидарности ты…

– Не будь нудным! Это кафе, а не забегаловка. И к тому же еще рано. Чего ты, в конце концов, хочешь?

– Ну веселись! – сказал он изменившимся голосом, положив на столик деньги для официантки. Мирка как будто бы заколебалась. Но в это время гитарист ударил по струнам и дал знак своим друзьям-музыкантам. Она, словно кто-то дернул ее за невидимый шнурок, повернула в ту сторону голову, и тогда Ярек молча, ничего не сказав, встал и направился к выходу.

– Подожди! – вполголоса сказала она, идя за ним. – Давай только дослушаем до конца эту вещь.

– Надоел мне этот цирк.

– А мне ты надоел! – вспылила она вдруг. – И твои фантазии тоже. Я сыта ими по горло.

– Понял. Порядок. – Он махнул ей на прощанье рукой и, стиснув сигарету в зубах, вышел, поставив крест на всем том, чего он добился в прошлом и чего ожидал в будущем. Конец! И чем раньше это произойдет, тем лучше. Без лишних церемоний и разговоров. Тупые куриные мозги! Он швырнул окурок и, чтобы заглушить растущее в душе возмущение, начал напевать какую-то мелодию, пока не заметил, что она из репертуара того фокусника с гитарой. Он сплюнул, словно в рот ему залетела муха. Невелика потеря – невелики и слезы. Он пришел к выводу, что должен чего-нибудь выпить, стопка-другая хорошо помогает в таких случаях. «Чего она воображает-то? Скучно, что ли, ей со мной? Захотелось перемен? Пожалуйста!»

Но когда он оказался возле бара и вошел туда, вид подвыпивших посетителей и запахи, доносящиеся из кухни, отбили у него всякую охоту на водку.

– Чем это у вас так воняет? – бесцеремонно спросил он буфетчицу.

– Цветную капусту готовим, – ответила та с обидой, а какой-то тип с лицом настолько красным, словно всю свою жизнь он не употреблял других закусок, кроме помидоров, уставился на него, как лунатик.

– Коли ты такой брезгливый, не порть другим аппетит. Ясно?

Ярек заколебался, отвечать ли на этот выпад словесно или с ходу треснуть в пьяную морду, но вдруг его охватило такое отвращение, что он повернулся и вышел из бара. Он смотрел на ярко освещенные неоном улицы, на витрины, на рекламные фото из нового фильма про любовь, и клокотавший в нем гнев постепенно начал сменяться грустью. «Она никак не может понять, что любовь и жертв требует. Не понимает этого и недовольна, что якобы я своими придирками шагу ей не даю ступить».

Он свернул в более тихую часть города. Остается лишь одно разумное решение: вычеркнуть из памяти этот эпизод и взяться за учебу. Он подсчитал все свои «хвосты», пропущенные лекции, книги, которые надо прочитать, и письменные работы, которые предстоит сделать, и ужаснулся: сколько же их набралось! Наконец-то кончатся эти слишком короткие дни, ибо Мирка отнимала у него немало времени. Он почувствовал какое-то облегчение, но вместе с тем ему стало еще печальнее.

Он шел вдоль погрузившегося во мрак парка под обнаженными по-осеннему каштанами. Легкая мгла приглушала свет уличных фонарей. Пустые скамейки напоминали о счастливых днях весны. Они любили сидеть напротив автобусной остановки, с которой им удобнее всего было добираться до дома. И тянули время, пропуская один автобус за другим.

– Ну, на следующем едем, а то уже поздно, – торжественно заявлял он.

– Хорошо, садимся на тот, который сейчас подойдет. – Однако когда он подходил, то оказывалось, что им еще надо кое-что сказать друг другу, и они оставались. В конце концов это превращалось в веселую забаву, обоим доставлявшую радость.

