Текст книги "Польский рассказ"

Автор книги: Ян Парандовский

Соавторы: Войцех Жукровский,Ст. Зелинский,Тадеуш Боровский,Эдвард Стахура,Мариан Пилот,Адольф Рудницкий,Марек Новаковский,Владислав Махеек,Юзеф Мортон,Юзеф Ленарт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 26 страниц)

– Они у нас все на виду, пижоны эти. В понедельник сотрудник наш заприметил, что в клубе на вокзале новое лицо появилось, эта вот, значит, молодая гражданочка, а тот жеребец лягушастый, извините, значит, Красавец Вальдек… – спешно поправился он, увидев, как вздрогнула учительница, – уж тут как тут и разговор с ней заводит.

– Скажи, Антоська, скажи, зачем?.. – шептала Плотникувна, не выпуская девочку из объятий, радуясь ее теплу, хотя, возможно, то была и лихорадка.

– А потом уж донесли, что Красавец Вальдек снова в клубе, а девицы след простыл. Упорхнула.

Плотникувна почувствовала, как хрупкое тело Антоськи напряглось, словно протестуя. Обе молчали, ожидая, пока останутся наедине.

– Уж мы их всех, сутенеров этих, за ушко да на солнышко. Надо только порыскать как следует. Еще один девчонку ночевать сманивал. Что он тебе посулил, трепач этакий?

– Очень вам благодарна. Я и не предполагала, что милиция так четко… Видите, как она устала, – заговорила Алиса скороговоркой, удивляясь и темпу и тону собственной речи. Благодетель оказался настырным, как дать ему понять, чтобы он ушел, и при этом не обидеть? Они ведь и вправду превосходно провели операцию. – Я утром специально приду в отделение поблагодарить, – она смотрит на дверь, стараясь внушить милиционеру намерение уйти. Алиса Плотникувна верит в телепатию, а гипнотическое воздействие неоднократно практиковала с кафедры, трезво его оценивая; результаты бывали разные, нередко весьма жалкие. На этот раз, однако, страж порядка, кажется, поддался чужой воле. Он встал наконец, лихо щелкнул каблуками. С Антоськой попрощался с многозначительной улыбкой, видно, и ему она приглянулась: статная, созревшая, и эти ее глаза, к которым Алиса часто присматривалась с кафедры. Глаза Антоськи – серые, большие, влажные, вечно удивленные – ее несчастье.

– Еле на ногах держишься, – начала Плотникувна, когда они остались одни. Непринужденный, деловитый тон, пожалуй, более всего подходит в этой сложной ситуации. Никаких серьезных замечаний. Никаких менторских ноток. А сердечности, к счастью, занимать не приходится.

– Ужинать не пойдем. У меня печенье есть, яблоки. Хочешь? Я принесу тебе снизу лимонада, а ты умойся и спать, быстро спать! – Антоська как манекен, позволяет делать с собой все, что угодно, даже взгляд не отводит, тупо уставилась в одну точку и молчит.

– На что ты надеялась, девочка? – спрашивает Плотникувна, когда обе они уже лежат в постелях; она гасит верхний свет и в полумраке ждет ответа. – Почему убежала, ни слова никому не сказав?

Ей пришлось три раза повторить свой вопрос.

– Не хочу, чтоб меня выгнали. Уж лучше сама… – прошептала Антоська. – Я работу искала.

– Но почему именно здесь? На краю света? Или ты знаешь тут кого-нибудь?

