Текст книги "Туманная река 4 (СИ)"

Автор книги: Владислав Порошин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7

В понедельник в противовес плохому настроению солнце светило ясно и прямо в глаза. Кот Василий уже второй раз, забравшись на мою кровать, ложился исключительно на лицо. Надоело усатому мяукать, каждый раз как захочется кильки, вот он и придумал более действенный способ. Нет, пользы от кота было конечно много, особенно лихо он разогнал мышей и крыс, которые в частном доме не редкость. Но вредный характер животного лично меня иногда подбешивал.

Ещё раз, про себя чертыхнувшись, я встал и бросил взгляд на будильник. Часы показывали половину первого. Несмотря на полдень, Вадька Бураков безмятежно похрапывал на соседней кровати. Прохор, который устроился в ДК сторожем уже на постоянной основе, всё ещё где-то пропадал.

– Ну, правильно, мне ведь всегда больше всех надо, – сказал я коту Ваське. – Только умоляю, не мяукай. Сейчас будет тебе килька твоя с соусом.

В одних трусах я прошлёпал на кухню, и только воткнул открывашку толстым лезвием в консервную банку, как зазвенел входной звонок. «Кто стучится в дверь ко мне, с автоматом на ремне?» – пробухтел я себе под нос.

– Кто стучится в дверь ко мне?! – Выкрикнул уже с порога дома.

– Богдаша! – Услышал я знакомый голос с хрипотцой. – Открывай свои!

– Кто свои? Назовись! – Я накинул в сенях на голое тело телогрейку.

«Если свои пришли с дамами, то неплохо бы ещё натянуть штаны», – подумалось вдруг.

– Это Высоцкий и Трещалов! – Крикнул из-за забора голос без хрипотцы.

– Ну что за срочность? – Недовольно сказал я, топая к калитке в одних трусах и ватнике. – Неужели заслуженных артистов РСФСР дали после спектакля?

– Лучше! – Во двор заскочил Володя Высоцкий, тряся помятой «Правдой» в руке. – Точнее, хуже.

– Херово дело, – пробурчал Володя Трещалов.

В доме, пока Вадька кипятил чайник, а оба артиста сыпали проклятьями, я по диагонали посмотрел статью в газете под названием «Звенящая пошлость!» Спектакль «Иронию Судьбы» обвиняли во всех смертных грехах. Писали, что он не смешной, аморальный, потакает низменным людским инстинктам. А главного героя пьесы за половую распущенность просто необходимо вызвать на партсобрание, как следует проработать и поставить на вид. В общем, спектакль, в котором воспевается пьянство и который растляет нашу молодёжь, срочно требуется закрыть. Ни про актёрскую игру, ни про песни и стихи, что звучат в пьесе, не было сказано ни слова.

– Ясно, – грустно пролепетал я. – Если очень захотеть, то можно «докопаться» и до телеграфного столба. Кто автор этой херни? Тут кусочек оторвался.

– Кто, кто? – Махнул рукой Трещалов. – Олег Николаевич Ефремов, руководитель «Современника».

– Они у нас в субботу вечером на спектакле были, – пророкотал, сжав кулаки Высоцкий.

От этой новости, мне стало не по себе, потому что когда бьют свои – это гораздо больнее. Вадька принёс чайник, и мы разлили по чашкам чай, а в вазочку насыпали задеревеневшие баранки, которые можно было употреблять лишь после предварительного окунания в кипяток.

– Давайте ему морду набьём, – заговорщицким шёпотом предложил Владимир Семёнович.

– Я согласен! – Поднял руку Владимир Леонидович.

– Не, не, не, – замахал я руками, – мордобоем делу не поможешь.

– Это даже как-то не интеллигентно, – согласился со мной Вадька Бураков.

– Да, к людям сейчас нужно относиться помягче, а на вопросы смотреть поширше, – пробормотал я. – Стойте! А у «Современника» есть какие-нибудь проблемы?