Он посмотрел в ту сторону, откуда должен был подойти автобус. Но того не было видно. Поэтому он уселся вроде бы на ту самую скамейку, что и всегда. Снова попытался сосредоточиться на завтрашних занятиях, но его больше беспокоила мысль о том, кто сегодня будет провожать Мирку. А может быть, она решит возвращаться одна? Слабая надежда! Никогда не знаешь, что ей стукнет в голову. Вдруг его охватило сомнение: а не свалял ли он дурака с этим своим провокационным уходом, который она могла расценить как разрыв? «Хотел ли я этого? Нет, пожалуй, не хотел. Но я не вернусь просить у нее прощения». Конечно, он не вернется, и поэтому ему стало жаль себя.

Наконец подъехал автобус, но не тот, который был ему нужен. Несколько человек, ожидавших на остановке, сели, а одна пассажирка вышла и осталась на тротуаре, словно собралась пересесть на другой маршрут. Он сразу же узнал Мирку, и какая-то сила толкнула его к ней. Но он тут же взял себя в руки и снова уселся на скамейку. Девушка начала медленно приближаться. Походка ее была вызывающей и красивой, это факт, а каждый ее шаг воскрешал в памяти и другие ее достоинства.

– Ждешь автобуса? – обратилась она к нему таким тоном, как будто бы они никогда не ссорились. – И давно?

– Порядочно. – Помолчав минуту, он с иронией спросил: – Ну как, натанцевалась вдоволь?

– Ага!

– Весело было?

– Ага!

У нее был неисчерпаемый запас интонаций, обогащавших содержание этого междометия. Он влюбился в нее и из-за этого. Но когда то было!

– Значит, в итоге довольна?

Она взглянула на него из-под пряди, волной спускавшейся на брови, откинула со щеки другую волнистую прядь и решилась наконец сесть рядом. Но ответила невпопад:

– Редко ходит в это время, правда?

– А мне начхать, – заявил он, передразнивая ее манеру. Она поняла это и фыркнула со смеху.

– Что ты сказал? Повтори!

– Слава богу, едет. – Он поднялся со скамейки, но, прежде чем двинуться с места, бросил небрежно: – Я-то думал, проводит тебя гитарист в клеточку.

– Почему ты так решил?

– Я же видел, как ты с ним договаривалась.

– Надо было слышать, а не видеть! И надо же, к чему прицепился!

– А почему бы нет?

– Я советовала ему поискать тексты получше. То, что он пел, никуда не годилось!

– А ты же говорила, что он парень ничего.

– Я изменила свое мнение, когда он начал петь одну песню глупее другой и в довершение всего хвалиться, что сам сочиняет их.

Они шли к остановке медленно, словно уступая друг другу дорогу. Тем временем подъехал автобус и остановился точно возле них.

– Почему же ты не садишься? – спросила она, вертя прядь волос, свисавшую вдоль щеки.

Он с подчеркнутой галантностью поклонился ей:

– Женщин положено пропускать вперед! Прошу вас!

– Я, пожалуй, пройдусь немного, – ответила она, оглядываясь налево и направо, словно ожидая увидеть кого-нибудь поинтереснее.

– Хочешь избавиться от меня, – вздохнул он.

Она возмущенно возразила:

– Это ты избавился от меня, бросив посреди зала, как дурочку. Может быть, ты ожидал, что я побегу за тобой по улице? Не дождешься! – В ее дрожащем голосе он почувствовал слезы, и словно бальзамом наполнилось его сердце.

– Ну так как, садитесь? – Кондуктор, держа руку на кнопке звонка, высунулся из двери.

– Езжай, папаша! – вежливо ответил юноша.

Автобус тронулся, а они пошли по аллее в противоположном направлении. В тумане слабо поблескивали уличные фонари. Юноша и девушка, полуобнявшись, с дружным смехом скрылись во мраке.

Перевод В. Светлова.

Владислав Махеек

ПАСХА, ГОД 1945

На второй день пасхи 1945 года, вечером, я возвращался от моих друзей, живших в окрестностях Т. Со мной, как всегда, ехал коренастый Сташек в своей неизменной конфедератке. Я спешил в родную деревню. Примерно в то же время отправился на задание наряд милиции.

