Текст книги "Польский рассказ"

Автор книги: Ян Парандовский

Соавторы: Войцех Жукровский,Ст. Зелинский,Тадеуш Боровский,Эдвард Стахура,Мариан Пилот,Адольф Рудницкий,Марек Новаковский,Владислав Махеек,Юзеф Мортон,Юзеф Ленарт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)

Он взял ее под руку. Женщина инстинктивно прижалась к нему, но тут же отстранилась, оба отметили это, хотя и продолжали идти под руку по той единственной улице, на которой сосредоточивалась вся жизнь. Компания, от которой он недавно сбежал, тоже находилась где-то поблизости в одном из ресторанов.

– Я только что тебе звонила, Ясек. Уже четыре дня, как я вернулась. Даже играла два раза. Ты мне нужен. Я очень хотела тебя видеть. Почему ты не позвонил? Почему не пришел в театр? А что ты делаешь на улице один? Где Мария? Я ждала, думала, ты придешь… Я дура, правда? Ты когда-то любил Анну, потом успел влюбиться в Бланш, в Наташу, в Марию, а Анна все ждет. А «Анна, вытирая с губ помаду, все ожидает». «Четыре ночи ждет девица». Ты слышишь? Не дошло?

На ее быстрые вопросы он не отвечал. Он не очень даже знал, надо ли, не играет ли она попросту какую-нибудь роль.

– Ты ничего не слышал? О н а  ничего тебе не сказала?

– Нет…

Женщина не противилась, когда они свернули в одну из боковых улочек, ведущих к его дому. Ее непротивление он принял за согласие с чем-то, что могло произойти. Улица была темная, крутая, обледеневшая. Поравнявшись со своим домом, который находился на противоположной стороне, он сделал такое движение, будто собрался переходить улицу. И только тогда почувствовал сопротивление.

– И все без слов? Молчком? Теперь это делается так? Так надо? Какой ты вежливый. Просто рыцарь. Другие, может, все-таки что-то говорят, а? Значит, ты приглашаешь меня к себе?

Она, как обычно, издевалась. Он не отвечал. Прошли его дом и стали спускаться вниз.

– Приглашаешь, чтобы не терять времени зря, да? Едва  о н, – она понизила голос, – уехал, любовница выбежала на улицу, нашла себе любовника, который увел ее к себе, где им едва хватило времени, «чтобы снять одеяния», кажется, так, да? Он в темнице, а что делать его любовнице? Для женщины, которая когда-то хотела уехать на остров Лепрос – кажется, так называется остров прокаженных? – это даже неплохо. Значит, приглашаешь меня к себе? А для чего, Ясек? Может, ты рассчитываешь на что-то другое, чем раньше? Любовник вещь серьезная, вещь упрямая, как говорит один актер, от которого у меня нет секретов, ведь нельзя же быть ночью одному? Детям страшно, а взрослым? Не любовника ищешь, а  с п а с е н и е. Нет спасения без любовника, но не всякий любовник приносит спасение. Тебе нужна любовница или  с п а с е н и е, Ясек? В эту ночь в качестве кого я тебе нужна, Ясек?

Она шутила, смеялась, но не только шутила и не только смеялась. Время от времени она останавливала его и смотрела ему в глаза смело, вызывающе и испуганно, била его перчаткой по груди, в то время как он изо всех сил старался понять, что случилось за эти несколько недель, когда он потерял ее из виду. Он старался вспомнить, не было ли в чьих-либо словах хоть какого-нибудь намека, но ничего не мог вспомнить, а спросить не решался, потому что тогда она бы наверняка его высмеяла и все равно ничего не сказала. Последний вопрос она задала ему, остановив его у какого-то продовольственного магазина с мешочками крупы в освещенном окне. При свете витрины он сразу заметил происшедшую в ней перемену. У нее было измученное, желтое, некрасивое лицо.

– Можешь ты сказать мне  ч и с т у ю  п р а в д у? – Слабая улыбка скользнула по ее губам. – Я звонила тебе… Я только что говорила о твоих делах с людьми, приблизительно с час назад, и вдруг подумала: «Может, и он нуждается в  с п а с е н и и, а если так, мы бы могли стать неплохой парой». В данный момент меня интересуют только нашедшие друг в друге  с п а с е н и е, слышишь, Ясек?