– Нет. Прочитала объявление в газете. Приехала и…

Не спрашивать, главное – удержаться от вопроса, что значит это внезапно оборванное «и». Какие испытания и падения оставили в ней след, что скрывается за этим низким, наморщенным сейчас, упрямым лбом? Что он ей сделал? Чего хотел? Красавец Вальдек. Как она должна была это пережить? В воображении учительницы назойливой чередой теснятся персонажи последних сорока восьми часов. Снова Бетти Буп, пляшущая на волосатой груди. Дерзкий Алёсь, которого можно вылечить от гриппа только компрессом – молодым телом; грудастая Веронка с вызывающим взглядом, лениво облокотившаяся о никелированный край буфета; кислые пивные испарения, жужжание ламп дневного света и большая карта города – в нее воткнуты шпильки с цветными головками альфонсов. Бррр, альфонс, почему их так называют? Что-то скользкое есть в самом звучании этого слова. Плотникувна знает – теперь она не сможет без отвращения вспоминать об испанских Бурбонах. Альфонс, сутенер – неизвестно, что лучше. Что он мог сделать этой девочке? Знал ли, что она?.. Лягушастый жеребец, брр! И почему такие словечки вцепляются в память, как клещи? Она жаждет избавиться от него, а лягушастый жеребец тут как тут; ржет, квакает, покачивается на тонких ножках, хохочет над Алисой до упаду.

Она снова вздрогнула, опасаясь, не лихорадка ли это. Может, тоже грипп? Аспирину, перину… брр! Она протянула руку, положила ладонь на лоб девочки, спящей рядом первым глубоким сном. От прикосновения Антоська вздрогнула, с наслаждением свернулась по-кошачьи калачиком, потом жалобно вздохнула, тихонько, трогательно, как обиженный ребенок, а учительница погасила свою лампу в полном сознании того, что хоть иголка в стоге сена и найдена, это ровным счетом ничего не упростило. Суть дела, связь явлений теперь еще более запутаны, чем в начале этой истории. Только в сказках все быстро и бесповоротно кончается по мановению волшебной палочки. Истории человеческие тянутся годами. Гордая девочка доверчиво уснула, радуясь тому, что бунт оказался напрасным и быстро догорел, а ведь ее хождение по мукам только начинается. Плотникувна вспоминает свою молодость, однообразную, пахнущую здоровым запахом простого мыла, и суровую – суровостью холщового белья. Засыпая, она чувствует вовсе не удовлетворение оттого, что вопреки всему одержала победу в незнакомом ей диковинном, мрачном мире туч, а лишь отупляющую, безмерную усталость. Усталость способна заглушить любую радость.

Сперва было вроде бы свободно. Но на третьей остановке купе заполнилось до предела, а от Вроцлава люди уже стояли в проходе.

Антоська послушно берет журналы, торопливо листает их, задерживая взгляд лишь на фотографиях. Плотникувна тайком наблюдает за ней. Девочка подобна автомату: да, нет, спасибо… «Все поверхностно, никакого намека на глубину», – вздыхает учительница. Уж лучше бы рыдания, жалобы, чем такое равнодушие. А может, это результат травмы? Упряталась в защитную скорлупу, которая позже лопнет?

Мерный стук колес усыпляет девочку. Она клюет носом над «Пшекруем», веки ее слипаются. Хорошо, что они сели у окна. Когда голова Антоськи припала к пальто, Плотникувна, собирая рассыпанные страницы журнала, внимательно вгляделась в ее худое лицо. Верно, несколько дней не спала. А может, у нее потребность от всего отгородиться сном? На осунувшиеся щеки словно бы вернулась тень румянца.

Учительница чувствует острое любопытство. Любит ли хоть она его? И вообще, кто он, тот человек? Как она познакомилась с ним? Кто-то должен обо всем ее расспросить. Мать, классный руководитель Копацкий, а может, она, Алиса, коль скоро ей поручили отыскать девочку. Но стоит ли спрашивать? Пожалуй, да. Надо же направить эту жизнь на истинный путь. Хотя бы ради ребенка. А если Антоська замкнется и ничего не скажет?

В уши упрямо лезет чужой разговор, до странности легко липнет к мыслям Плотникувны. До сих пор она не обращала внимания на эти голоса – резонерствующий и задиристый. Оба неприятные, в тоне злоба, бессердечие. Отдельные слова звучат так, словно бы и она участвует в этом разговоре.

Алиса прислушалась.

– Я, значит, и говорю старухе: «Ну что, мол, порешила?» А она: «Пусть сама беспокоится. У меня своих забот полон рот».

– А молодуха-то, молодуха?

Полнотелая баба поудобней уселась на лавке, сильно потеснив Плотникувну.

– Да кого из них это трогает? Что ей? Подкинет младенца, кому ни попадя, лишь бы снова свободу заполучить.

– Я вот думаю: кто их этому обучает?

– Не волнуйтесь, в роддоме всему обучат. Как положат девчонку в одну палату с такими, кто сквозь огонь и воду и медные трубы прошел, сразу просветится. Так-то.

Плотникувна вдруг почувствовала, что в купе тесно и невыносимо душно. Сердце бьется громко и неровно, на душе тревога. Удивительно, что Антоська все еще спит. Тем более что в дверях купе трое мужчин тоже завели громкий разговор. Один из них, закурив сигарету, принялся в упор разглядывать девушку. Понизив голос, он бросает приятелям какое-то циничное замечание, вызвавшее смех. Теперь все они уставились на Антоську. Неужели то видно по лицу? Чепуха. Просто уставшая девочка прислонилась к оконной раме, и грудь распирает блузку. И грудь-то у нее совсем небольшая. Плотникувна ерзает на лавке, ей хочется встать, прикрыть девочку пальто. Нельзя, совсем засмеют. Значит, разбудить? Опять водоворот, уже знакомый ей по прошлым дням. Нигде нет спокойствия человеку от этих вездесущих фурий. До сих пор они не замечали учительницы Плотникувны, вот и хотят теперь взять реванш.

А над самым ее ухом обе бабы продолжают болтать о случаях в родильных домах.

Тревога ее не укрылась от внимания шутников. Теперь на нее обращены насмешливые мужские взгляды, с неизъяснимой наглостью оценивающие мельчайшую подробность. Волна крови ударяет ей в голову, предательски окрашивает щеки. Плотникувна чувствует: ее так же прошибает пот, как в корчме, где позавчера вечером она ожидала лимонада, или как в коридоре гостиницы, где стелется розовый свет Психеи и Эрота.

Через голову соседки настиг ее насмешливый взгляд карих глаз.

В паузе между болтовней двух женщин все перекрывает резкий голос:

– А в такой старой карге тоже есть своя изюминка. Я вам говорю.

– А что, Макс, тебе бы хотелось…

Она знает – говорят о ней, все трое оценивают ее так же, как минутой раньше оценивали Антоську. Она чувствует себя несчастной, одуревшей от жара, пульсирующего в ушах, и пришибленной, потому что наряду с мыслью, что вот сейчас она вскочит с места и крикнет: «Да как вы смеете! Это подлое хамство! Нашли место…» – где-то в глубине души зреет опасение, что она способна на совсем иной шаг. Впервые в жизни она готова сейчас содрать с себя кофточку и завопить как безумная: «Да, да! Карга, старая карга, ягодка перезрелая!»

Немыслимо, чтобы в ней могло пробудиться такое желание! Это же страшно: выходит, первый встречный грубиян с наглым взглядом знает о ней больше, чем она сама! И тут никак не поможет ее способность остро ощущать героическое начало в буднях. Весь героизм испарился, его словно сдуло, как одуванчик.

На счастье, поезд замедляет ход перед станцией, один из мужчин готовится к выходу, и это отвлекает внимание остальных.

– Выспалась? – говорит Алиса девочке, которая вздрогнула и открыла глаза. – Пошли съедим чего-нибудь в вагоне-ресторане. Ты еще никогда в таком вагоне не бывала. – Она обретает естественный тон, радостное возбуждение всегда охватывает ее, когда можно показать молодым что-то интересное, незнакомое. Бодрящее чувство!

В вагоне-ресторане приятно. Все здесь приглушено, приглажено, даже дорога кажется иной: в больших окнах мир шире, просторнее, в нем больше воздуха, места для людей, для мыслей. А главное, маленький столик позволяет обойтись без соседей.

– Ну вот, Антоська, ты отдохнула. Теперь пора и о будущем твоем подумать, – говорит Плотникувна как можно теплей. – Что ты собираешься делать?

Девочка морщит лоб, разглядывает свои пальцы, лежащие на скатерти.

– Теперь ничего не знаю. Не знаю.

– Не дело говоришь. Прежде всего школу не бросай. Через несколько месяцев выпускные экзамены. Ты понимаешь, что теперь это для тебя еще важнее, чем прежде? Надо сдать их.

Девочка упорно молчит. Сжав губы, она производит какие-то трудные расчеты, далекие от Алисы и ее добрых советов.

– Школа тебе пригодится. Что случилось, то случилось. Нельзя губить себя, надо же стать человеком. В школу ходить не будешь, надеюсь, сама это понимаешь. Можешь учиться в интернате, но так, чтобы все сдать. А когда должно быть  т о?

Поезд, грохоча и сотрясаясь на стрелках, минует маленькую станцию. На столе колышутся в гнездах бутылки с фруктовой водой. Антоська нехотя отворачивается к окну, смотрит на убегающие поля.

– После каникул. В сентябре.

– Ну видишь, как раз успеешь. Правда, Антося?

Официант принес тарелки. Заколебался, перевел взгляд с одной клиентки на другую и сперва обслужил Антоську. Плотникувна чутко реагирует на такие мелочи. Неважно, ошибка это или бестактность, – так нельзя было делать. Может, девушка ему приглянулась? А может, он почувствовал, что по ту сторону столика зреет новый человек? Как можно чувствовать такое? «Ешь, Антоська, тебе нужно сил набираться», – приветливо говорит Алиса, а на душе горечь. «Что ж, – заключает она какой-то свой ход мыслей, глядя, как за окном убегают назад шпалеры деревьев, и позволив себе на мгновенье заглянуть в глубь леса, – не в возрасте дело. Сперва он подал женщине. Очень просто – женщине. И ничего больше. Не надо обращать внимания на мелочи, не стоит».

В ее размышлениях нет ни возмущения, ни злости. Она опала с лица, как бы усохла, появилось навязчивое ощущение своей никчемности, но все это принимается с покорностью. Когда официант, принеся компот, попытался исправить свою ошибку, она мягким, но решительным движением отодвинула блюдечко, так чтобы он вынужден был и компот сперва подать Антоське. Никто не проникнет в мысли учительницы Плотникувны, никто не узнает, что в жесте этом наряду с доброжелательностью таится полуосознанное преклонение. Ничто уже не изменит того факта, что девочка, которая лишь начинает свое хождение по мукам, больше принадлежит убегающему за окном миру, чем Алиса, хотя именно она, Алиса, так много знает и может рассказать об этом мире.

– Ну видишь, поела как следует и сразу стала лучше выглядеть.

– Спасибо вам.

– Хорошо, хорошо, Антоська. А теперь скажи мне, девочка, ты уже думала, как быть с ребенком? Надо бы с мамой посоветоваться. Она уже знает.

Девочка ломает пальцы, сухо трещат суставы. Медлит с ответом.

– Отдам людя́м, – тихо говорит она, опустив голову.

– Лю́дям, – привычно поправляет Плотникувна. – Ты это всерьез? Подумай, Антоська. Ведь ребенок же. Твой ребенок.

– Многие хотят детей. Бездетные супруги. Довольны будут, и ему так лучше.

– Ох, Антоська… – шепчет Плотникувна после длительного молчания. Она нервно открывает сумочку и ищет платок – вот оно, самое тяжкое, это куда труднее снести, чем плотоядный и насмешливый взгляд карих глаз в купе, чем равнодушие пышной Веронки в задымленном зале, чем призывные судороги гибкой Бетти Буп. У нее сейчас такое ощущение, словно она возвращается ни с чем, словно напрасными оказались героические усилия догнать, спасти сбившуюся с пути молодость. Осталось спасти лишь видимость. Все прочее пошло прахом…

Удивительное дело, как быстро узнает обо всем молодежь. В учительской шутят иногда, что молодые педагоги перенимают новую моду у своих учениц. То же в более важных делах. Приехав, Плотникувна не успела доложить обо всем директору Дукальскому, а в десятом классе уже обсуждался тот очевидный факт, что Антося Лагода домой не поедет, не то отец прибьет ее насмерть. Это и вправду решено было на последнем педсовете. В класс она ходить не будет, чтобы не деморализовать ребят – потеха, да? – хотя к выпускным ее допустят – вот те крест! Можно даже считать, что аттестат у нее уже в кармане – счастливица! А в Вальбжихе у нее были скандальные похождения, она даже вовлекла в них историчку, эту смешную праведницу Плотникувну, той пришлось вытягивать Антоську – знаете откуда, – аж из… Внимание, Плотва мчится!..

Алиса семенит в класс с охапкой тетрадей под мышкой. Обостренный слух ловит последнюю информацию, сопровождаемую хихиканьем и писком: «Слышали? Плотва Антоське в Вальбжихе мужа раздобыла. Ей-богу! Железно!»

С кафедры смотрит она на лица, ее любимые лица: живые, сонные, смелые, озорные, прыщавые и впервые, контрабандой, припудренные, и, пожалуй, на всех на них видит более или менее скрытое возбуждение. Эти ребята коренятся в жизни сильней, глубже и страшней, чем она.

– Вы жестокие, – говорит Алиса Плотникувна погасшим, глухим голосом, – жестокие, как дети, ведь… Нам сегодня предстоит много пройти, – продолжает она чуть погодя совсем другим тоном, – давайте-ка припомним, как изменил карту Европы Венский конгресс.

Перевод С. Тонконоговой.

Ксаверий Прушинский

ТРУБАЧ В САМАРКАНДЕ

Когда-то он был, как и я, младшим ассистентом кафедры истории права, и его, как и меня, увлекали инкунабулы, пандекты и рескрипты. Каждую зиму белые горностаи снега покрывали ренессансные галереи Вавеля, каждой весной бульвары одевались в зелень, более свежую, чем газоны Грин-парка. Но темные аудитории на Голубиной улице, 20, где со времен Зигмунта Старого помещались университетские кафедры, были всегда одинаково сумрачны, только весной в них становилось еще и сыро. А мы писали трактат за трактатом. Когда он работал над кульменским правом, я начинал свое «Устройство монарших владений на основе «Капитуляриев» Карла Великого». Когда он копался в городском законодательстве королевской Пруссии, я заканчивал исследование о влиянии Монтескье на Конституцию Третьего мая. Мы жили в согласии, ибо нами владели одни и те же научные страсти. Но меня больше притягивал Восток, наши ближайшие восточные соседи – купеческие республики Великого Новгорода и Пскова, Золотая орда, с которой якшался Витольд, крымские Гиреи, с которыми сносились Ягеллоны. Однако в Кракове, да и на Западе мне недоставало ключей к этому таинственному миру. Зато у него к своим темам были все ключи. Так же, как меня притягивал Восток, азиатский и монгольский, его привлекали умеренность, спокойствие, сдержанность и порядок городского средневековья Европы. В Кракове наряду с аристократами дворца под Баранами, Брацкой улицы и Шляха Тарновских, наряду с профессорским миром, где университетские кафедры обычно передавались по наследству, словно должность кастеляна в старой Польше или до недавна политические должности в Англии, существовал еще и более тихий, скромный, но крепкий городской, мещанский мир. Моему другу больше по душе был костел девы Марии, чем кафедральный собор Вавеля, а старые городские дома на Гродзкой улице – чем дворцы. Он вышел из этой среды.

Молодые историки обычно презирают всякие легенды, обряды, народные предания, которые не могут быть подтверждены достоверными документами. Мой друг думал иначе. Он склонен был верить именно народной традиции. Он считал, что простыми людьми она сохраняется лучше, нежели тогда, когда о ней берутся фантазировать так называемые образованные люди. Он считал, что если какая-то версия сохраняется в памяти одного или нескольких людей или в нескольких документах, то она значительно менее достоверна, чем версия, сохраняемая большинством жителей какой-либо деревни, местности или города и затем передаваемая следующим поколениям. Поэтому, когда разгорелся спор о так называемом лайконике, мой друг решительно встал на защиту этой легенды. Мы все знаем историю лайконика, не стоит ее повторять. Достаточно сказать, что кто-то вдруг установил, будто предание, которым так гордится Краков и которое так шумно отмечается из года в год, является скорее всего выдумкой гораздо более позднего происхождения! Ибо ни в каких источниках не обнаружено ни малейшего следа того, что Краков подвергся когда-либо такому нападению татар, о котором говорит предание. Никогда татары не подходили к городу незаметно и так близко, чтобы стало возможным захватить его хитростью и, главное, убить из лука дозорного трубача на башне Мариацкого костела в тот момент, когда он играл хейнал. Точно так же нет и упоминаний о том, что позднее эти татары были якобы разгромлены, а их вождь или князь погиб в бою. Профессора, как известно, не любят легенд, а имеют пристрастие к точности.

Жители Кракова не очень-то были взволнованы этими профессорскими открытиями. Во-первых, потому, что от Кракова графских корон и профессорских тог они были отгорожены крепостной стеной, значительно более древней, чем Флорианские ворота. Во-вторых, потому, что однажды они уже провели яростное и победное сражение в защиту голубей Мариацкого костела. Но мой друг начал ломать копья с доброй дюжиной мудрецов, которые из года в год заседают на скамьях Новой Коллегии, в испарениях нафталина шествующих туда из костела св. Анны в пурпурных, фиолетовых, зеленых и синих тогах. Он напомнил, что мариацкий хейнал некогда играли на башнях городской стены и на одной из этих башен мог быть пронзен стрелой трубач; он доказывал, что в хрониках есть пропуски и неточности; что даже если чего-нибудь и не было в хронике, то ведь в жизни это могло случиться. Дискуссия шла, годы тоже, мой друг, занимаясь другими делами, продолжал защищать свою легенду.

В 1939 году он был призван в армию, на сборы офицеров запаса. Он писал мне откуда-то из Острога: «Знакомлюсь с твоей родной стороной». Вскоре ему пришлось познакомиться с ней поближе. Он оказался в Старобельске, потом в Грязовце, и, наконец, в Ташкенте. За два года скитаний полевой мундир польской армии был изношен, изодран, залатан, но он был овеян славой больше, чем некоторые знамена, никогда не видевшие фронта, а только парады. Мой друг постарел, похудел, но не потерял увлеченности. Он много читал, кое-что писал.

– Плачь, что ты всего этого не видел. Какой монастырь в Козельске! Православное барокко! Как квартирмейстер я объездил всю советскую Среднюю Азию. Это прекрасно! Бухара! Самарканд!

Это был настоящий научный работник. Даже самые остервенелые вши не могли убить в нем страсть. Так же, как Юзеф Чапский не потерял восприимчивости к красоте, краскам, свету и линии, а Броневский к стихам Есенина и Блока. Мы встретились в Тегеране, городе сказок Шехеразады, городе Востока, и сквозь европейскую мишуру, которая так восхищала многих, пробивался и заглядывал в наши окна Восток. Сдержанный разговор шел о Кракове, о профессорах – о Станиславе Эстрайхере, которого уже нет, о Кутшебе, Таубеншлаге, об Адаме Вертулани, о том мире, который куда-то исчез, вымер, рассеялся. Мы прощались. Я должен был зайти к нему вечером. Он сказал: «Когда ты придешь, я расскажу тебе кое-что замечательное…»

Мой друг жил на краю города, у армян… Мы сидели во дворе, под деревьями, одни. Я думал, что он расскажет мне что-нибудь о своих открытиях или наблюдениях, как это бывало раньше, на семинарах на улице Голубиной, 20. Но он начал рассказывать о Самарканде.

– Знаешь, – говорил он, – я должен признаться, что, когда с Волги нас направили туда, я обрадовался. Пейзаж какого-нибудь Янгиюля, например, напоминает прикарпатский. Возможно, ты помнишь старый Беч, примостившийся в горах, замшелый. Не знали мы наших городов! А кроме того, какие там были люди! Может быть, в других местах люди были иные, может быть, будь мы их пленные, они относились бы к нам иначе, но тогда… во всяком случае, о себе я могу сказать, что я рад. Это старая раса, по-своему культурная и цивилизованная. У нее такое же чувство достоинства, как у жителей Марокко и арабов Палестины. Кроме того, мы были для них сыновьями Лехистана. Нет для них никакой Литвы, никакой Чехословакии. Возможно, они не слышали о Голландии, Швейцарии или Испании. Но они слышали о Лехистане. Так, как некогда мы о Турции. После стольких веков остались только хорошие воспоминания. Может быть, когда-нибудь так будет и после нынешних войн. На каждом шагу, в каждом городе то мечеть, то могила напоминали об истории. Нет следов истории в зеленых чащах Коми, нет их за Уралом, небогата и молода история над Волгой. Но там, за Каспийским морем, у границ Персии, история лежит пластами тысячелетий. Весь край – потухший вулкан, который много веков тому назад изливал на мир свою лаву. Тамошние народы – именно такая лава. Разливалась она широко и далеко, неся войну, огонь и мор. Но потеряла силу и остыла. И вот сидят они теперь неподвижно на порогах своих убогих жилищ и ждут неизвестно чего. Даже революция еще не вырвала их из этого оцепенения до конца. Восток. Так вот, нас, поляков, военных, встречали, как я уже сказал, необыкновенно сердечно: узбеки, таджики, киргизы, все. А в Самарканде гостеприимство было просто безмерным, типично восточным, ориентальным, и чувствовался в нем притаенный интерес. Интерес этот был действительно хорошо спрятан. Он не стал явным даже тогда, когда нас то как бы ненароком, то не поймешь как спрашивали: «Правда, что вы сыны Лехистана?» – «Правда». – «И правда, что вы воины?» – «Правда». Несколько стариков со сморщенными бронзово-желтыми лицами задумались, еще раз убедившись в том, что они и так уже давно знали. А затем как бы нехотя спрашивали дальше: «И вы верите в бога? В старого своего бога, да?» – «Верим, и ксендзы у нас есть, и кресты носим, вот, смотрите», – отвечали мы. Старики оглядели вынутые из-за пазухи кресты. Вырезанные из консервных банок. Видно было, что это почему-то их радует. И тут последовал новый, довольно неожиданный вопрос, уже более смелый, как бы напрямик: «А трубачи у вас есть?» – «Есть». Ты ведь знаешь, музыкальные инструменты мы получили сразу, наш полковой смотр или парад не может обойтись без оркестра. Я не знаю, как там у вас в Шотландии, а у нас этого хватало. Помолчав, узбеки сказали: «У нас к вам большая просьба.. Если вы из Лехистана и если вы воины… и если верите в своего бога… и у вас есть трубачи… не могли бы вы сказать вашим трубачам, чтобы завтра вечером они затрубили на нашем старом рынке? Напротив мечети, в которой лежит прах великого Тимура». – «Ладно». Старики поблагодарили, не по-восточному кратко, и ушли. А уходя, спросили еще раз: «Так будут трубачи?» – «Будут». На другой день мы сообразили, что был четверг, канун магометанского праздника, и в офицерской столовой кто-то даже сказал, что, наверное, дело именно в этом. Но по-настоящему мы почувствовали это только вечером. Полковник, который любил такие вещи, приказал выступить во всем блеске. Трубачи надраили как полагается трубы и все прочее. Вечером перед мечетью в Самарканде, известной мечетью, где покоится прах Тамерлана, чернела толпа, плотная, густая и так неподвижно застывшая в ожидании, как это бывает только на азиатском Востоке. Совершенно застывшая. Лишь изредка по ней прокатывался гул. Даже прилегающие улицы и базары – все было забито. Только на мостовой перед мечетью сияло лысиной небольшое свободное место. Сюда подошли трубачи. Это место предназначалось для них. Они протрубили раз, другой и третий. Они протрубили побудку, какой-то призыв, и, наконец, хейнал. Наш, мариацкий. Ты знаешь, что такое улица в Самарканде или какой-нибудь Бухаре. Но тогда совершенно не было слышно обычного шума и гвалта, по сравнению с которыми наши Налевки или Казимеж показались бы оазисами тишины. Толпа онемела. Музыка так на них действовала, что ли? Они слушали молча и молча разошлись. Но мы тогда уже поняли, что за этим что-то скрывается. Мы, понятно, начали выслеживать, вынюхивать, выведывать. Ни один из наших доморощенных шпиков – а согласись, что в последнее время их развелось у нас слишком много, – так не вынюхивает, не цепляется к словам, не сует свой нос в чужую жизнь, как это делали тогда мы. Но люди Востока были непроницаемы. Они ничего не желали рассказывать.

Мой друг улыбнулся:

– Первыми проболтались женщины… – Он улыбнулся, блеснув красивыми молодыми зубами, которые не съела цинга. – С рассказами очевидцев совсем как с архивными сведениями. Найдешь кое-что в Ягеллонской библиотеке – сравнишь кое с чем в Рапперсвильской; найдешь кое-что в Рапперсвиле – сравнишь кое с чем в Курнике. Было бы за что зацепиться. Зацепкой было то, что сказала мне одна девушка. Потом проговорились и старики, которые знали больше.

Я помню, уже совсем стемнело, и тени на стене армянского дома стали голубыми от лунного света. Он продолжал говорить:

– Есть, оказывается, в Самарканде одна легенда. А точнее, пророчество. Когда-то они участвовали вместе с татарами в набегах на Польшу. Ясно, что участвовали, иначе откуда бы бралась такая лавина, которая наваливалась на наши страны во времена нашествий? И вот однажды они добрались до города, «который у вас, – так рассказывал мне узбек, – является тем же, чем Самарканд у нас» (то есть тамошних татар).

– Краков? – спросил я вдруг.

– Не знаю; этого он мне не сказал, и названия города легенда не сообщает, она говорит только, что это очень старый и очень богатый город.

– Если богатый, то не Краков.

– Извини, по их понятиям, Самарканд тоже богатый город.

– Ну, если Самарканд… – согласился я.

– …очень старый и очень богатый город, столица страны. И святой город. Как раз с одного из минаретов – так говорят они – этого города трубили молитву. Татары подкрались к самым стенам. Они хотели захватить город врасплох. И тогда…

– Так это же лайконик!

– Слушай! И едва трубач успел поднять тревогу, как стрела из татарского лука пронзила ему горло. Он погиб, но предупрежденный об опасности город сумел защититься. Татары потерпели поражение.

(Сегодня, когда я записываю этот тегеранский рассказ, мне приходит в голову, что, по крайней мере, один раз исторические источники двух народов одинаково описывают одно и то же событие. Тогда, в Тегеране, я мог думать только о легенде.)

– Значит, это в самом деле наша легенда?

– Подожди. А ты знаешь, почему они хотели, чтобы наши трубачи протрубили в их городе на главной площади, у порога мечети?

– Почему?

– Представь себе, у этих татар был похвальный обычай после каждого похода составлять подробный рапорт. Как проходил поход, сколько времени продолжался, как воевал противник, где больше удалось захватить скота, а где женщин. Такие рапорты после возвращения в родные степи изучались своего рода комиссией, куда входили старшины, а стало быть, и священники. Особенно внимательно изучались рапорты в том случае, если поход был неудачным. На сей раз причины поражения были изучены особенно тщательно, потому что в походе погиб какой-то татарский королевич, сын вождя или что-то в этом роде. То есть совсем так, как в нашей краковской легенде. Как видишь, легенды иногда говорят правду. Священники недолго ломали голову над приговором. Вскоре они огласили, что поражение было карой небес за то, что во время, когда город начинал молитву, она была внезапно прервана. Я не знаю, почему они так решили. Быть может, потому, что всем священникам присуще чувство солидарности, а может быть, потому, что, не найдя других причин, они хотели таким образом сослаться на, говоря по-нашему, vis major^[8]. Важно, что они так решили. А еще они добавили предсказание, очень мрачное для всех этих толпищ. «Поступок ваш, – сказали они, – нашлет на вас кару небес. Не топтать вам чужих полей по весне, не добывать чужих городов, королевства ваши придут в упадок, руины мечетей порастут травой, и уйдет в забытье ваша степная слава. Блеснет вам и солнце удачи. Но не наступит это до тех пор, пока трубач из Лехистана не протрубит на рынке в Самарканде песню, которую он тогда не закончил». Так говорит самаркандская легенда. И ей верят все монгольские племена от Тянь-Шаня до берегов Каспийского моря. Дух Чингисхана бродит по степям Азии.