– У кого их нет, – ухмыльнулся Высоцкий. – У «Современника» нет своего помещения.

И тут я понял, что к чему.

– Плохо дело, – я встал и прошёлся. – Спектакль не понравился Фурцевой, которая тоже была в зале. А Ефремов накатал свой пасквиль, чтобы угодить министру культуры и выцыганить для театра помещение. Это значит, скоро появится и другая статейка от передовиков производства. От доярки с огорода, и от слесаря с Уралвагонзавода.

– Не смотрел, но осуждаю, – понял меня с полуслова Трещалов. – Дело-то что теперь?

Я отмерил своими шагами комнату в избушке несколько раз, потом хлебнул чайку, и у меня появился план.

– Давайте обратимся к вождю мирового пролетариата, – предложил я.

– В каком смысле? – Не понял Владимир Семёнович. – Предлагаешь сходить в мавзолей и над гробом вождя помолиться?

– Мы не будем полагаться на волю высшего провидения, – хохотнул я. – Ленин писал, что пока народ безграмотен важнейшим из всех искусств для нас являются кино и клоуны.

– Цирк, – подсказал Трещалов.

– Согласен, клоунов у нас и без цирка хватает, – я ещё отпил крепкого грузинского чайку. – Сейчас едем к нашему киношному соседу на Большой Каретный переулок.

– К Леве Кочаряну? – Удивился Высоцкий.

– К нему! Отснимем киноверсию спектакля за день, добавим в неё мультипликационные вставочки и покажем «Иронию судьбы» по всей стране, – я поднял указательный палец вверх. – И хрен кто после этого запретит нам играть этот спектакль.

– Точно! – Обрадовался Владимир Трещалов. – У киношников своё начальство и свои планы.

– На крайний случай смонтировать отснятый материал можно и в Таллине, – добавил ценную мысль Владимир Семёнович.

– Главное сделать всё очень быстро, – на этих словах я принялся натягивать на себя свой концертный костюм. – Вадька, ты здесь остаёшься за старшего. Ваську покорми.

Не прошло, и сорока минут, как служебный Opel Blitz, я подогнал к дому номер 15, Большого Каретного переулка. В одиннадцатой квартире нам дверь открыла супруга режиссёра «Мосфильма», женщина восточного типажа, Инна. Однако Левона Кочаряна дома не оказалось. В образовавшиеся полтора – два часа, я предложил съездить пообедать.

– А у меня другое предложение, – пророкотал Высоцкий. – Давайте сейчас съездим в ДК Горбунова. Там сейчас «Современник» репетирует.

– Зачем? – Насторожился я.

– Визит дружбы, – хохотнул Трещалов. – Заедем, поздороваемся.

– Скажем пару ласковых, – «добавил елея» Владимир Семёнович.

– Хорошо, только без рук, – согласился я. – Не хватало нам ещё с полицией, то есть с милицией неприятностей.

До Филёвского парка по полупустой Москве доехали минут за пятнадцать. Свернул я в одном месте не туда, немного задумался. И честно говоря: скандалить сегодня совсем не хотелось. Нет, высказаться, объяснится с Олегом Ефремовым, как раз наоборот потребность имелась. Но уже на подъезде предчувствия, что одними словами дело не ограничится, у меня были.

– Мужики, только без рук, – предупредил я Высоцкого с Трещаловым перед входом в зрительный зал.

– Не бзди, – коротко бросил Владимир Семёнович.

И в первые минуты, когда мы тихо присели в зрительном зале, где шёл прогон спектакля «Современника» «Голый король», всё было хорошо. Дверью мы не грохнули, стульями не брякнули. На сцене же, одевшись в нелепые костюмы, разом находилось человек двенадцать актёров разного пола. Что они играли, какие фразы произносили, у меня в голове не откладывалось. «Пьеса Шварца, в принципе, плохой быть не может, – думал я. – Эх, побыстрее бы увести отсюда мужиков. Сейчас драка совсем ни к чему!» К сожалению, спустя десять минут Высоцкий не выдержал.