– Твой что, уехал? Надолго? – наконец осмелился он задать вопрос.

– Откуда ты это взял? Кто тебе сказал?

– По-моему, ты сама сказала?

Он ожидал взрыва смеха, но она не рассмеялась, а даже, как ему показалось, слегка вздрогнула.

– О н, о н  собрался в далекий путь, – сказала она внезапно изменившимся голосом, у нее все время менялся голос. – И меня, оказывается, тоже потянул за собой. Меня, Ясек, устроил бы и более близкий путь…

– Почему мы здесь торчим? Почему уже пять минут стоим возле этой витрины? – спросил он.

– Возле какой витрины? – удивилась она. – Ах да, это как раз тот дом. Здесь живет мой новый любовник. Тот, который говорит мне  ч и с т у ю  п р а в д у, Ясек.

Теперь он уже был уверен, что она шутит. Она смеется, у нее нет никакого желания уходить, но, когда он попробовал взять ее под руку, вдруг вбежала в ворота, пожелав ему – издали – спокойной ночи. Все это было так неправдоподобно, что через минуту он вошел в ворота, уверенный, что она спряталась и ждет его. Но за воротами ее не было; он успел заметить, как она юркнула во флигель. Потом где-то на четвертом этаже открылась дверь. А он стоял во дворе, все еще уверенный, что она, спросив несуществующего жильца, сбежит вниз прямо в его объятия. Но ничего этого не произошло. Несколько раз он отходил от дома, но каждый раз возвращался. Проведя около получаса в ожидании, то уходя, то возвращаясь, он наконец решительно направился в сторону центра. В голове у него был хаос. Он видел себя бегущим по лестнице, силой отрывающим ее от двери. Слышал, как говорит ей: «Если ты хотела меня видеть, если хотела, а ты мне это сама сказала, значит, ты меня любишь… Ты сказала, что он всегда говорит чистую правду Да моя вина в правде обо мне, в том, что я не чистый. Ты караешь меня за то, что я такой, какой я есть. И караешь… правильно».

Он шел в город и все время обращался к ушедшей женщине. Уставившись в небо с белой луной он чувствовал, что его сердце – подушечка, в которую методически втыкают иголки. В местах уколов появлялись – он видел это – маленькие пузырьки крови.

Перевод В. Бурича.

Михал Русинек

ДИКИЙ ПЛЯЖ

В отеле «Ланкастер», в котором я поселился, порядочно немцев. И в лифте и в холле раздается их громкий говор. Откуда они взялись здесь, на пляже Копакабана, догадаться нетрудно – они сами об этом разглагольствуют громко, а подчас и весьма спесиво, кто о своем Гамбурге, кто о Кёльне или Франкфурте.

В «Ланкастере» несколько их семейств, зато в соседнем отеле «Оуро Верде» немцы занимают целые этажи. Одни из них богатые туристы, гонимые чисто снобистским стремлением непременно побывать на самом красивом пляже мира, другие прибыли вроде на какие-то юбилейные торжества немецкой эмиграции в Бразилии.

Семью, что поместилась на одном со мною этаже, я встречаю ежедневно за завтраком. Их четверо. Они сидят за столиком под большим зеркалом, так что я вижу их и спереди и сзади. Две славные девчурки, лет десяти и двенадцати, младшая с личиком рыжего ангелочка, старшая светловолосая и тоже далеко не дурнушка. Сейчас как раз обе пьют апельсиновый сок. Их мать, полнотелая дама, сегодня, как и каждое утро, с видом добродушной и рачительной мамаши заботливо готовит бутерброды из оставшегося завтрака – сыра и булки, чтоб потом, на пляже, подкормить своих палеволосых кримгильд. Я вижу в зеркале, как она быстро перекладывает в сумку все, что осталось на столе. Вижу в зеркале пока только часть силуэта отца, его нос, левое ухо и другое, правое, а также толстую, красную бычью шею. Это интересный мужчина с отличной выправкой, на лице которого словно бы написана его биография. Он солдат, бывший, а может, и сегодня продолжает служить, просто переоделся в штатское, но в любой момент готов стать в строй. Его острый взгляд непрестанно за кем-то следит и словно пронизывает ближайшее окружение. Каждый день я слышу его голос, напоминающий жене и дочерям об их различных мелких обязанностях. То он что-то приказывает, то с умилением вспоминает проделки своего пса-боксера, оставленного в Гамбурге на попечение соседей. Когда я это слышу, мне становится не по себе. Это именно тот тон, тот гортанный выговор, который мы слышали на улицах польских городов двадцать пять лет назад. Немцу под пятьдесят, и поэтому вряд ли можно сомневаться, что и его голос раздавался четверть века тому назад на улицах завоеванных городов Европы. Где же такому бравому мужчине в те годы было еще находиться, как не в авангарде завоевателей. Именно такого рода рослые молодчики с ревом шагали тогда во главе колонн захватчиков.

