Текст книги "Польский рассказ"

Автор книги: Ян Парандовский

Соавторы: Войцех Жукровский,Ст. Зелинский,Тадеуш Боровский,Эдвард Стахура,Мариан Пилот,Адольф Рудницкий,Марек Новаковский,Владислав Махеек,Юзеф Мортон,Юзеф Ленарт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

Добродушно, как бы от себя, успокаивающим, почти дружелюбным тоном пограничник добавил:

– Это продлится недолго… Мы вас не задержим… Но мы должны проверить…

Обидовичу все стало ясно. Обычно в таких случаях неопытный шпион или трус забывает о своей роли и начинает говорить лишнее, пытается убедить пограничный патруль, что не стоит напрасно тратить время и доставлять его на заставу. Он забывает, что действие должно развиваться в соответствии с заранее написанным сценарием. Страх толкает его к отступлению, заставляет считать сценарий неподходящим для данной ситуации, грозящим трагическими последствиями. Страх коварно подсовывает, казалось бы, более легкие и менее опасные, гибкие способы выхода из игры: требует импровизировать по собственному усмотрению, заставляет быть самим собой, что означает поражение и конец. Кем же может быть разведчик, если он становится лишь самим собой? Клубком страха.

Обидович тщательно продумал все. Он знал, как поступать в таких случаях.

– Проверить можно и здесь… – процедил он сквозь стиснутые зубы.

Он решил продолжать игру, строго придерживаясь текста. А по сценарию эта сцена должна быть разыграна просто и убедительно.

Обидович молниеносно выхватил пистолет и выстрелил в упор три раза. Будто сквозь туман он увидел голубые, почти детские глаза пограничника с трагически расширенными зрачками. Спустя секунду он был уже в канаве. Почти в то же мгновение он услышал сухой треск автомата. Это тот, другой, стрелял из-за дерева. Высокая трава над головой Обидовича легла как подрезанная.

Обидович израсходовал последние патроны в обойме, а затем, инстинктивно пригнувшись, пробежал по рву несколько метров, до поворота шоссе. Здесь он выбрался наверх и юркнул в заросли. Спрятавшись за дерево, он остановился, переводя дыхание, и оглянулся в надежде, что тот остался на месте. Ничего подобного… Он увидел съехавшую набок зеленую фуражку. Пограничник бежал за ним большими шагами и кричал:

– Стой! Стой!

Обидович лихорадочно сменил обойму и выстрелил.

Пограничник припал к земле. Обидович решил, что с ним уже покончено, однако новая очередь из автомата рассеяла его иллюзии. Преследование продолжалось. Они добежали до старого соснового бора. Здесь росли огромные, почти экзотические папоротники величиной с человека.

Обидович время от времени оборачивался и, стиснув челюсти, стрелял. Правда, попасть было трудно, но он все же рассчитывал на то, что измучает этого щенка и отобьет у него охоту к столь настойчивому преследованию. Но «ян» продолжал бежать за ним с волчьим упорством. Как отцепиться от него? Изменить тактику!..

Здешняя вырубка густо заросла папоротниками и можжевельником. За вырубкой тропа поднималась в гору… Обидович на бегу заметил поваленное дерево, а под ним яму. Удобная позиция для стрельбы.

«Здесь!» – решил он. Его смущало лишь то, что надо было взбираться в гору; он явится прекрасной мишенью для «яна». Миновав поворот, он упал на землю, положив руку с пистолетом на пень, и ждал, пытаясь вернуть себе спокойствие и хладнокровие.

Но вот папоротники раздвинулись, показалось красное лицо солдата. Парень осторожно озирался по сторонам, глубоко дыша открытым ртом. Оружие держал наготове. Обидович подпустил его на десять метров, прицелился, затаив дыхание, и выпустил одну за другой три пули. Ему показалось, что он что-то услышал, как будто бы тяжелые вздохи. Пограничник исчез в папоротнике.

«Вот теперь попал», – подумал Обидович радостно. Когда же поднял руку, чтобы вытереть пот со лба, в воздухе прозвучал треск автоматной очереди, а с находящегося рядом пня взлетели щепки. Отчего-то защемило в пальце. «Подлец, оцарапал меня!» – выругался он со злостью.