– А что значит ваш голый король?! – Выкрикнул он с места. – На кого вы намекаете? На нашего уважаемого Никиту Сергеевича Хрущева? Да вас всех за подобную «звенящую пошлость» под суд отдать надо!

– По какому праву посторонние в зале?! – Нервно тряся длинными как у хирурга пальцами, ответил с режиссёрского кресла Олег Ефремов. – Убирайтесь немедленно прочь! Иначе я позову милицию!

Высоцкий и Трещалов тоже встали и угрожающе двинулись на главного режиссёра «конкурирующего» театра. Мне ничего не оставалась, как пойти следом, можно сказать – прикрыть спину. Потому что со сцены резко спустились актёры «Современника», которых было гораздо больше.

– Нужно дать им как следует! – Взвизгнул молоденький Олег Табаков. – Я их знаю!

Будущий заслуженный и перезаслуженный артист потянул свои тонкие ручки к вороту моей рубашки, порвать которую я позволить не мог. Поэтому одним движением я эти ручки крепко схватил, вторым движением тело Олега Павловича усадил на зрительское кресло.

– Слушайте вы, Матроскин! – Прошипел я. – Не влезайте, а то убьёт.

– По какому праву! По какому праву, я спрашиваю! – Ринулся на выручку товарищу ещё моложавый Евгений Евстигнеев в картонной короне.

«Мужичок жилистый, сразу видно из пролетариев», – отметил я про себя. Поэтому и Евгения Александровича пришлось одним болевым приёмом, усадит рядом с Табаковым. Не хватало, чтобы он мне в запале дал в глаз.

– Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён! – Гаркнул я. – И ты Кваша не лезь, во-первых нос расквашу, во-вторых, если не доживешь до Барона Мюнхгаузена, я себе этого не прощу!

А в это время Высоцкий добрался до Ефремова и бросил ему в лицо скомканную газету «Правда».

– Не нравится когда «Правду» прямо в лицо тычут? – Пророкотал Владимир Семёнович. – Ты зачем, паскуда, эту гадость написал?! Катьке Фурцевой продался?

– Да я вас сейчас по щекам отхлещу! – Ефремов наконец-то сподобился хоть на какие-то решительные действия.

Однако одно дело решиться, другое дело исполнить задуманное. Одного размашистого леща, который отвесил Высоцкий, хватило, чтобы главный режиссёр грохнулся на пол между зрительских кресел.

– Брейк! Брейк! – Заорал я как рефери на боксерском ринге. – Товарищи дорогие, я попрошу без рукоприкладства! Владимир Семёнович, ну мы же договорились!

– Не сдержался, – прохрипел Высоцкий.

– Вы же сами были у нас на спектакле, зачем же было писать гадость? – Трещалов поднял клочок «Правды» и протянул его в руки Евстигнеева. – Почитай.

– Без обид мужики, – пробормотал я, уводя своих разбушевавшихся актеров.

В автобусе всех накрыл гомерический хохот. Целых пять минут мы ржали до икоты, вспоминая кто, что и как сказал.

– Слушай, а ты чего Табакова назвал Матроскиным? – Спросил меня, похохатывая Володя Трещалов.

– Матроскин – это кот полосатый из одной книжки, – ответил я, смахивая слезу. – А у Табакова голос в точности, как у кота.

– Как у кота! – С новой силой захохотал Трещалов. – Семёныч, а зачем ты Ефремову двинул? Может нам ещё в одном кино сниматься, – обратился он уже к Высоцкому.

– Да не люблю, когда мне лезут в душу, тем более, когда в неё плюют! – Пророкотал поэт. – Кстати, хорошая строчка для песни!

– Да, – согласился я. – Вот только жаль распятого Христа. Поехали уже к Кочаряну.

Я отжал педаль сцепления и надавил на газ. В наружном зеркале заднего вида я заметил милицейскую машину. И от греха, добавил скорости.

Нашу идею снять фильм-спектакль Левон Суренович принял на ура.