День перенасыщен солнцем, впрочем, иначе здесь и не бывает в это время года, далекое от поры дождей, когда потоки воды буквально сносят машины с дорог.

Здесь, в кафе отеля «Ланкастер», есть кондиционер, но за окнами неимоверная жара. Выходишь и сразу же попадаешь в пекло, пот льет с тебя с утра до вечера. Но нет, сегодня я ни за что не отступлю, пойду на пляж, сегодня я непременно должен выкупаться в Атлантике. Три дня я колебался, а сегодня настроен решительно. Вот только бандаж…

Пляж тут же за окном, он тянется на восемь километров. Posto первый, posto второй, вплоть до posto пятого, граница которого как раз перед нашим отелем. Он не такой роскошный, как тот, рядом, из которого по тоннелю под проезжей частью авениды Атлантика можно попасть прямо на пляж, сразу в воду. Я и немецкое семейство, ежедневно посещающее пляж, должны перейти тротуар, мостовую, прогулочное корсо из уложенных в змееобразную мозаику бело-красных плиток, и только потом нас обнимает море золотого песка и бирюза Атлантики. В эту пору океан бирюзовый, позднее, когда солнце переходит в зенит, он становится синим.

Парит, будет градусов, пожалуй, с пятьдесят. Клубы влаги, целая вуаль испарений от песка поднимается над корсо до самых крыш тридцатиэтажных отелей. Здесь их целая лента – восьмикилометровый полумесяц. От залива Бото Фого и лысой Сахарной Головы налево до оконечности другого пляжа, Ипанемы, направо, на юге. Ипанема, Копакабана, Бото Фого – одни индейские названия.

На «нашем», расположенном близ отеля участке пляжа несколько тысяч человек. Иногда кажется, что от этой пестроты красок жара только усиливается. Чего и кого тут только нет! Что за буйство красок! И блеск смуглой до черноты кожи этой толпы людей, и причудливые костюмы понаехавших со всего света туристок, и повозки с красной надписью «Coca cola», и пляжные зонты в цветах и в полоску, и черные крылья бумажных змеев, носящихся над пляжем целыми стаями.

Но вот наконец я выбрался через всю эту людскую гущу на самый берег океана. Здесь уже можно раздеться. Но меня вдруг охватил страх, что и тут многолюдно. Я, правда, захватил с собой взятый напрокат в гостинице пестрый зонт, который, как все, уже торчит, вбитый наискосок в землю, но он только с одной стороны укрывает меня от человеческих глаз. А с другой стороны, как раз с той, откуда доносится немецкий говор, я полностью виден. Семейство из отеля «Ланкастер» расположилось буквально в пяти метрах от меня.

Я отчетливо слышу грубый голос дирижирующего всей семьей гамбуржца. Он подгоняет дочерей, увлеченных возведением окопа из песка.

– Los, los, Gretchen!^[9]

– Los, los, Mizzi!^[10]

Лучше бы уйти с этого места, но мне как-то неловко. Кроме того, это просто трусость. Или вообще пустяк, но я чувствую себя прибитым. Повязка на ноге. Именно из-за нее я вот уже три года не ступал в воду ни на одном пляже мира, разумеется, кроме польского побережья. Там ты среди своих, а своего всегда поймут.