Палец сильно кровоточил. Вид крови вывел Обидовича из себя. Он начал стрелять по тому месту, где упал пограничник, и стрелял до тех пор, пока сухой стук бойка не напомнил ему, что кончилась обойма.

Его поразила царившая вокруг тишина. Только теперь он понял, что пограничник уже не стреляет. Заросли напротив стояли неподвижно.

«На сей раз я, кажется, действительно заставил его замолчать…»

Его обуяло звериное желание немедленного бегства. И все же он подавил в себе это желание. Наученный опытом, он решил вначале убедиться. Сняв с головы шляпу, он надел ее на сломанную ветку и поднял осторожно вверх.

Но вокруг царила тишина, только где-то позади упорно стучал в ствол сосны дятел….

Дорога была свободна. И все же на всякий случай он решил зарядить пистолет. Осторожность никогда не мешает. Он полез за патронами и тут же выругался: «Болван! Стрелял до последнего патрона!» Некоторое время он держал в руке ставший бесполезным пистолет, затем швырнул его в кусты. Это даже доставило ему облегчение. Пистолет он считал в своем деле инструментом лишь крайней необходимости. Стрельба, по его мнению, не была истинным методом действия для шпиона. Однако на сей раз она уже выполнила свое жестокое назначение: убрала с дороги препятствие. Он свободен… еще свободен… У него есть еще драгоценные полчаса. Вряд ли, услышав стрельбу, поднятый по тревоге патруль окажется здесь раньше. У него еще полчаса времени! Это страшно мало и одновременно много.

В его положении каждая секунда имела значение, каждая секунда ценилась на вес золота. Он взглянул на часы: четыре семнадцать. Значит, все, что произошло с момента столкновения с патрулем, длилось лишь семь минут. Да… еще есть шансы. Поезд, конечно, теперь отпадает. Станции будут оцеплены, пассажиров будут проверять. Слишком большой риск. Но и этот момент был предусмотрен в операции: Кайзер приготовил ему явочную квартиру, куда можно добраться на лошадях меньше чем за два часа. На одной из полевых дорог в условленном месте его ожидали запряженная двумя лошадьми повозка с провожатым, новые документы и комплект одежды. В роли крестьянина он должен был доехать до Трокова, якобы на скупочный пункт.

Все это моментально вспомнилось. Он быстро вскочил на ноги.

И вдруг рядом с собой услышал незнакомый, низкий, грудной голос. Голос как будто бы близкий, но вместе с тем приглушенный и усталый, похожий на тяжелый шепот старого человека:

– Стой! Не шевелиться!

Впервые по его телу пробежала дрожь. Стремительно обернулся: в пяти, может быть, шести шагах от себя увидел он на срубленном дереве дуло автомата.

Никогда в жизни ни одна вещь не казалась ему такой отвратительной, как это серое дуло в своей дырявой оправе. Состояние растерянности у Обидовича продолжалось не более секунды. Хорошо тренированный инстинкт самозащиты среагировал моментально. Обидович упал, чтобы откатиться на несколько метров в сторону и скрыться за поворотом. Но две пули из автомата, скользнувшие по листьям, прижали его к земле.

Было бы явным безумием в этих условиях отважиться на какое-либо движение. Он представил себе свою спину, изрешеченную свинцом, и всякое желание бежать у него пропало.

Он лежал, распластавшись на животе, безоружный и ошеломленный, и от бешенства кусал себе пальцы… Конец! Через минуту к нему подойдет пограничник и поведет на заставу. Он потрогал спрятанную на груди стеклянную ампулу. Однако одеревеневшие пальцы не хотели слушаться. Нет… еще не сейчас… Ему говорили: «…в последнюю минуту». Он никак не мог примириться с мыслью, что это была последняя минута его жизни. Нет, он погибнет иначе. Когда пограничник подойдет, он бросится на него и даст свой последний бой. Да, время еще есть. Однако секунды уплывали, а пограничник не подходил. А как только Обидович осмелился поднять немного голову, послышался все тот же грудной, приглушенный, повелительный голос:

– Лежать! Не шевелиться!