Мы ничего друг о друге не знали и встретились при весьма неожиданных обстоятельствах. Забегая вперед, скажу, что дело дошло до перестрелки; на нас внезапно напали, пришлось защищаться. Оказывается, уездную комендатуру известили о том, что на ее территории орудует банда. По телефону был поднят на ноги весь повят и объявлена боевая готовность. Как вышло это недоразумение, расскажу по порядку…

Весело и приятно провели мы время у знакомых. Настроение у всех было приподнятое, этому способствовал длинный, щедро уставленный стол, украшенный барвинком, ну и, конечно, тогдашняя политическая ситуация. Известно ведь, какое мы переживали время.

…В этот дом на пригорке, расположенный примерно в двухстах метрах от железной дороги и примерно на таком же расстоянии от другого жилья, мы приехали лишь к обеду, опоздав на два, а то и три часа. Нас встретили во дворе с притворным возмущением: на что это похоже, так опаздывать, у людей, мол, в горле пересохло. Но этот номер не прошел, выдавали физиономии, сиявшие не только от солнца, что, подобно земле, обрело свободу и вместе со всей природой плыло к зениту. Даже куры закудахтали громче, а прослушав петушиную арию, стали бурно выражать свой восторг, чертя трехпалыми лапками по мокрой еще стежке. Все сущее идеально гармонировало с настроением гостей и хозяев. Похоже, что мужчинам либо совсем удалось преодолеть тяжкую «оккупационную болезнь», либо они были на грани выздоровления, которое зависело только от окончания войны. Под «оккупационной болезнью» подразумевался как излишний пессимизм, так и излишний оптимизм. Иногда это пострашнее, чем удар в лицо или даже пуля в лоб… Теперь, когда они вспоминали прошлое, на их лицах не было следа ни беспочвенного оптимизма, ни безнадежного пессимизма времен оккупации. Следует притом заметить, что за столом собрались люди самых различных убеждений; были и такие, что верили в скорое примирение всех противоречий внутри страны на основе весьма туманного соглашения между Берутом и лондонским правительством. Впрочем, разница во взглядах враждебного, непримиримого характера не носила, она выливалась скорее в обмен информацией. Однако в двух пунктах мнение было единодушным: все осуждали наше опоздание и требовали, чтобы я им  в с е  объяснил.

Мне вовсе не отводилась роль третейского судьи, просто каждому хотелось, чтобы я поддержал его, – словом, все жаждали определенности. Никому не приходило в голову, что одному человеку это не под силу. Все они помогали мне во время оккупации – кто прямо, а кто косвенно, то есть не мешали и не выдавали врагу, и поэтому теперь вправе были рассчитывать на мое расположение. Ведь в самом деле не один из них укрывал меня или укрыл бы, если бы понадобилось.

Незадолго до освобождения я был ранен и отлеживался в здешних местах. В то время симпатия населения к нам росла по мере приближения срока зимнего наступления Красной Армии.

Пожалуй, они немного бесцеремонно претендовали на мою благодарность, потому что в первую голову я должен был благодарить своих хозяев, чье положение в то время было весьма непрочным из-за двух сыновей, служивших в АК. Впрочем, сыновья дома не жили.

С первым пунктом я покончил быстро. Стал лицом к овину с провалившейся крышей и спросил, подняв руку к голубому, ликующему небу, которое должно было обрушить град на неверных:

– Неужели мне надо клясться именем Ивана, который запутался в парашюте и застрял в этой соломе? Раньше я приехать не мог – и точка. Кстати, Мацей, – обратился я к старому хозяину, – ты получишь компенсацию за проломанную крышу, я об этом позабочусь.

Потом я повернулся в сторону заливных лугов, где текла мутная речка, покрытая тиной. От реки тянуло сыростью.

– Или, может, – продолжал я, – поклясться именем несчастного викария, который, переправляясь через речку, потерял свою кеннкарту^[4], когда в октябре вместе с партизанами и советскими десантниками лейтенанта Невского шел на операцию против гитлеровцев? Хорошо, что я нашел ее и вручил в его обагренные кровью руки. Лихо бы ему пришлось, окажись кеннкарта у епископа!.. Одним словом, не могли раньше вырваться из дому – и баста.