Снова доносится голос немца. Черт бы его побрал! На сей раз он занялся старшей дочерью.

– Los, los, Mizzi! Achtung, es muss eine Linie sein. Ganz direkt!^[11]

Видно, он все время должен отдавать приказы и следить за порядком.

– Es muss eine Linie sein, los die Verfluchten!^[12] – сверлит у меня в ушах. Я боюсь или стыжусь?

Где я?

– Alle heraus!^[13]

Это уже прямой приказ.

Звонит колокол. Я вскакиваю слишком поздно, сигнал давно умолк. У меня сегодня жар. Ночью я даже не чувствовал укусов вшей, хотя живот мой в том месте, где застегиваются брюки, искусан до крови.

Я вскочил слишком поздно и слишком поздно встал на свое место – спиной к двери барака и лицом к сторожевой вышке. Только рассвело, но солнце уже взобралось на вершину этой ужасной горы, стоящей напротив нашего лагеря. Сегодня жуткий мороз, щеки горят огнем. На мне под тиковой блузой бумажная риза – мешок из-под цемента. Такие ризы имеют немногие. В мешке прорывают дыру для головы, и бумага плотно прилегает к груди и спине. Вшей от этого еще больше, но зато на ветру человека не так трясет. Сначала мешок страшно шуршит, но через несколько часов он как-то прилаживается к человеку, не выдаст его. Размякнув, плотно прилегает к телу и приносит надежду на жизнь. Больше вшей, но больше и калорий. Если б не эта проклятая температура, ничего бы не случилось, мешок укрыт и безмолвен, никто бы его не обнаружил. Но вот температура. Я не только прибежал с опозданием, а еще в спешке забыл застегнуть блузу у ворота. Я последним появился перед грозными очами своего господина и повелителя, всемогущего хозяина моего маленького мира. Перед этим полубогом, с богом на животе, на кожаном поясе, я, дрожащий от холода батрак, Sklaven Nation, verfluchter Hund^[14], пригодный только для того, чтобы жить в бункере и пожирать очистки, осмелился встать в строй с опозданием.

И эта человеческая падаль не застегивает в спешке блузу у ворота?

– Was ist das, du Verfluchter?^[15]

Одного его рывка было достаточно, чтобы обнажилась моя грудь и мое преступление – кража рваного мешка из-под цемента, которому положено лежать в куче мусора и идти на свалку, а не согревать приговоренного к голоду и холоду узника.

Я хочу сказать, что я болен, я и в самом деле очень болен, если мог подумать, что имею право заявить об этом.

Я пробую говорить.

– Herr Scharführer, ich melde…^[16]

– Maul halten!^[17]

Удар в лицо и пинок подкованным сапогом по ноге. В общем пустяк, ведь это не пуля, а только пинок. Но я ослаб, а он сильный. Лопает кровяную колбасу, жрет фасоль со шпиком, и хлеба у него до отвала. Хлеб! У него нога сильная, в ней пульсирует ежедневно обновляемая кровь, мои же ослабевшие ноги только чудом носят еще мое тело, особенно там, в каменоломне, где надо напрягать все силы, чтобы бур врезался в скалу, а не валился, грохоча, под ноги.

Но тем не менее нога моя все же выдержала бы этот удар, если б не одно обстоятельство, о котором не может знать шарфюрер. Его пинок попал как раз туда, где у меня вот уже три месяца – с того самого дня, как на улице Фрета мне на ногу свалилась балка с куском бетона, – не заживает рана.

На улице Фрета это был последний дом, вернее не дом, а подвальное убежище, из которого выбралось всего несколько уцелевших. Когда рухнули этажи и в подвале проломились перекрытия, мы, пострадавшие меньше других, всю ночь из-под обвалившейся груды кирпича, балок и рельсов перекрытий вытаскивали живых и мертвых. Пробивались к воющим от боли и смертного страха, а добирались к уже затихшим и умолкнувшим.

Ни шарфюрер, ни другие эсэсовцы не должны знать, что на мне эта печать, этот знак участия в восстании. Они бы довели дело до конца и полностью завершили то, что не успел сделать налет бомбардировщиков на улицу Фрета. Я прихрамываю, но прихрамывать разрешается, нужно только выдерживать темп марша.