Кто был этот человек? Вряд ли здесь мог очутиться третий пограничник. Вероятнее всего, это тот самый «ян» незаметно подкрался к нему и застал его врасплох… Но этот голос, это странное поведение…

Обидович лежал, прижавшись к земле, а в его голове лихорадочно проносились самые нелепые мысли. Сначала он решил, что пограничник хочет ликвидировать его на месте, но сразу же отбросил эту мысль. Если бы он хотел это сделать, то сделал бы давно. И вообще у них так не заведено. Они охотнее берут живьем.

Потом он подумал, что, наверное, пограничник ждет еще кого-нибудь, а может быть, ему просто нельзя покидать этот пост. Нет, все это ерунда. Здесь, должно быть, что-то другое. Возможно, у них какой-то новый метод – очень простой, но пока неизвестный Обидовичу.

По его телу второй раз пробежала дрожь.

Не может быть, чтобы он так глупо погиб! Он не хотел, не мог в это поверить. Он родился под счастливой звездой. Его ждет великолепное будущее. Такого мнения были о нем полковник Фабиан и доктор Липинский – люди, которым полностью доверяла великая атлантическая держава и которые считались специалистами в этих делах. Во время последней встречи во Франкфурте доктор Липинский в дружеской, интимной беседе дал ему ясно понять: «Вы будете играть ведущую роль в будущей организации свободного мира…» А полковник Фабиан на банкете в казино в Аугсбурге, вспоминая о его успехах, сердечно пожал ему при всех руку и сказал: «У вас есть все данные, чтобы стать современным героем Запада. Я вижу в вас польского Лоуренса…»

Обидович смотрел то на темную, сплошную стену папоротника, то на высокие сосны, как бы удивляясь их спокойствию. Он слышал стук дятла, посвистывание скворцов, и ему казалось, что он поддался какому-то ужасному обману, что не было никакой стрельбы и что около него нет никакого пограничника. Он поднял голову, но сейчас же поспешно опустил ее. Нет, это не обман. Отвратительное, в дырчатом кожухе дуло автомата все еще глядит из-за дерева.

Такое унижение! Какой-то щенок держит его на мушке, а драгоценные минуты бегут неумолимо. Он возненавидел себя за этот страх, который прижал его к земле и заставляет лежать…

«Вы феномен воли…» Он видит выпуклые глаза Липинского, которые с восхищением смотрят на него из-под роговых очков. Это правда. Он всегда находил выход из любой ситуации. Семь раз пересекал границу. Семь раз обманывал этих «янов» в зеленых фуражках. Правда и то, что он никогда не лежал еще, распластавшись на земле, как жаба, и никогда не видел нацеленного в лоб автомата.

Да, обстановка складывается не особенно благоприятно. Но, черт возьми, ведь существует же какая-то разница между прижавшейся к земле жабой и Обидовичем?

Надо найти в себе мужество и рискнуть. Но риск будет огромный, а шансов почти никаких. Он стиснул в бессильной злобе кулаки. Пот выступил на лбу. Нет, не стоит отчаиваться! Слишком рано усомнился он в себе.

«…Не удивляйтесь, если вы встретите там весьма квалифицированных охотников за шпионами, помните, что существует еще превосходство в интеллекте и превосходство воли. Короче говоря, вы будете иметь там дело с деревенскими «янами», вы, офицер разведки! Бесспорно, это будут «яны», хорошо знающие свою специальность, овладевшие определенными навыками, но вы понимаете… – Обидович вспомнил выразительный жест руки доктора Липинского, – …между вами и ними существует огромная разница, как между любителем и профессиональным артистом, между колесиками механизма и живым, пытливым умом, разница, которую невозможно измерить. Поэтому победа будет на вашей стороне, и вы всегда сможете изменить в свою пользу любую ситуацию, казалось бы, неблагоприятную и безнадежную».