Мои доводы, произнесенные тихо, но веско, кажется, убедили всех; мне давали понять жестами, что, мол, хватит, ясно. Люди расступились, приглашая нас подняться по ступенькам на крыльцо.

Итак, мы оправдались и заодно припомнили несколько забавных случаев, которыми изобиловала наша трудная жизнь при гитлеровцах. Мы деликатно касались лишь тех воспоминаний, которые всех нас объединяли. В какой-то степени нам это удалось, и почва для предстоящего разговора была подготовлена. Ведь мне, как я уже говорил, предстояло еще ответить на множество уже заданных и еще не заданных вопросов.

Веселой болтовне не было бы конца, если б не свойство человеческой натуры, которая духовной пище предпочитает дары земные. Мацей, покручивая ус, повел гостей к столу. Мы со Сташеком последовали за хозяином, за нами остальные; лица у всех были постаревшие, но, обычно заросшие щетиной, сегодня они были гладко выбриты, грубая кожа со складками у подбородка блестела.

В просторной комнате без труда разместилось двадцать человек, даже не понадобилось сдвигать с места кровати и шкафы. На окнах колыхались занавески, отбрасывая по комнате блуждающую тень. Кася, ласковая хлопотливая хозяюшка с круглым лицом, повязанная черным платочком, перехватила мой взгляд.

– Помню, вы любили… эти занавески.

– Да, знаете, я как-то не задумывался, люблю я их или не люблю. Просто предпочитал, чтобы они висели. Один раз, помню, пришлось три дня ничком на полу под окном пролежать, спасаясь от любопытных глаз. Только вот эти занавески и помогли.

Удивленный тем, как легко здесь дышится и как легко вдруг стало на душе, я окинул взглядом комнату. Ага, понятно, на стенах под потолком висят ветки молодой березы, вербы и пихты. Догадливая пани Кася опять пояснила:

– Вы тогда все время в лес рвались… Да мыслимое ли это было дело, коли вас горячка сжирала. И вот как-то ночью… мой сын… вот этот, пошел в лес к партизанам, и принес в мешке разные ветки, и поразвешал в комнате; а потом вы все просили, чтобы он свежих принес…

Я с благодарностью посмотрел на мужчину лет тридцати с небольшим, который все пытался пристроить куда-нибудь свою зеленую шапочку, видимо переделанную из тирольки. Это был здоровенный мужик, косая сажень в плечах, а улыбался, точно ребенок.

– Да, правда, я просил, чтобы приносили свежую зелень… – сказал я. – Наверно, это напоминало мне жизнь в лесу с моими хлопцами.

– А-а! – Мацей стукнул себя по лбу. – Поэтому вы во сне… вот так держали указательный палец… будто стреляли.

– Возможно, – ответил я, поднимая бокал с имбирной настойкой. – За успехи!

– Чтоб нам всем было хорошо, – подхватили гости.

И тут кто-то чуть не испортил праздничного настроения.

– И чтобы этот палец уже никогда не нажимал на курок!

Мне стало досадно. За всех тех, кому это могло нравиться. Кто-то намекал на то, что я до сих пор продолжаю борьбу и охотно принимаю участие в поимке бандитов.

– Кто это сказал? – спросил я скорее с грустью, чем с возмущением.

Никто не ответил. Я не настаивал. Мне только показалось, что голова старостиного кучера, который вот уже несколько дней находился в моем распоряжении, как-то слишком низко склонилась над тарелкой и его длинные с проседью усы окунулись в бигос и заливное из поросенка. Я испугался, что он уже пьян, но виду не подал, так как всегда держал себя на равной ноге с кучерами и шоферами.

К счастью, всем было так хорошо, что не хотелось принимать всерьез чью-то выходку, к тому же, как видно, бессознательную. После шутливого тоста, вроде: «Пока пьем – живем», языки развязались. Как я уже говорил, никто не пытался произносить формулировки, которые обязывали к чему-то. Но, увы, почти на все вопросы был вынужден отвечать я один.

– Что будет с людьми?

– С какими людьми?

– С нами.

– То, что есть…

– А Сибирь?

– Да ведь она не наша.

– А колхозы будут?

– Кто сказал, что будут?