– Los, los, meine Kinder!

Теперь не Hunde, а Kinder, – изменились немцы.

Папа руководит гимнастикой дочерей. Они ритмично повторяют одни и те же движения и приседания. Наверно, он не перестанет командовать и тогда, когда влезет в воду. Он всегда должен кому-то приказывать или учить приказывать.

Немка не полезет в воду, ибо, как доносится до меня – а услышать нетрудно, так как она не щадит своих голосовых связок, – она не станет купаться, ведь у нее было когда-то воспаление суставов. Океан, правда, точно кипяток, но ее суставы не вынесут и этого кипятка, бьющего вспенившейся волной по мышцам и связкам.

Атлантика изменила немного цвет. Стало меньше бирюзы, а больше синевы. На лысом черепе Сахарной Головы горит отблеск солнца. Океан парит. Легкая дымка окутала вуалью бетонного Христа на кудрявой вершине горы Корковадо.

На песчаном берегу Копакабаны десятки тысяч людей, в волнах Атлантики неисчислимое их множество. Сплошной шум, суматоха и веселье.

На пляже жизнь кипит.

Искупаться, плыть в этих синих волнах, ни о чем не думать, дышать вольным воздухом.

Пот льет ручьем, прилипшие к телу рубашку и брюки стянуть почти невозможно. Потная нога застряла в штанине. Не хочет вылезать именно та нога, на которой видны два старых шрама. Если подсунуть ее под зонт, укрыть в красно-голубой тени, все пойдет отлично. У меня ведь есть бинт. Еще в гостинице я собирался забинтовать ногу, но потом решил, что не стоит, так как повязка насквозь пропотеет раньше, чем я дойду до пляжа.

И потом, разве это было бы лучше? Ведь это просто какая-то навязчивая идея, видно, былые обиды и поражения не дают мне покоя, и я совершенно не выношу ничего немецкого, вернее гитлеровского.

Это комплекс неотмщенного злодеяния, незавершенного счета истории. Такое злодеяние не может быть искуплено за одно поколение. Они, впрочем, вообще ничего не платили и не платят. Они не только не признают своей вины, а становятся все спесивее, готовы убить правду, убить память, подкупить человеческий язык, чтобы он только умолк, не вспоминал.

Они покупают это забвение за доллары, марки, провиант – фальшивым кокетством. Притворяются иными, нежели есть на самом деле. Я был там, видел все это во Франкфурте-на-Майне, в Бонне, в Штутгарте. Во Франкфурте я видел целые толпы пьяниц, бродивших по Кайзерштрассе от железнодорожного вокзала до Гауптвахе, там сплошные бордели, виски энд сода, порнографические открытки и стриптизы для иностранцев. Все это вроде бы оттого, что они не думают о реванше, а только о беззаботных увеселениях. Проигранная война, выигранное богатство – взамен мармелада и гитлерюгенда.

Они будто и не помнят о войне, не хотят, чтобы другие ее помнили, и всячески готовы оскорбить, стереть ее память. Будто это не они умерщвляли людей в газовых камерах. И в конечном счете травмированы мы, в том числе и я, а не они. Черт возьми, ведь я и в самом деле стыжусь своей искалеченной ноги!

Украдкой я достаю бинт из сумки, прячу его от глаз лежащих на песке людей, конечно же, и тех немцев из Гамбурга, упражняющихся в приседаниях на песке, и всех приезжих, и бразильцев, выставляющих напоказ свои смуглые тела. Надо забинтовать ногу, скрыть шрам, зловещий знак бесчестья и поражения.

Поначалу все шло хорошо. Я обмотал лодыжку до самого колена. Но безукоризненная чистота и белизна бинта под солнечными лучами чересчур заметна, ослепительно резка.

Ветер опрокинул зонт и отбросил его в сторону, рукой я не дотянусь, нужно встать, и мне становится стыдно, мне кажется, что толпа вокруг разглядывает мою ногу с развевающимся бинтом. Я понимаю их чувство гадливости. Но куда здесь спрячешься, не кричать же мне под пылающими солнцем небесами, что это не зараза, не болезнь, а просто попытка замаскировать ни в чем не повинный шрам. Печать войны, благородной, оборонительной войны.