Липинский был прав. Обидович это хорошо понимал. Обстановка требует от него сейчас подвига. Он должен решиться на героический поступок, сделать из этого обыкновенного случая событие, которое отметит история, иначе погибнешь как рядовой шпион. Другого выхода нет. Нужно заставить работать все мозговые клетки и обдумать все хладнокровно. Кажется, он до сих пор не допустил ни одной ошибки и с самого начала хорошо сыграл эту необыкновенно трудную роль. Любому ясно, что невозможно бороться шестизарядным пистолетом против автоматов. Однако он сделал, кажется, все, что нужно было сделать. Сейчас он почти уверен в том, что ситуация складывается так, как он задумал, и он по-прежнему остается хозяином положения. Даже это бездеятельное лежание в течение последних минут является с его стороны сознательным, хорошо продуманным действием, преследующим цель усыпить бдительность «яна».

Он опять почувствовал уверенность в своих силах. Смелый, дерзкий план моментально созрел в его голове. Он совершит необыкновенный, беспрецедентный подвиг. Сначала одно, только одно пробное движение. Он немного привстал на руках. Повернул голову. Увидел дуло автомата, и ему опять стало не по себе. Казалось, он отчетливо услышал лязг железа. Застыл в неподвижности. Нет, это треснула ветка. Итак, пора! Он начал медленно поворачиваться на сто восемьдесят градусов. Ему чудилось, что каждое его движение вызывает ужасный шум. Замер на минуту, прислушался. Но тот не реагировал.

Он чувствовал, как кровь начала пульсировать у него в висках, бешено застучало сердце. Огромным напряжением воли он удержал себя на месте. Ему не давала покоя мысль вскочить и побежать куда глаза глядят, подальше от этого отвратительного дула.

Но он знал, что это не выход. Выход был только один-единственный…

Обидович подавил в себе волнение и, как змея, начал ползти через папоротники к пограничнику. Иногда он закрывал глаза, стискивал зубы, ему казалось, что он уже чувствует горячий ожог от пули, раскалывающей череп. Но он упорно полз, потный и задыхающийся, то пугаясь, то удивляясь, полз навстречу нацеленному на него дулу автомата. Он знал, что никто и никогда не поверит ему, что он мог совершить что-либо подобное, да, впрочем, он и сам не поверил бы. Каждое мгновение он ждал услышать резкий окрик «Стой!» или просто автоматную очередь, но ничто не нарушало тишину. Странно! Зазевался глупый «ян» или уснул?

Уже близко. Из-за папоротника показался черный ствол, на котором лежал автомат. Уже отчетливо видна склонившаяся голова пограничника, как бы задумавшегося над серым дулом автомата… План вступал в завершающую стадию. Спасение приобретало реальные очертания. Ну, теперь последний акт…

Обидович молниеносно вскочил и всем телом обрушился на пограничника. Но почему-то не встретил сопротивления. Парень лежал неподвижно, как колода. Узкой полоской ото рта чернела запекшаяся кровь… Обидович остолбенел: он понял, что наносил удары по трупу…

Сначала его охватил страх, потом стыд и, наконец, безграничное бешенство.

«Коварная собака! Он, наверное, получил свое еще там, в зарослях, но дополз сюда… И подло обманул. Столько времени потерял из-за него! Столько времени!»

Он схватил автомат и в отчаянии бросился в сосновый лес, на запад.

На повороте шоссе до него донесся шум моторов. Обидовичу показалось, что слышен и лай собак. Он кинулся в другую сторону, но в просеке на расстоянии менее полукилометра увидел цепь зеленых мундиров…

Поздно, теперь слишком поздно! Слезы бессилия, обиды и злобы навернулись на глаза. В отчаянии он повернул назад. Труп неподвижно лежавшего пограничника снова привел его в бешенство: «Коварная собака! До безрассудства упрямая, какая-то нечеловечески преданная… Верная до самого конца…»

В приступе ненависти он начал топтать и избивать окровавленное тело.

«Из-за этого «яна»… из-за этого деревенского «яна» гибнет польский Лоуренс!»

А когда, наклонившись к земле, он нажал на спуск автомата, чтобы покончить с собой, боек возвратился на место мягко и бесшумно: в автомате не было ни одного патрона. Он зарыдал от унижения и бросился в заросли.

Когда его вытащили оттуда, он был уже мертв. При нем обнаружили все необходимое, кроме маленькой стеклянной ампулы…

Перевод В. Светлова.