– Люди гадают… И может, нагадают.

– А вы не дураков, а умных слушайте. Не тех, кто к власти рвется, а тех, кто у власти.

– Правда, не будет колхозов?

– Правда ли? А вы-то сами чего хотите? Ведь правда кроется в самых глубоких тайниках вашей души. Посмотрим, что будет, когда она наружу выйдет…

– Выкрутился…

– А вы? Разве вы сказали, чего хотите?

Минуту все помолчали. Крестьяне качали головами, уж не знаю, ко мне ли это относилось или к собственной недогадливости. Затем отозвался суровый крестьянин с крутым лбом; о нем ходила молва, что он читал проклятый ксендзами журнал, когда Советы и коммунизм никому из присутствующих здесь еще не снились.

– Чего мы хотим, сказать нетрудно. Когда вы возьмете пример с Советов и наведете порядок?

– В России порядок навели не в один год и тем более не в двадцать четыре часа.

– Тогда зачем вы говорите о революции?

– Революция также не делается в двадцать четыре часа.

– Гм…

– Гм…

– Так что же вы сделаете?

– Прежде всего прижмем толстых. (Уже прижали.) И не из мести, а чтобы солнца худым не заслоняли.

– А что сделаете с остальными?

– Одни идут с нами, другие выжидают. Что ж, пусть подождут.

– Ну так выпьем за это! – И, точно лучезарные улыбки, засверкали в руках бокалы.

– Я больше не пью, – заявил кучер и попытался поднять голову, но усы его по-прежнему касались заливного, колбасы и заячьего паштета.

– Нет так нет, – сказал я миролюбиво, стараясь избежать конфликта. Но свойственный пьяным дух противоречия чувствовался в каждом движении кучера. Ему не терпелось высказать свои, а может, и чужие, услышанные где-то мысли, и он швырялся ими, точно камнями.

– Христос был первым коммунистом.

– Ну был, – пробовал я прервать эту мудрость.

– Христос не сделал бы так, как вы, пан комиссар, здесь говорите. Ведь, чтобы давать, надо иметь.

– Гм…

– Не «гм», – передразнил он, уткнувшись носом в тарелку. – А надо по-людски. Иметь надо, а потом уже давать.

Я взял себя в руки и настроился на полемику с этим чудаком, хотя все участники пиршества, и те, что хотели коммунизма на свой лад, и те, что не хотели его вовсе, жаждали избежать этого неожиданного подводного рифа и плыть дальше.

– А как по-людски? – задал я провокационный вопрос, глядя на конюха, прямо поверх лоснящихся физиономий.

– Э-ти… – пробормотал он невнятно и наконец выпалил: – Этика!

– Ну а еще что?!

– Мо… мораль, вот! – И тут же разъяснил эти весьма странные в его устах выражения: – Не брать, если не дают…

Было ясно, что он говорит с чужого голоса, высказанные мысли были точно кукушкины яйца. Меня передернуло: я слишком ревниво относился к таким понятиям, как коммунистическая этика и мораль. Прочь от нашей святыни, лицемеры! Пусть только попробуют поучать нас – останутся без зубов… Я вздрогнул. Кто останется без зубов? Этот подголосок! К счастью, он ограничился избитыми контрреволюционными формулировочками. А я вытянул правую руку с согнутым указательным пальцем и меланхолически произнес, обращаясь к кучеру:

– Этот палец еще не отвык нажимать на спуск… Но я не вижу здесь врагов…

– А палец? – пробормотал кучер.