Я вижу, как маленькая Мицци, уже в резиновой шапочке, тащит отца за локоть и что-то таинственно шепчет ему.

Я знаю, что она сказала. Брошенный вниз, на мою ногу взгляд весьма красноречив. Маленькая немка инстинктивно пятится к лежащей под зонтом мамаше. Муттер тоже должна знать, как выглядит раздетая донага правда.

Этот человек из 106-го номера какой-то калека или больной, возможно, у него нередкая здесь проказа, а может, что и похуже?

Люди испытывают отвращение к калекам, человек должен быть здоровым, сильным, с загорелой, словно лесной орех, кожей. Прокаженным вход в море воспрещен.

И я краснею от стыда, я, жертва преступления. О полученных на войне ранах слагаются патриотические песни и поэмы, но жизнь – не песня и не поэма.

Черт их раздери, мне-то зачем покрывать их бесчестье? Это они орали: «Los, los, antreten, Maul halten!»^[18] Они сбрасывали бомбы, били заключенных дубинками, ломали руки и ноги, вешали беззащитных людей. Зачем же мне скрывать их преступление, оставившее печать на моем теле? Четверть века давит меня стыд за них, подобных этому рыжему быку, которого не держали в лагере и которому не ломали ребра на поверке.

Я должен сорвать бинт, стать к ним лицом. Пусть те два гамбургских амурчика узнают от меня, откуда этот шрам!

Улица Фрета в Варшавском восстании и концентрационный лагерь!

Отец мог бы им и не то порассказать, только пожелай он говорить правду. Эти дети ни в чем не виноваты.

Нет, я не в силах войти здесь в воду. Не могу переступить этот барьер неловкости и стыда, который отделяет меня от пенистых волн Атлантики. Не в силах продефилировать эти тридцать метров перед лицом пляжных модниц и хоровода любопытных детишек.

Мне придется купаться в одиночестве на диком пляже, где-то там за posto пять, за мысом другого пляжа, Ипанемы.

Горько чувство стыда за преступления людей. Я тоже человек и поэтому стыжусь этого шрама, преступной отметины моего палача, который, как и я, называет себя европейцем. Я хочу пощадить глаза цветных жителей этого континента, ведь они боятся проказы, а как мне им здесь объяснить, что проказу ведь на войне не получишь. Война оставляет на теле и в душе не такие шрамы, во всяком случае, у меня совсем иные, нежели у таких, как вот этот гамбуржец, занятый сейчас муштровкой своих юных отпрысков.

Я оделся и направился к отдаленному, заброшенному берегу залива. Там, близ горделивых пальм, есть другой, дикий пляж, Ипанема.

Для нелюдимов.

Перевод В. Борисова.

Станислав Станух

ПТИЦА НОЧИ

1

Автомобиль остановился перед большим зданием в центре города. Вечерело. Поставив машину на бетонной площадке, шофер включил стояночный свет и машинально взял в руки газеты, но через несколько секунд понял, что читать уже трудно, откинул спинку сиденья и лег подремать. Он был ужасно зол на своего шефа: вот уже несколько дней подряд они мотались по всему воеводству, недосыпая и недоедая. «Старик» участвовал в подготовке какого-то мероприятия и, как всегда в таких случаях, был безжалостен ко всем подчиненным. Шоферу вспомнилась жена. Он подумал: «Ведь он мог бы меня отпустить на этот вечер. Подумаешь, какой шишкой стал, даже пару шагов по городу не хочет на своих двоих пройти!»

Тем временем его пассажир с гордо поднятой головой вошел в вестибюль здания, лишь мельком взглянул на вытянувшегося в струнку дежурного и направился к лифту. Вскоре он оказался в своем кабинете на седьмом этаже. Пепельницы, которые после предобеденного совещания были полны окурков, теперь буквально сверкали чистотой, будто их только что принесли из магазина; все папки были ровно сложены, а на середине письменного стола стоял перекидной календарь, открытый там, где положено. В комнате ощущалась легкая прохлада, свидетельствующая о том, что помещение совсем недавно проветрили. На этаже царила тишина, словно в здании не было ни одной живой души. Однако Стефан знал, что один его жест может мгновенно нарушить эту тишину – и зазвонят телефоны, застучат машинки, люди начнут заседать, хлопать дверями. В здание возвратится жизнь.

Он имел в запасе еще несколько секунд и мог отдохнуть, пока не наступит установленный много лет назад момент, когда время, остановившееся на период обеденного перерыва, снова начнет двигаться к ночи со свойственной ему быстротой. Он любил работать вечером: освободясь от десятков посетителей, от необходимости решать тысячу мелких срочных проблем, которые, как правило, следовало бы решать нижестоящим сотрудникам, он наконец-то мог уделить хоть немного внимания серьезным делам, дающим удовлетворение. День, с утра обычно суматошный и бестолковый вроде бесшабашного парня, после обеденного перерыва обретал свою степенность и размеренность.

За многие годы своей работы Стефан усвоил, что руководство людьми требует – помимо бескомпромиссности – неуклонного соблюдения церемониала. Вот почему он никогда не сбрасывал со счетов эти несколько минут, которые отделяли его от начала работы. Он знал, что между словами «слишком рано» и «слишком поздно» как раз и заключена тайна хорошей работы подчиненных ему людей. Он уже давно не был желторотым птенцом, и накопленный опыт привел его к выводу, что бескомпромиссность лучше всего сочетается с улыбкой. Поэтому он улыбался часто, и посторонним могло показаться, что он чрезвычайно дружелюбен, хотя на самом деле он просто давал указания и требовал точного их выполнения.

Он подошел к окну. Отсюда были видны башни костелов, крыши домов и неизменный фрагмент маленькой улицы, которая все время была пустынна, хотя находилась недалеко от центра. Он подумал, что с такой высоты люди могут казаться муравьями, но тут же спохватился: «Что за глупости сегодня приходят мне в голову!» Включил настольную лампу, разложил бумаги и погрузился в чтение. Через некоторое время поднял трубку телефона.

2

Когда раздался звонок, тридцатилетний мужчина, который работал в соседней комнате, пододвинул к себе аппарат.

– Да, – сказал он, – подготовлено. Я сейчас же приду.

Встав со стула, он посмотрел на секретаршу, занятую чаепитием:

– Я был прав: это были шаги шефа.

– Вовсе и не ты прав, а твой слух.

Он пересек коридор, выстеленный ковровыми дорожками. Однако на его стук никто не ответил. Он повернул дверную ручку. На столе горела лампа, в пепельнице тлела сигарета, но в кабинете никого не было. Подумав, что шеф читает в глубине комнаты, он открыл дверь пошире – около книжного шкафа лежал Стефан. Его подчиненный бросился к телефону. Через несколько секунд здание ожило, в кабинет набежали переполошенные сотрудники, кто-то открыл окно, женщины с помощью воды пытались привести больного в чувство.

На какой-то момент темнота, окутавшая Стефана, несколько отступила, словно кто-то широко открыл дверь смежной комнаты. Он даже услышал голоса говорящих о чем-то людей. Попытался открыть глаза, но темнота снова одолела его. Тем временем врач бросил в свой чемоданчик стетоскоп и молча кивнул санитарам. Те с чрезмерной заботливостью, свидетельствующей о том, что они знают, с кем имеют дело, уложили больного на носилки и понесли к лифту.

Когда машина «скорой помощи» уехала, оставшиеся в здании люди пытались восстановить нормальный ход работы. Вызвали заместителя, который, в свою очередь, немедленно позвонил профессору, что, впрочем, оказалось излишним, ибо тот и так уже прибыл к больному. Тогда разбудили заснувшего в автомобиле шофера и помчались в больницу. Однако, несмотря ни на что, в тот день уже не удалось восстановить нарушенный порядок. Взволнованные секретарши бегали из комнаты в комнату или собирались группками, чтобы бесконечно комментировать ход событий, а мужчины пытались поскорее выудить у врачей диагноз, хотя для постановки его требовалось время. Из бесчисленных мнений, сплетен и комментариев вытекал крайне банальный вывод, что халатное отношение к здоровью ответственных работников может привести к потере самых ценных людей.

Так продолжалось до полуночи, то есть до того времени, когда в коридор вышел профессор, окруженный свитой врачей и медсестер, и, сознавая всю ту тяжелую ответственность, которую он нес бы в случае, если бы что-либо недоучел, заявил мужчинам, неподвижно сидевшим в течение нескольких часов на скамейках около окна:

– Больной погрузился в глубокий сон. Теперь все зависит от того, проснется он или нет.

3

Как бы там ни было, Стефан был еще достаточно молод, чтобы не дать болезни одержать над ним победу сразу. Правда, в течение двух дней он был без сознания, однако стоны, которые стали вырываться из полуоткрытого рта бредившего больного, были первым предвестником приближающегося улучшения. «Умираю», – была первая мысль, которую породил его мозг, пробуждаясь к жизни вместе с яснеющим сознанием. Потом ему стали приходить в голову туманные, неясные вопросы, которых он раньше никогда в жизни себе не задавал и которые обычно считал глупыми, несерьезными, постыдными. Но теперь собственная слабость делала его беззащитным перед ними. Когда же он, наконец, впервые открыл глаза и увидел окружающих его людей, он сразу почувствовал себя униженным из-за отсутствия во рту искусственной челюсти, которая, вероятно, где-то затерялась или же была умышленно спрятана. Он подумал, что не сможет сказать ни одного слова, не показавшись при этом смешным.

Через некоторое время его состояние улучшилось настолько, что врачи, категорически запретив возвращение на работу, все же разрешили ему – при условии ведения спокойного образа жизни – вернуться домой. Может, потому, что дома он оказался в одиночестве (сыну пришлось уехать на занятия в институт), а может быть, и по каким-то другим причинам он после больницы стал испытывать такое чувство, будто делал первые шаги в жизни. Он впервые оказался в мире медленно ходящих людей, вынужденных подчиняться указаниям, оказался среди людей, до которых решения о судьбах страны доходили в виде типографских знаков на газетной бумаге. Он с изумлением констатировал, насколько непохож этот мир на мир, в котором он жил прежде. Раньше он считал, что решения и постановления, в разработке которых он участвовал, близки и понятны любому человеку. Теперь же он видел, как то, что ему представлялось очевидным, правильным и прежде всего полезным, иной воспринимал без энтузиазма, будто нечто путаное или таинственное.

Однажды, совершая свою ежедневную прогулку, он зашел в кафе. Он не спеша пил чай, сознавая, что у него масса свободного времени, и будучи уверенным, что, к счастью, к нему не подойдет никто из его прежних сослуживцев и знакомых, чтобы поговорить о срочных вопросах. В его среде посещать кафе считалось потерей времени, делом, недостойным мужчины, который все свое время должен посвятить работе и борьбе. А теперь он мог спокойно вглядываться в лица сидящих рядом людей и оценивать их применительно к досугу, а не к заданиям, которые им предстоит выполнять. И хотя они не казались ему особенно близкими, он, однако, уже оценивал их не так строго, как прежде. Больше всего ему понравилась определенная атмосфера непринужденности, окружающая здесь человека, и он подумал, что, когда вернется на работу, его будет сильнее раздражать, чем раньше, атмосфера подхалимажа и показной любезности.

Выйдя вечером из кафе, он обнаружил, что впервые имеет время и желание посмотреть повнимательнее на звездное небо. У него было впечатление, будто после длительного периода бурь и непогоды именно сегодня уплыли тучи и небо стало чистым. Он также осознал, что устал от прежнего образа жизни, от того, что, где бы он ни появлялся, в нем вопреки его искреннему желанию видели не человека, которым он был, а пост, ранг, заслуги. Медленно шагая в направлении дома, он думал о том, как это важно людям – иметь вечером хоть чуточку спокойствия и радости. Перед входом в квартиру его уже ждала медсестра, выделенная на тот случай, если ночью ему вдруг понадобится помощь. Он показал девушке комнату, в которой она будет спать, ознакомил ее со всей квартирой, после чего лег в кровать и взял в руки повесть, для прочтения которой, будь он здоров, у него, наверное, никогда не нашлось бы времени.