Тадеуш Новак

ПИСЬМО

С той поры запах клевера напоминал мне о свадьбе. Я выгребал его из сарая охапками, засохшие головки еще источали мед и молоко. Охапки клевера я бросал лошадям, а потом еще подсыпал им сечки с овсом, несколько початков кукурузы и пару горстей нарубленной свеклы. Я хотел, чтобы к весне лошади мои лоснились. Весной должна была быть наша свадьба.

Когда я выгребал из сарая клевер, мне казалось, что вот-вот я докопаюсь до скрытых где-то в глубине музыкантов. Стоило из клевера вывалиться яблоку-падалице, а мне уже слышались звуки контрабаса и скрипки. Я был уверен, что музыканты приходят на свадьбы, выбираясь из-под высохшего клевера. Но из клевера не отзывался даже сверчок.

В конюшне я подходил к годовалому жеребенку и, почесывая у него за ухом, шептал: «А знаешь ли ты, балбес, что я женюсь? Не тряси головой, откуда тебе это знать? Молокосос ты, молоком еще пахнешь».

Об этом же я говорил и с собакой. Она махала хвостом и лизала мне руку. Скоро почти вся живность в доме знала о моей женитьбе.

Только мать ничего не знала. Я не раз подходил к ней, чтобы заговорить об этом, но, взглянув ей в глаза, проходил мимо: в сени, в чулан, в комнату. Мать ждала письма от отца. С самого сочельника он не давал о себе знать. Матери казалось, что письмо это уже в пути – может, в каком-нибудь уездном городишке, а может, даже и в Кракове. Мне не хотелось нарушать ее далекие радужные надежды. Я вместе с ней ждал письма. Все чаще сидел с ней у окна и гнал, гнал за лесом почтовых лошадей в хлопьях пота и снега.

Только в марте пришел к нам почтальон. На радостях я угостил его стаканчиком отцовского рома. Мать нетерпеливо разорвала конверт. Ничего не случилось. Отец был здоров. Он только перешел с завода на бойню. Работа у него теперь была легче и выгоднее. Обещал осенью вернуться к нам.

И снова мать надела бусы, праздничную шаль, красные сапожки и села у окна. Штопала, пряла льняную кудель. Пела. Я подошел к ней. Погладил ее по голове. Она прижалась ко мне.

– Мама.

– Разве я не говорила, что отец приедет? Я так боялась, не случилось ли с ним чего. Мне все снилось, что под гору с усадьбы катился высокий воз с сеном, притянутым жердиной. Вдруг сено загорелось сзади. А воз с пригорка катится прямо на хлев. Отец хочет соскочить с горящего воза, но зацепляется ногой за жердь. Падает в горящее сено. Кричит. Я до сих пор слышу его крик. Кони перепугались, понесли. Тут я проснулась. Теперь-то ясно, что сон был к счастью. Это отец спешит к нам. Домой.

– Мама.

– Знаешь, сынок, когда отец приедет, мы купим то поле за старой мельницей. Ты уже большой, небось за девушками бегаешь. Ладно, не отпирайся. Я видела тебя у костела. Глаза пялил вовсю. Так вот, когда мы купим поле за мельницей, мы с отцом останемся в нашей развалюхе, а тебе поставим каменный дом под шифером. И девушку тебе подыщем, какая приглянется.

– Спасибо, мама. Ты добрая. Но я не хочу вашей девушки, мне уже давно одна приглянулась. Она живет в той деревне, за рекой. Если хочешь, я привезу ее к нам в воскресенье. Увидишь, она тебе понравится. Она не такая, как все. Правда, мама, совсем не такая.

– Из той деревни, говоришь? Но оттуда еще никто из наших не брал жену. Это чужое племя. Дикое. На свадьбы они приходят с ножами. На ярмарках дерутся насмерть. Рубятся топорами из-за всякого пустяка. Не ходи туда. Еще покалечат тебя. Могут даже убить.

– Тоже скажешь. Убить. Я уж год туда хожу, и ничего со мной не случилось. Да я там всех парней знаю. Они меня пальцем не тронут. Всем известно, что это моя девушка. Попробовали бы только! Да я их в реку побросаю! Пожгу всех дотла!

– Ты дикарь. Такой же, как отец. Помню, как он дрался за меня в корчме с органистовым сыном. Вот послушай. Сидим мы себе с отцом за столом и потягиваем яблочную. Вдруг в дверях с веткой над головой, обвешанной яблоками и шелковыми лентами, появляется сын нашего органиста. Он был шафером у старостихиной дочки. Увидел нас за столом, отпихнул дружку, ветку сунул в руку свадебному старосте – и к отцу. Я оцепенела. А отец хоть бы что. Встал с лавки, положил мне левую руку на плечо, а правой перехватил кулак органистового сына. Сгреб его за суконный воротник и поднял под потолок. Органистик дрыгал ногами в лакированных сапожках, дергался, но отец держал его крепко. А потом отец как гаркнет! Люди расступились, к стенам прижались. А он прошел между ними, высоко неся несчастного. Вышел с ним на улицу, оглянулся вокруг, видно, что-то затевая. И вдруг, все еще держа бедолагу за шиворот, начал хохотать. Меня тоже разобрал смех. Хохотали все, кто был у корчмы. А перед корчмой, помнишь, глубокий пруд. В этом-то году он почти высох, но тогда там было по шейку. Купали в нем коней, замачивали коноплю. Отец, все еще с органистовым сыном над головой, подошел к пруду. А берег пруда был обрывистый. Отец стал над прудом, поднял парня еще выше да как бросит его в воду! «Плыви, – кричит, – божья дудка, плыви, раз драться не умеешь!» А тот, в черном сюртуке и в белой рубахе, с галстуком, расфуфыренный, как барич, все барахтался и не мог вылезти. Лакированные сапожки увязли в тине, то одну ногу вытащит, то другую, а соединить их никак не может. Чистый балаган!

Мать разговорилась вовсю. Кончила рассказывать об органистовом сыне, начала о мельнике. Но я не прерывал ее. Не хотел ее обидеть.

– И ты точно такой же. Точка в точку. И похож на старого. Но я-то была из нашей деревни. А тебя понесло к этим нехристям. Уж не сватался ли?

– А как же. Сразу после Нового года.

– Господи! Видано ли это! Мать, отец, братья в глаза девки не видели, а он уже почти женился. И какое приданое дадут за твоей зазнобой, еще неизвестно. Вот что, кавалер. Приедет отец, с ним и поговоришь. Без согласия отца не смей даже думать о свадьбе.

У меня потемнело в глазах. Клевер сразу утратил свадебный запах меда. Теперь казалось, что, придя за сеном, я выгребу из-под клевера не бравых музыкантов, а хромоногих инвалидов. Осень. Отец приедет только осенью. А до этого кто-нибудь может прийти за ней в эту чужую деревню, связать ее веревкой, забросить за плечи, как сноп сена, и унести с собой – в Краков, за Дунай. Но я знал, мать не уступит. Я посмотрел ей в глаза. И в их миртовой глубине увидел молоденького отца в свадебном сюртуке, снимающего мать с брички и осторожно ставящего ее на высокое крыльцо. Над головой отца мать держала ветку, всю в яблоках и шелковых лентах.

Я поцеловал матери руку и выбежал в сад. На деревьях верещали скворцы. Из-под стрехи сарая я собрал остатки талого снега и стал бросать снежками в скворцов. В саду стихло. Около деревянной будки вертелся наш пес. Он вилял хвостом, лаял. Я запустил в него гнилым яблоком, оклеванным скворцами. Пес, скуля, исчез в будке. Я оглянулся вокруг. Рядом, как назло, не было ни кота, ни петуха, вышагивающего по плетню. Даже мои сизари улетели с крыши.

Это еще больше раздосадовало меня. Я теребил соломенную перевязь на яблонях, раскидывал прелую солому по саду. И когда сад уже был похож на огромные ясли для лошадей, я запыхался, весь взмок. Это меня обрадовало. Я подошел к сараю и сел на тающий снег. Мне хотелось заболеть. Умереть. Я представил себе, что лежу в постели под периной, а ко мне приходят мать, братья, приятели. Приносят мне яблоки, мед в сотах. Мать даже подает тушеного голубя в эмалированной миске с тремя васильками на дне. А я – никакого внимания. Яблоки велю ссыпать себе в изголовье, мед положить рядом на скамью, а тушеного голубя даже и не замечаю. А когда все начинают плакать, я велю братьям привести из конюшни моего Гнедка с белой звездой на лбу. Соли велю себе насыпать на обе ладони. Подношу соль к мохнатым губам Гнедка. А он выбирает соль по зернышку, подрагивают мохнатые губы над желтыми зубами. И вылизывает дочиста мои руки. А когда он перестает лизать, все уже знают, что я уехал на нем в ту чужую деревню, где живет моя девушка с маленькой ласочкой на плече.

Я почувствовал, как меня охватывает озноб, вздрогнул. Поднял голову, взглянул на небо сквозь мелкие веточки. Как бы оправленная в них, стояла вечерняя звезда.

Я протер глаза. Вокруг звезды, казалось, мелом очерчен круг. За этим кругом стояли мои сверстники, одетые в военную форму. Вот они вытягивают из ножен штыки, надевают их на ружья. Бегут. Вонзили штыки в звезду. Звезда все темнеет и темнеет. Это уже не звезда, это стрелковая цепь движется по небу, это парни из той деревни, одетые в солдатские мундиры.

Парни падают за меловой круг. На небе, тут же над горизонтом, загорается вторая звезда. Она тоже вписана в меловой круг. Мои сверстники уже бегут в ее сторону, колют ее штыками. Звезда темнеет, разрастается в стрелковую цепь. Когда заблестела третья звезда, из-под нее выехала конница. Она неслась галопом, выстраиваясь полукругом. Ее вел тот самый всадник, который прошлой осенью дал мне деревянный лук. Над головой его голубела сабля. Горизонт был заляпан фиолетовыми мазками. Конница въехала в меловой круг. В звезду. Всадники приподнялись в седлах. Вдоль конских грив вытянулись сабли. Золотой песок, меловая пыль, конское ржанье и засохшие листья посыпались вниз… Это на сад опустилась запоздалая стая ворон.

Я закричал. Стал бросать в них смерзшимся снегом. Вороны улетели. Над садом в желтой листве стояла вечерняя звезда. Ах, это та самая звезда, под которой каждый год зеленели луга, первыми листочками трепетали березы.

Я начал собирать разбросанную по саду солому. Охапками сносил ее к сараю. Около будки вертелся пес. Лаял. Я подошел к нему и через плетень погладил его по треугольному лбу. Он взглянул на меня. В его зрачках зеленели калиновые листочки.

В апреле, когда с вечерней звезды падают зеленые листья, приехали к нам Магдуся и вдова. Я привез их на соседской бричке. Магдуся и вдова были одеты празднично, почти как на свадьбу. На мне по этому случаю был отцовский суконный костюм. Когда мы переправлялись на пароме через реку, перевозчики, заметив, что каждая пряжка на упряжи отполирована до блеска, поздравляли нас, как молодоженов. Я принимал их поздравления, краснея до ушей. Угощал их махоркой. Когда мы съезжали с парома, перевозчики пели песню о рутовом венке.

На крыльце стояла мать. Я выскочил из брички. Помог сойти вдове и Магдусе. Мать подошла к нам, расцеловалась со вдовой. Магдуся поцеловала маме руку. Через минуту они, смеясь, шли втроем через палисадник к дому. Держа за поводья разгоряченных лошадей, я видел, как мама отстала на шаг. Я улыбнулся. Не забыла о ласочке на плече моей девушки! Когда все поднимались на крыльцо, мама обернулась и кивнула мне головой. От радости я расцеловал лошадей в морды.

До поздней ночи сидели мы в горнице. Договорились, что оглашение сделаем, когда приедет отец. Мне не терпелось объявить это теперь же, но вдова хотела, чтобы мой отец поцеловал ее дочь прежде, чем назовет ее снохой.

Приближалось время отъезда. Мать вынула из сундука три нитки бус и подарила Магдусе.

– Это тебе, дочка. Самая большая нитка – Павлик твой. Средняя – ты сама. Самая маленькая – ваш сынок.

Обратно мы ехали через всю деревню, белую от цветущих деревьев. Казалось мне, что меж деревьев то и дело вспыхивают лампадки, что кто-то склоняется над ними со словами: «…ваш сынок…» Из поднявшихся хлебов на дорогу выбегали перепелки и вспархивали, испуганные. Лошадей, дорогу, хлеба осыпали их перья. На этих перьях будет спать наш сынок. Когда мы плыли на пароме, по воде резвились рыбы. Он будет говорить «мама», «папа», рыбонька наша, наш сынок… Я еще крепче обнял сидящую рядом со мной Магдусю.

На следующий день я написал отцу. Вернее, записывал, что мне диктовала мать. Я хотел написать сам, но быстро понял, что каждое второе слово в письме будет «Магдуся».

Отправил письмо и совсем успокоился. Перестал чуть что драть за уши пса, не дергал за хвост кота, не кидался камнями в птиц на деревьях. Но теперь я каждое утро бросал в разбитую вазочку горошину. Я подсчитал, что ответ от отца придет, когда в вазочке будет сто горошин.

Вначале я не заглядывал в вазочку. И так помнил, сколько там горошин. Но, когда дно ее стало от них совсем белым, мне показалось, что я ошибся. С тех пор я забирался с вазочкой в сарай и здесь, тайком от матери, еще раз пересчитывал горошины. Когда до сотни оставалось уже совсем немного, я стал пересчитывать их по нескольку раз. Я даже нарочно обманывал себя: внушал себе, что утром забыл бросить горошину. В полдень, когда мать уходила доить коров, я бросал еще одну горошину. Через две недели в вазочке было ровно сто горошин. Но письмо не приходило. Я ждал несколько дней. Письмо не приходило. Я забеспокоился, что все испортил, бросая в вазочку по две горошины в день, и решил это исправить. Теперь каждое утро я доставал по одной горошине. Письмо не приходило. Я начал вынимать по три, по четыре горошинки в день. Вскоре вазочка была пуста. Письмо не приходило. Я схватил вазочку, выбежал с ней во двор, закинул ее в крапиву. Письмо не приходило.

Перевод В. Воровской.

Марек Новаковский

СТУДЕНАЯ ВОДА

Весь наш отдел переживал. Вообще все проектное бюро… Чтобы рассказать об этом печальном случае, нужно начать с некоторых отступлений. Так вот: наш директор давно симпатизировал этой Мариоле из машиносчетной. Если случалась командировка или совещание в Объединении, они часто ездили вместе. Короче, романчик. Они даже не очень таились. Жена директора и та подозревала: заявится, бывало, ни с того ни с сего к нам в контору, но ни разу их вдвоем не застукала. А Мариола красивая из себя бабенка, молодая и эффектная. Тогда по нашему проекту строили зону отдыха на берегу озера, в ста километрах от Ольштына. Директор с Мариолой уже два раза туда выезжали – на авторский надзор. Очень это место Мариоле нравилось. Так что решили съездить в третий раз. А надо признаться, эти надзоры – отличная штука, всегда есть причина прокатиться по воеводству. На этот раз с директором и Мариолой должен был ехать на озеро инженер Бартковяк, автор проекта той зоны отдыха.

Накануне отъезда зашел у нас разговор насчет рыбной ловли. В нашей организации много завзятых рыбаков, которые каждую субботу ездят на рыбалку. Оказалось, что у чертежника Новицкого есть новый спиннинг: сестра из Канады прислала в подарок. Новицкий рыболовством вовсе не увлекается, и спиннинг ему ни к чему. А Бартковяк записной рыбак, у него глаза разгорелись. Торговались долго. Заело у них. Новицкий просил сто пятьдесят злотых, Бартковяк давал сто двадцать. Уж Бартковяк пошел было ни с чем. Новицкий его вернул с порога.

– Отдам за сто двадцать, – говорит, – если поставишь четвертинку… – На том и сговорились. Новицкий скатал домой и привез спиннинг. После работы пошли в ресторан «Шехеразада». Есть такое уютное местечко неподалеку от нашей конторы, мы всегда туда ходим. Конечно, одной четвертинкой не обошлось. Сначала поставил Бартковяк, потом Новицкий, и так до поздней ночи обновляли бутылки, а счет вышел по крайней мере на три спиннинга.