– Отличная идея! – Потирал руки режиссёр с «Мосфильма». – В следующем году напишем заявку, плёнки под фильм-спектакль потребуется немного…

– Как в следующем году? – Развёл руки Высоцкий. – Лёвушка побойся Бога. Крайний срок следующая неделя! Нас ведь закроют к чёртовой матери не сегодня-завтра!

– Да нет, это исключено, – махнул рукой Кочарян.

Его жена Инна внесла на подносе четыре кружечки душистого чёрного кофе. Левон взял одну и сделал маленький глоток.

– У нас на «Мосфильме» планы на год вперёд расписываются. Так что помочь ничем не смогу, – растерянно пробормотал он.

– Я сейчас позвоню куда следует, – сказал я, ругая себя за наивность. – Такое кино под новый год и после него посмотрит миллионов сто соотечественников. За такие деньги нас без всяких очередей в план всунут.

– Ну, если есть, кому позвонить, – улыбнулся Лева, – то тогда проси плёнку ГДРовскую, агфаколор. Чтобы кино получилось на века в цвете. Кстати, а спектакль то хоть стоящий?

– Во вторник вечером увидишь, – обрадовался Высоцкий.

– Народ валом валит, – поддакнул Трещалов.

– Есть идея одна, – я тоже отхлебнул кофейка. – Нам бы ещё пару актёров в сцену в бане добавить.

– Ещё? – Удивился Владимир Семёнович.

– Не ещё, а вместо, заменить нужно двоих любителей из драмкружка, – пояснил я идею. – Третий, который Никита Стрельцов, каменщик четвёртого разряда, от природы органичный, потешный. Свою маленькую роль исполнит не хуже профессионалов.

– Кем? – Заинтересовался Кочарян.

– Нужен, актёр Александр Белявский, – я почесал затылок, вспоминая, где я его видел. – В общем, он учится где-то не то в Щуке, не то в Щепке.

– Белявский? – Задумался Левон Суренович. – Так он у нас на «Мосфильме» снялся недавно в сатирическом кино-альманахе. Да, фактурный такой товарищ. Координаты найдём.

– И второй актёр сейчас где-то в Березниковском театре служит. Бурков фамилия, Георгий, – пробубнил я.

Кочарян посмотрел на меня как на сумасшедшего. «Ну да, я так-то того», – хохотнул я про себя.

– Богдану лучше поверить, – поддержал меня Высоцкий. – У него нюх на актёров. Я тебе расскажу, как мы на главную роль актрису искали, закачаешься. Кстати, а где эти Березники находятся?

– На Камчатке, наверное, – предположил Трещалов.

Глава 8

Если до Тимура Олеговича, товарища через которого я общался с кремлёвскими небожителями, мы дозвонились в тот же день из квартиры Кочаряна, то с Березниками, точнее с общежитием местного драматического театра, удалось выйти на связь лишь во вторник утром. Кстати, добро на съёмку фильма-спектакля нам дали, вот только трофейной киноплёнки «Agfacolor» выписали впритык из запасов на чёрный день. Как сказал Левон Суренович: «Снимать придётся с одного дубля». На что Высоцкий заметил: «Первый дубль – самый лучший!»

В «Пункт междугородней телефонной связи», который находился в центре Москвы, около главпочтамта, я прикатил рано утром. Заведение, надо сказать, было прелюбопытнейшее. Настоящее царство командировочных, студентов и военнослужащих. За стойкой сидела женщина-оператор, которая принимала бланки-заказы, написал куда, оплатил счёт, всё сиди, жди хоть до второго пришествия Христа. В одну из восьми деревянных кабинок обязательно вызовут.

Не знаю, сколько я там провёл времени, периодически вздрагивая, когда оператор объявляла: «Владивосток! Вторая кабинка!» Или: «Воронеж! Седьмая кабинка!». Но подумать успел о многом. Во-первых, характер мой оказалось совсем не приспособлен для семейной жизни. Особенно для той, что представляла себе Наташа. Пластинку записали, на гастроли съездили, деньги получили, живём – радуемся. А остальное побоку! Я так точно не смогу! Во-вторых, Лиза, она и старше и мудрее, примет меня таким, какой я есть. Но тогда и солистку нужно новую искать, и не факт, что Толик останется в группе. С другой стороны, жизнь как раз и состоит из таких встреч и расставаний, и в этом есть свой глубокий смысл.

– Березники! Третья кабинка! – Окрикнула меня барышня из-за стойки.

«Что ж Буркову то такого сказать, чтоб он мне точно поверил?» – Думал я, закрывая за собой деревянную дверь переговорной комнатки.

– Алло? – Услышал я в трубке высокий и молодцеватый голос, который никак не походил на немного гнусавую и шепелявую манеру Георгия Ивановича. – Кто это говорит?

– Здравствуйте, я звоню из Москвы, мне нужен Георгий БуркОв, – отчеканил я заранее приготовленную фразу.

– БУрков, наверное? – Ответил мне незнакомец, поставив ударение в фамилии актёра на первый слог. – Так он год назад в Пермь уехал, домой.

– Слушай друг, а ты с ним хорошо общался? – Я стал быстро соображать, как мне вытащить из неведомой Перми неуловимого Георгия Ивановича.

– Ну, нормально, – мне показалось, что на том конце провода незнакомый собеседник хохотнул. – Выпивали иногда вместе. Два раза.

– Можешь найти его Пермский адрес? Тут ему дальний родственник наследство оставил, – я намеренно не стал сообщать о возможности сняться в кино, зная актёрскую профессиональную ревность. – Если подскажешь, где живёт сейчас в Перми Бурков, я тебе денег до востребования вышлю, чтобы было на что с друзьями посидеть.

– И на закусь хватит? – Недоверчиво спросил меня голос из трубки.

– И на закусь и на то, чтобы второй раз не бегать! – Заулыбался я.

* * *

Город Пермь если смотреть на него со стороны реки Камы, производил странное ощущение. Любой путешественник сразу же обращал внимание на дома в античном стиле и на купола церквей. А затем берег реки бесконечной чередой оккупировали всевозможные промышленные предприятия. Можно было подумать, что в Перми люди были рождены для того, чтобы трудиться на заводах и фабриках, а потом отмаливать свои грехи в церквях и храмах, ну, или наоборот.

Кстати, крупнейший Мотовилихинский завод, где клепали пушки ещё со времен Александра Второго «Освободителя», тоже живописным берегом Камы не побрезговал. И если Урал со слов Татищева прослыл опорным краем державы, то завод в Мотовилихе был безусловно опорным предприятием города. В частности хоккейную команду «Молот», которая представляла Пермскую область на первенстве СССР в классе «А», полностью экономически содержал именно Мотовилихинский завод, который официально назывался Пермский машзавод имени Ленина.

Предприятие оплачивало проживание и сборы в Крыму для любимых хоккеистов. Содержало базу отдыха, среди соснового бора, где игроки команды могли зарядиться положительными эмоциями перед сложнейшими матчами. И само собой защитники, нападающие и бригада вратарей, чтобы их не привлекли за тунеядство, были приписаны к разным цехам предприятия в качестве спортивных инструкторов. Ведь в стране победившего социализма не могло быть профессионального спорта. Поэтому ради громких побед, в правительстве решили сделать вид, что этот спорт у нас как бы любительский. Потому что все понимали, что любительщина и высокие спортивные результаты две вещи не совместимые.

Единственное чего не мог себе позволить пушечный Мотовилихинский завод мировой величины, так это простенькой хоккейной площадки с искусственным льдом. Коих, к слову сказать, в Союзе было всего две штуки. Одна – «Каток «Сокольники» под открытым небом, другая – крытый дворец спорта «Лужники».

Поэтому в преддверии турнира на приз газеты «Советский спорт», хоккеисты «Молота» тренировались в обычном спортивном зале с баскетбольными кольцами над головой. Вместо шайбы – мяч для игры в большой теннис, вместо коньков – кеды, вместо хоккейных бортов – гимнастические маты. Лишь длинные прямые клюшки в руках намекали, что парни именно из хоккея шайбой, а не из какой другой экзотической спортивной дисциплины.

Плотно сжав толстые губы, со свистком в руке за подопечными наблюдал со стороны Виталий Петрович Костарев. Личность для Перми легендарная. Человек, который успел поиграть в хоккей и за сборную СССР, и за Московское «Динамо», можно сказать, тянул на себе уже четвёртый год бремя малоперспективного периферийного спорта. Вообще команда, которая побеждала по большим праздникам, и считала за счастье побарахтаться в середине турнирной таблицы в высшем классе «А» могла испортить характер любого амбициозного тренера. А Виталий Петрович был очень амбициозен и требователен.

– Курдюм! Внимательней на пятачке! – Крикнул Костарев своему защитнику. – В Москве тебе за ротозейство уже бы парочку отгрузили!

– Что совсем уже и ошибиться нельзя? – Огрызнулся защитник.

– Нельзя! – Гаркнул тренер. – Фока, б…ь! Бей с лёту! Кто тебе в игре с шайбой даст возиться!

– Шайба, как мячик не скачет, – пробубнил нападающий Владимир Фокеев, оттягиваясь в защиту.

– Стас! Б…ь! Линию закрывай! – Отчитал Петрович ещё одного защитника. – Смена!

Хоккеисты с мокрыми от пота майками быстро покинули паркетную площадку спортзала, уступив место своим одноклубникам. И опять раздалась ругань главного тренера и треск клюшек, которые бились об пол и друг об друга. Зная вспыльчивый, но отходчивый характер Виталия Петровича, на наставника уже давно никто не обижался. Тем более выступление команды второй год подряд заводское начальство признавало удачным. И многие ребята в тайне мечтали показать себя на ближайшем Московском турнире, чтобы на них обратили внимание и в «Динамо», и в «Спартаке», и в ЦСКА.

– Виталь Петрович, – обратился к главному тренеру нападающий Слава Ермолаев. – Мне тут родственники деньги собрали, чтобы я в Москве новые штаны купил, джипсы, ну в которых сборная СССР в Риме была. Может это дело как-то по профсоюзной линии решить?

– Чего б…ь?! – Сверкнул «дикими» глазами Петрович. – Ерёма, ты совсем е…улся?! Ну-ка всем стоп!

Костарев дунул в свисток и на импровизированной «хоккейной» площадке прекратилась «битва» клюшками за резиновый теннисный мячик.

– Кто ещё едет в Москву за новыми штанами?! – Громким командным голосом спросил у подопечных Виталий Петрович.

– Петрович, – не отступал от своего Ермолаев, – а чё такого? Там возьмём джипсы по пятьсот, здесь сдадим по полторы…

– Дай клюшку, – потребовал от игрока Костарев.

Нападающий без задней мысли протянул своё спортивное «оружие» тренеру. Виталий Петрович раскрутил её над головой и со всей силы запустил, как бумеранг прямо в противоположное баскетбольное кольцо.

– Бах! – Хлопнула о щит деревянная клюшка и, отлетев в сторону, чуть не приземлилась кому-то из защитников на голову.

– Слушать сюда! Б…ь! – Взревел взбешённый Костарев. – Кто поедет в Москву за штанами, можете завтра на вокзал к поезду не являться! Придёт пять человек, будем весь турнир играть одной пятёркой! Придёт четверо, я сам на лёд выйду! Всё поняли? Тренировка окончена. Разобрать маты и всем по полста отжиманий, – уже более спокойным голосом добавил главный тренер Пермской команды.

Ещё какое-то время злость прямо клокотала в груди Виталия Петровича. Не обращая внимания на прохожих, он шёл пешком по ставшему уже родному рабочему Мотовилихинскому району. Холодный осенний ветер с Камы неприятно обжигал лицо, но именно он немного успокоил главного наставника пермяков.

«Что за рвачество? – Думал про себя Костарев. – Мы же в своё время бились за страну, за свою честь! А сейчас молодёжь готова играть лишь за эти драные джипсы!»

– Виталь Петрович! – Окликнул его сосед по подъезду, когда тренер вошёл в собственный пэ-образный двор. – Шансы хорошо сыграть в Москве есть?

– Есть, конечно, – пробурчал Костарев.

– Ну, ты и мастак заливать, – хохотнул сосед. – Как с Тарасовским ЦСКА играть-то собрался?

– А мы может на армейцев и не попадём, система розыгрыша – олимпийская, – махнул рукой Виталий Петрович и прибавил шаг.

Однако главного тренера «Молота» остановили пенсионеры, которые резались в домино за небольшим деревянным столиком под большим без единого листочка тополем.

– Петрович, как в Москве думаете выступить? – Прицепился самый вредный в компании дед.

– Думаем выступить хорошо, – пробубнил Костарев.

– Может новинку какую применить? – Не отставал от него старичок пенсионер. – А то Тарасовцы от вас камня на камне не оставят!

– Какую ещё новинку? – Смутился главный специалист по хоккею в Перми.

– Ну, эту с хоккейными полузащитниками, – просипел местный бездельник и пьяница, которого ни то снова уволили, ни то снова отправили на бюллетень.

– Я бы применил, но кое-кто может угодить в больницу, причём прямо сейчас, – Виталий Петрович приподнял воротник пальто повыше и, стараясь больше никого не слушать, поспешил домой.

Дома по всей квартире с кухни разлетался ароматный запах настоящего украинского борща. Из-за чего уже в прихожей у Костарева предательски заурчало в животе. Поэтому чмокнув в щечку свою ненаглядную супругу, он, быстро ополоснув руки, поспешил за накрытый кухонный стол. Обычно после тренировок Виталий Петрович приходил не в лучшем настроении, и жена всегда старалась его первым делом его, как следует накормить. И лишь после сытного ужина можно было переходить к расспросам или к обычной семейной беседе.

– Что в дорогу-то собрать? – Спросила его супруга.

– Смену белья, спортивный костюм, – задумался на полминуты Костарев. – Да, ещё Маша, положи коньки.

– Ты же уже не играющий тренер, – забеспокоилась жена. – У тебя ведь колено травмированное, спина побаливает, хватит, пусть молодые бегают.

– Коньки, пусть будут на всякий случай, – пробормотал Виталий Петрович, при этом ещё больше поперчив новую порцию красного от свеклы супа.

– Я тут тебе на пиджак пуговицу заговорённую пришила, – похвасталась супруга. – Чтобы вам с ЦСКА в кубке играть не пришлось. Ведь если хорошо выступите нам и премия не помешает, да и жилищные условия неплохо было бы улучшить.

Услышав в третий раз про прославленный армейский коллектив, у Костарева вмиг «упала планка», и он, не отдавая себе отчёт, от отчаяния бросил алюминиевую ложку прямо в тарелку с борщом.

– Ну, Маша, ты же у меня грамотная женщина! Ну, какая к чёрту заговорённая пуговица! – Взревел Виталий Петрович. – Там кроме ЦСКА и «Динамо» есть, и «Спартак»! Налей лучше пятьдесят грамм для успокоения. Игроки в команде мечтают новые штаны в Москве купить, – уже более спокойно пожаловался Костарев супруге. – А ты говоришь ЦСКА.

* * *

Вечером во вторник на заднем дворе нашей съёмной избушки я придумал для себя новый хоккейный тренажёр. Который назвал просто: сыграй в ящик, если сможешь. Для этого я приколотил к наружной стене сарая обычную тару из-под бутылок. Примерно на высоту в метр двадцать сантиметров, что соответствовало высоте перекладины хоккейных ворот. Лист фанеры я оттащил на расстояние около шести метров от ящика, под углом в сорок пять градусов вправо. То есть если тара из-под бутылок была как бы верхним дальним углом вратарской рамки, то фанера находилась точно в правом круге вбрасывания. Можно сказать – это был мой «хоккейный офис».

Я высыпал на фанеру шесть шайб из плотной литой чёрной резины. Расставил их по порядку. И как можно с большей скоростью кистевым броском клюшкой запустил их одну за другой внутрь приколоченного фанерного параллелепипеда.

– Бах! Бах! – Раздавался звонкий характерный щелчок, когда резиновый диск попадал в цель.

– Пум! Пум! – Глухо плюхались в бревенчатую стену шайбы, которые летели мимо.

Таким образом, я решил тренироваться, так же как и в баскетболе. Только если раньше я выполнял перед сном триста бросков мячом по кольцу, то сейчас наметил для себя триста попаданий шайбой в дальний верхний угол ворот. На звук непонятных звонких ударов, которых было гораздо больше, из дома вышел, опираясь на костыль, ветеран войны Прохор.

– А я думаю, что такое? Дрова что ли кто-то, на ночь глядя решил поколоть, а это ты, дурью маешься, – ухмыльнулся он.

– Зато знаешь, как нервы успокаивает? Попробуй понравиться, – хохотнул в ответ я.

– Что? С Наташкой совсем поссорился? – Прохор вынул из кармана брюк пачку «Памира» и вытащил из неё одну сигаретку.

– Мы не ссорились, – просипел я на выдохе, так как снова запустил очередную шайбу в ящик.

– Бах! – Резиновый диск попал внутрь и тут же выскочил обратно.

– У нас с Наташей оказались разные взгляды на жизнь, – следующую шайбу я засандалил точно в крестовину фанерного ящика. – Может ещё, найдём консенсус. Кто его знает.

– Между прочим, Вадька уже нашёл косесус этот, – Прохор затянулся сигареткой. – Вон, брюки эти ваши из парусины натянул. Одеколоном намарафетился и в кино со своей Тонькой усвистал.

– Что сказать? – Я пошёл собирать резиновые шайбы, раскиданные по огороду. – Если повезёт с подругой, станешь счастливым человеком.

– А если нет, – хитро прищурился ветеран войны.

– Значит, будешь философом, – улыбнулся я.

– Ловко, – хохотнул Прохор. – Завтра всё, переезжаете в новое жильё?

– Окончательно и бесповоротно, – я опять расставил резиновые диски на большом фанерном листе.

– А как же я? – Погрустнел ветеран.

– Раз ты с нами не хочешь, купим тебе этот замок из дерева, гвоздей и рубероида, – я обвёл рукой нашу съёмную избушку. – С хозяйкой я уже поговорил. Напишет она на тебя дарственную, а деньги мы ей отдадим «чёрным налом». Навещать тебя обязуемся регулярно. Будем в баню приезжать, париться. А то я общественные городские термы не перевариваю.

– Да, баньку я сделал по всем законам, – заулыбался Прохор. – Печку переложил. Стены проконопатил. А если чего надо на новом месте починить, обращайтесь. Всё чин чинарём устрою. За бесплатно!

– Коммунизм, Прохор, ещё не скоро наступит. Поэтому про бесплатную работу, даже не заикайся, – я на мгновение прицелился и почти все шайбы по очереди отправил точно в ящик.

– Бах! Бах! Пум! Бах! Бах! Бах! – Громко «отчеканили» запущенные мной чёрные диски.

– Работы в новых квартирах завались, – обрисовал я перспективу ветерану. – И кровати нужно делать, и встроенные шкафы, и кухню, и столы, и стулья. Ведь то, что сейчас продают в магазинах из спрессованных опилок – это барахло. Так что готовься к трудовому подвигу.

– Прощайте скалистые горы, на подвиг отчизна зовёт, – пропел тихо скрипучим голосом Прохор.