До этого момента беседа за столом, хоть и носила подчас характер спора, в целом текла гладко, как спокойная река; мы, правда, улавливали едва заметные завихрения, но они исчезали будто бы бесследно – при следующем дружеском тосте, при новой вспышке энтузиазма. Я сказал – будто бы бесследно, – ибо на дне души оставался все же легкий осадок. И все-таки, несмотря ни на что, мы составляли единое целое. Несомненно, на собраниях многие из присутствовавших внутренне не согласились бы со мной. И тогда мне захотелось бы выявить это несогласие, обнажить его у тех, кто считал меня слишком либеральным революционером, почти оппортунистом, и у тех, в чьих глазах я был кровавым большевиком. Но сейчас мне было достаточно, что они приноравливались к моей правде. И получилось это как-то само собой, не насильственно – просто располагала обстановка. Только кучер не столь удачно, сколь отважно сделал попытку публично высказать свои взгляды. Чего он, собственно, хотел? Когда после обеда он покидал прокуренную комнату, то весь дрожал. Словно его обидели. Пошел к своим лошадям на конюшню. Шел и качал головою, будто у него в голове помутилось и он не знал, как выбраться из этого беспросветного мрака. Надо было видеть, как все лезли из кожи вон, чтобы я забыл этот инцидент. Искренне удивлялись, что я принимаю к сердцу бог весть какую чепуху. Все бросились затаптывать искру взаимонепонимания, от которой могло погореть выпестованное с таким трудом сотрудничество. Сошлись на том, что я не должен принимать всерьез этого кучера. Доводы приводились разные. Самым беспристрастным и справедливым оказался Мацей. Он объяснил поведение кучера обычной человеческой слабостью:

– Пил как в кадку лил. Видели? А как кадка переполнится, так завсегда булькает.

Его поддержала жена. Добрая женщина сказала со вздохом:

– Наплел бог весть что.

– Да ведь ничего не случилось, – успокаивал я всех, притворно спокойным тоном предлагая продолжить наш обед. Но напрасно я чокался с гостями, хвалил горячую колбасу и торопил ее отведать, пока она не остыла, – присутствовавшие по моему лицу догадывались, что произошло что-то, и изо всех сил старались восстановить теплую, дружескую атмосферу.

– Эх, такой уж этот человек… – произнес старый крестьянин, прилежный читатель радикального журнала. – Он в соседней усадьбе служил. Ксендза возил к барину в карты играть. Он скорее жида убьет, чем в пятницу ложку от молока оближет…

– Ах вот оно что… – пробормотал я и вздохнул; мысли мои были заняты непостижимыми загадками человеческой судьбы; грустно, что люди часто не понимают совершенно очевидных вещей. Взять хотя бы этот случай: все, кто как умеет и разумеет, катят шар событий с горы, а этот, нате вам, уперся и вопреки очевидности хочет в одиночку катить его в гору. А может, я преувеличиваю? Это было бы, пожалуй, лучше всего.

Гости по-своему истолковали мой вздох:

– Шавки всегда лают громче всех. Помещик не дурак, сидит себе в городе и помалкивает, понимает, что с такой силой ему нечего тягаться. А этот вместо того, чтобы взять поле, которое ему давали, к старосте нанялся за помещичьими лошадьми ухаживать. Что ему помещик – брат или сват?! И еще за этой четверкой, что больнице передали, доглядывает. Просто помешан на лошадях. Не хватает только в деннике спать, как, бывало, у помещика. Да теперь времена другие – нельзя.

– Чему быть, того не миновать, и не от него это зависит. Нечего дуракам в политику лезть!

Солнце зашло за крашеную ограду у вокзального здания и в последний раз вспыхнуло ярким багрянцем. Мне казалось, что я тоже вот-вот вспыхну. Но я не вспыхнул, а только выпил за великое неведомое будущее и пошел искать кучера. Пора до дому. Пес Бенек тявкнул, спрятался в будку и тотчас вылез, жалобно скуля. Во мраке нежилой пристройки-развалюхи белели звездочки на мордах красавцев гнедых – они-то и указали мне дорогу к кучеру. Он спал под кормушкой, у конских ног. Его, видимо, мучили кошмары, он всхлипывал во сне и дышал с трудом, как астматик. Сверху, со стропил, на него поглядывала крыса, словно раздумывая, что бы такое сделать с этим нахалом, вторгнувшимся в ее владения.

Когда я предложил кучеру вернуться в дом, его передернуло. Он хотел сразу же запрягать. Но потом взял себя в руки и направился в дом. Вошел степенно в комнату, сел за стол и застыл в неподвижной позе, а когда стали пить за его здоровье, ловко пододвинул к себе стакан компота, осушил его до дна и заявил: