Текст книги "Туманная река 4 (СИ)"

Автор книги: Владислав Порошин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

– Ты лучше зубы береги, – улыбнулся Бобров.

– Фам фмаю, – обиделся Фока.

Судья свистнул, приглашая команды на лёд. Последние две минуты очень хотелось прожить без приключений. Я сразу вспомнил, как желание сыграть по-простому навредило с ЦСКА. Поэтому перед вбрасыванием успел шепнуть защитнику Малкову, чтобы тот выбросил по крутой дуге шайбу в среднюю зону.

И когда судья бросил чёрный диск на лёд мы так и поступили. Горьковчане выкатились из нашей зоны, и несколько раз безуспешно попытались войти обратно через пас. Время безвозвратно таяло, а «торпедовские» хоккеисты, которые больше привыкли играть на контратаках и героически стоять в защите ничего интересного придумать не могли. И примерно за десять секунд до конца, чуть ли не с центра поля по шайбе от безысходности шарахнул Боря Чистовский. И как назло, чёрная и твёрдая как камень шайба вновь прилетела в нашего бедного Фоку. И опять в лицо.

Судья дал свиток об окончании финальной игры. Весь «Молот» вылетел с криками на лёд. И с верхних рядов нам прокричали, что мы молодцы. А я смотрел на всё это празднование, как будто со стороны, как будто вижу сон, в котором я лишь простой посторонний наблюдатель.

– Давай качать Бобра! – Орал абсолютно счастливый комсорг Курдюмов.

– Только не уроните, как в прошлый раз, – жалобно попросил Сева, осторожно ступая в ботиночках по искусственному льду катка.

Потом Всеволода Михайловича несколько раз подкинули вверх. Затем Бобров о чем-то душевно пару минут говорил с треном горьковского «Торпедо» с Дмитрием Богиновым.

– А ты знаешь, что Богинов Севу спас? – Спросил, подъехав ко мне, защитник Стас Малков. – Во время войны Дмитрия Николаевича откомандировали в Омск за новобранцами. А там был эвакуированный завод из Ленинграда, где работал отец Боброва, и он сам. Николаич отца Севки хорошо знал ещё по русскому хоккею, знал и старшего брата Володю Боброва, который в это время был на фронте. Ну и вычеркнул из списков новобранцев нашего Севу. А представь, Бобра бы убили, или вернулся бы он без руки или ноги? И не было бы легенды Советского спорта.

– Да, мне иногда кажется, что там, в небесных сферах кто-то играет нами как шахматными фигурами, – задумчиво пробормотал я.

– Я в Бога не верю, просто судьба, – улыбнулся счастливый Стас.

* * *

Вечером в пятницу, 28 октября, сразу после растаявшего первого снега в Перми, к четырёхэтажному жилому дому подъехал профсоюзный автобус Мотовилихинского завода. Из дверей его осторожно ступая, опираясь на один костыль, спустился Виталий Петрович Костарев. Деревянный чемодан ему помог вынести из машины комсорг Владлен Курдюмов. Виталий Петрович погрозил кулаком своим хоккеистам, за пьянку, которую они учинили в поезде.

– Чтоб завтра на тренировке были все трезвы как стёклышко! – Гаркнул он. – Впереди сезон длинный, а вы что-то много о себе вообразили!

– Петровищ, а мне завтра к шубному, – высунулся с двумя фингалами, но уже более-менее нормальными губами нападающий Фока.

– Иди на хер! – Плюнул в сторону Костарев.

И автобус, пару раз бибикнув, тронулся дальше, развозить уставших от московского турнира хоккеистов. А Виталия Петровича встретили у дома пенсионеры доминошники и с ними в нагрузку Сидор, местный бездельник и пьяница, который предлагал играть с хоккейными полузащитниками.

– Виталь Петрович, ты нам теперь должен проставиться, – прохрипел Сидор. – Мы тут так орали, когда вы по радио играли, что даже участкового один раз пришлось вызвать.

– Как так, это, победили? Смогли? – Пристал самый вредный во дворе дедушка. – Я ведь тут всем из-за вас проспорил. Теперь вот с пенсии придётся покупать это самое…

– Как победили? – Задумался уже в сотый раз сам Виталий Петрович. – Лёд – скользкий, шайба – плоская, а счёт на табло. Кхе! Завтра проставлюсь, – махнул рукой лучший специалист Перми по хоккею с шайбой.

Глава 27

Утренняя субботняя баскетбольная тренировка в «динамовском» спортивном зале подходила к концу. Я и как мог сегодня пытался филонить, и сачковать во время занятия. Как только главный тренер отворачивался, сразу все упражнения делал вполсилы. Ведь иногда работать «спустя рукава» бывает полезно для истощенного разными проблемами организма. И когда Василий Колпаков скомандовал, что переходим к двусторонней товарищеской игре, я радостно выдохнул.

– Ты чего сегодня такой косорукий? – Остановился рядом весь взмыленный Юра Корнеев.

– Спал всего четыре часа, – ответил я, присаживаясь на очень длинную и очень низкую скамейку.

– Понимаю, даму сердца драл, или может она тебя? – Ухмыльнулся Корней.

– Много ты понимаешь, – кисло улыбнулся я. – Члену союза писателей помогал с очередным мировым шедевром разобраться. Слышал такое слово – бестселлер?

– Крутов, я к тебе обращаюсь! – Глянул на меня, как учитель на двоечника, главный тренер Василий Колпаков. – Играешь со второй пятёркой. Всё не сидим, работаем!

– От работы кони дохнут, – пробормотал Толя Белов, который в свободное от спорта время трудился над докторской диссертацией, и был сегодня таким же «варёным», как и я.

– Кони – дохнут, а баскетболисты – крепчают! – Хлопнул в ладоши Василий Ефимович.

Под этот сомнительное утверждение на одной половине баскетбольной площадки выстроилась основная пятёрка: с центровым Петровым, нападающими Корнеевым и Торбаном, защитниками Студенецким и Хрыниным. И наша пятёрочка, запасная. Центровой Коля Балабанов, рост – 204. И мы, оставшиеся, Юра Ларионов – метр восемьдесят, Толя Белов, командное погоняло – профессор, тоже метр восемьдесят, а я вообще – метр семьдесят четыре. Правда, нас «усилил» паренёк из «Юного Динамовца» Сашка Скворцов, рост – метр восемьдесят пять, при весе почти в шестьдесят пять кило. Кстати, кроме Скворца Василий Колпаков для полноценного занятия привлёк ещё нескольких ребят из «Юных Динамовцев», которые сейчас, счастливые, пошли в душ.

– Балабан, – обратился я к нашему центровому перед началом двусторонки, – если Петя тебя будет под щитом заталкивать, сразу кричи, что это не по правила.

– Почему? – Спросила меня вся пятёрка.

– Вот, – я поднял указательный палец вверх. – И Петя так же подумает, и пока он будет думать, мы у него мяч отберем. Всё поехали!

Стартовый спорный легко выиграла команда основной пятёрки. Всё-таки два метра десять сантиметров Саши Петрова – это серьёзная фора. Мы, ничего не выдумывая, в защите встали в зону. Ведь у наших друзей соперников кроме Хрынина никто с дистанции нормально не попадал.

– Плотнее в краске! – Успел выкрикнуть я, когда в неё, в зону под кольцо полез Корней, который, конечно же, там «закапался» и скинул мяч на дугу.

Издалека, решив побаловаться трёхочковым, выстрелил по нашему кольцу Слава Хрынин. Мяч брякнулся о дужку и его подобрал очень атлетичный и прыгучий Коля Балабанов.

– Балабан пас! – Выкрикнул уходящий в контратаку профессор Белов.

Однако Коля отдал мяч ближнему своему, то есть мне. Я накрутил двоих и перешёл на половину поля основной пятёрки.

– Чё в прорыв не дали? – Обиделся профессор.

– Самый умный что ли? – Бросил ему Юра Ларионов, который тоже был не без образования, выпускник МИСИ однако.

– Академики ушли в «усы»! – Скомандовал я, призывая Белова и Ларионова разбежаться в крайние точки площадки.

На меня выдвинулся капитан «Динамо» Миша Студенецкий.

– Студень плотнее! – Бросил с бровки Колпаков.

Я поставил спину и дождался пока капитан встанет плотнее, как призывал его тренер, и легко на развороте оставил его не удел. Потом я показал, что скину в угол на профессора и убрал с дороги обманкой Корнея. Затем ворвавшись под щит, выманил на себя Петрова и от пола отдал пас на открытого Балабана. Наш второй центровой не подкачал, высоко выпрыгнув, он вонзил мяч в корзину сверху.

– Петя, куда ты выдёргиваешься?! – Разнервничался главный тренер.

– Вернулись! – Крикнул я, медленно семеня в защиту.

И тут я краем глаза заметил, что Миша Студенецкий решил всех перехитрить, и, схватив мяч, сам потащил его в быстрое нападение. Видать в детстве нашему капитану редко говорили, что поспешишь – людей насмешишь. Я резко ускорился и отнял мяч на ведении, так как Студень корпусом прикрывал его «абы как». Удар в пол, два шага и, остановившись перед трехочковой дугой, я точнёхонько положил свой первый дальний выстрел в игре.

– Это вы так собираетесь играть против Берлина?! – На паркет вылетел весь красный Василий Ефимович.

– Ефимыч, это же тренировка, – заступился за капитана Корнеев.

– Тренировка?! – Вспыхнул Копаков и, постучав себе кулаком по голове, намекнул на умственную недалёкость своих подопечных. – Вы соображаете?! В канун великого октябрьского праздника Москва просрёт в Берлине немцам!?

– Мы же не эсэсовцам просрём, а «динамовцам», – брякнул Вова Торбан.

Василий Ефимович, чуть не задохнувшись от злости, схватил с паркета баскетбольный мяч и запустил его в непонятливого игрока. Благо, реакция у Вовы была на высоте, да и бросок был не ахти точным. Поэтому обошлось почти без жертв. Так по касательной зацепило зазевавшегося Сашку Скворцова из «Юного Динамовца».

– Василь Ефимыч, – вступился за ребят я. – Хочу заметить, с Марксисткой точки зрения проиграть в Берлине не зазорно. Ведь Карл Маркс и Фридрих Энгельс – они же родились и писали свой труд в Германии.

Колпаков огляделся по сторонам в поисках ещё одного баскетбольного снаряда, но, во-первых мечей по близости не было. А во-вторых, моя отмазка в случае неудовлетворительного результата – вполне себе была ничего. Я снова поднял руку.

– Что ещё? – Уже остыв, бросил Ефимыч.

– Можно я в душ пойду? – Жалостливо попросил я.

– Нет! Всё, не стоим, работаем! – Хлопнул пару раз в ладоши Колпаков, после чего на паркете опять завертелась баскетбольная круговерть.

Ближе к концу двусторонки, когда разница в счёте между основной пятёркой и запасной пятёрочкой выросла до минус десяти, Василий Ефимович сжалившись над основой, перекинул к ним меня. Но я уже ни бегать, ни бросать нормально не мог, поэтому тренировка закончилась на оценку – неудовлетворительно!

В тренерской комнате, куда меня вызвал главный тренер, я в первый раз увидел полностью календарь предстоящего розыгрыша Евролиги. В принципе, организаторы над расписанием игр поработали на славу. В первые два месяца чемпионата, за ноябрь и декабрь, все команды в своих конференциях должны были сыграть друг с другом по четыре раза. Игровые дни спаренных туров приходились на вторник – среду и на субботу – воскресенье. Дальше за январь команды должны были сыграть по два матча с каждым соперником из другой конференции. В феврале – матч всех звёзд и доигрышь отложенных из-за форс-мажора прочих баскетбольных встреч. В марте и апреле новые игры, по четыре раза каждый с каждым, в своих конференциях. И наконец, матчи плей-офф до четырёх побед – это май и июнь. Кстати, мимо этой стадии пролетят лишь две команды из восемнадцати.

– Очень умно – важнейшие игры провести в апреле, мае и июне, – улыбнулся я, рассматривая календарь сезона.

– Почему? – Удивился Колпаков.

– Игры можно перенести из душных залов на свежий воздух, уложив паркет прямо на футбольный стадион. Это минимум тридцать тысяч зрителей на каждой игре! – Я почесал свой затылок, прикидывая – сколько денег принесут они? В первый же год все расходы на Евролигу можно будет окупить!

– А футболистов куда? – Тренер тоже углубился в календарь игр.

– Пусть в высшей лиге плетут интриги и пусть канадским зовут хоккей! За нами слово – до встречи снова! А футболисты – до лучших дней, – Ответил я за весь футбол в стихотворной форме.

– Смешно, – улыбнувшись, пробурчал Ефимыч. – Когда ты с командой выйдешь на паркет?

– Когда? – Я посмотрел уже в обычный календарь за 1960 год на стене. – Первое и второе число вычёркиваем. Пятое, шестое – тоже. И восьмое, девятое – опять мимо. Получается, приеду как раз к игре с «Жальгирисом» из Каунаса. То есть с Берлином, Таллином и Братиславой сыграете без меня.

– Да, дела, – пробормотал Колпаков, – Вроде ты и есть, и как бы тебя и нет.

– В плей-офф такого не будет, гарантирую, – я похлопал тренера по плечу. – Но с сегодняшнего дня ухожу на самоподготовку.

Василий Ефимович грустно и тяжело вздохнул.

После душа и душной раздевалки, на улице, около микроавтобуса меня кроме Корнея поджидал ещё один товарищ, правда, из другого спортивного общества, а именно из «Трудовых резервов». Выглядела парочка этих спортсменов комично, как Тарапунька и Штепсель. Высоченный «Тарапунька» – баскетболист Юра Корнеев и маленький «Штепсель» – боксёр Боря Никоноров.

– У меня час до репетиции, поэтому все разговоры по дороге, когда Юра сойдёт, – сказал я, выразительно посмотрев на Никонора.

– Мне с антисоветчиками говорить не о чем, – бросил Корнеев, залезая в немецкий «Opel Blitz».

Однако потерпеть даже двадцать минут несчастный влюблённый в дочку американского миллионера боксёр не смог.

– Вы же первого едете в Берлин! – Выпалил он, когда я только тронулся с места.

– Юра – в Берлин, я – в Вильнюс, – уточнил я плохо проверенную Никоноровым информацию.

– Корнеюшка, выручай, – заискивающе посмотрел на баскетболиста боксёр легковес. – Я тебе значит письмо дам, а ты там, в Берлине марку на него приклеишь и отправишь в Америку Дорис.

– И для этого мне, конечно, придётся из восточной части переехать в западный город? – Улыбнулся Юра, а когда Боря утвердительно кивнул, Корнеев свою здоровенную дулю сунул ему прямо в нос. – Во-о-о! Я итак после твоих Римских каникул, чуть не поседел. У меня квартира новая, мне нужно жену с ребёнком поднимать, а ты меня опять с панталыки сбиваешь? Иди на х… Никонор! Тормози, я здесь сойду! – Недовольно прорычал «динамовец» мне.

– Мы же ещё не доехали? – Пробурчал я.

– Пешком пройдусь, – хмыкнул Корнеев, и когда я затормозил, он гордо вышел из немецкого микроавтобуса.

– Боря, ну ты чего? – Махнул я рукой, разворачивая машину в сторону Измайловского района. – Действуем по ранее намеченному плану. С седьмого по девятое ноября гастроли в Таллине, там, через контрабандистов переправим письмо в Финляндию.

– Я тогда тоже в Таллин приеду, – упрямо заявил несчастный Ромео. – А что в письме напишем?

– Сначала напишешь всякие нежности, со словарём конечно, – я свернул на Садовое кольцо. – А затем самое главное. Пусть Дорис найдет надёжного жителя Западного Берлина, который вовремя либо позвонит, либо пошлёт телеграмму.

– О чём? – Подпрыгнул на месте Никоноров.

– О том, когда «Синие гитары» приедут на гастроли в Восточный Берлин, – я встал на перекрёстке. – Мы там наверняка будем не меньше трёх дней. Чтобы максимальное число немцев приобщить к современной Советской музыке. А дальше пока Берлинскую стену не возвели, дня на три уединитесь. Глядишь, ты английский язык подучишь, или Дорис русский.

– А что Берлин хотят перекрыть? – Боксёр очень сильно удивился.

– Я постараюсь этого не допустить, – улыбнулся я.

– Да ну тебя, шуточки твои несмешные – надоели, – обиделся Боря.

Глава 28

Все последние дни, как я привёз в Москву из Одессы Валеру Ободзинского, мы репетировали, как заведённые. Даже перед сном дома играли на акустических гитарах, доводя новые композиции до совершенства. И этих новых песен я написал для концертной программы, посвящённой Великому Октябрю, целых шесть штук. Одну взял целиком из будущего без изменения, одну адаптировал под новую музыку. А вот слова к другим четырём песенным произведениям написал уже с нуля на известные музыкальные иностранные хиты из того своего будущего. Вообще ночами, от переживаний своих неудач на личном фронте, мне реально «срывало крышу» и спать я нормально не мог. Зато хорошо шли тексты песен.

С этими хитами «вытанцовывалось» совершенно новое лицо у наших «Синих гитар», более энергичное и драйвовое. И чтобы звук соответствовал содержанию, пришлось обратиться за помощью к Виталику и его отцу, которые группе на первых порах делали всю электронику. Сейчас требовалась хотя бы одна гитарная примочка – Fuzz. Кстати, такой эффект, перегруженного усилителя, получился случайно ещё в начале пятидесятых, когда один американский гитарист уронил свой «усилок» с машины и в нём расшатались лампы.

Так же семейство, повёрнутое в хорошем смысле слова на электронике, я загрузил ещё одной более простой работой. Для двадцати автомобильных фар нужно было сделать хотя бы пять разных режимов их включения и выключения, как в ёлочной гирлянде. А переключать эти режимы я хотел через разные педали ногой, прямо во время концерта. В общем, своими хотелками я взорвал мозг электронщикам, как следует.

Даже фронтовику Прохору работа перепала – сделать вертикальные стойки для автомобильных фар, объединённых в единую сеть.

– Слушай, может тебе снова с кем-нибудь познакомится? – Взмолился Вадька Бураков под конец субботней репетиции, проведя по струнам ритм-гитары.

– Или давай мы у Светы Светличной, все вместе попросим прощение? – Заныл Санька Земакович. – У них как раз здесь идёт спектакль про раков твоих. Совсем нас заездил.

– Есть еще, какие предложения? – Я грозно глянул на Валеру Ободзинского и Космоса Первомаевича.

– Есть! – Прошепелявил Кос. – Предлагаю отрепетировать «Белую стрекозу» для нашей революционной программы!

– Ты новые концертные джипсы отстирал от томатного сока? – Рыкнул я. – А с пальцем, который ты как-то умудрился прищемить в дверях ДК к врачу сходил? А рёбра не болят, после того как ты брякнулся у нас на лестнице? Я вот думаю, может тебя в Москве оставить от греха? Утонешь там где-нибудь в Финском заливе, что я потом маме твоей скажу? Уплыл в Швецию на ПМЖ?

– Ладно, – пошёл на попятную наш, притягивающий все неприятности, клавишник, шмыгнув носом. – «Белую стрекозу» оставим для будущего.

– Мне всё нравится, – пробубнил скромняга Ободзинский, который у нас в группе кроме вокала отвечал и за игру на бас-гитаре.

– Ещё раз прогоним первую, стартовую, вещь! – Я нажал педаль самопальной примочки «Fuzz» и пробежал медиатором по струнам своей «соляги».

– Берегись, Прибалтика, мы идём! – Крикнул Космос, ударив по клавишам.

* * *

Евгения Зарайкина к своим неполным двадцати пяти годам, уже считала себя человеком самостоятельным и состоявшимся. И надо было признать, что карьера девушки действительно развивалась семимильными шагами. Буквально два года назад, после окончания технического ВУЗа, она пришла в НИИЖБ, институт бетона и железобетона, простым инженером-лаборантом, где её сразу выдвинули на комсомольскую работу. Ведь как было указано в личном деле, ещё в школе и институте она была комсомольским активистом.

А уже через год, из-за каких-то перестановок в управленческих эшелонах НИИ, в которые она не вникала, Евгении предложили занять пост секретаря комитета ВЛКСМ этого научного заведения. И конечно, на активную комсомолку обратил внимание местный очень зоркий райком ВЛКСМ, где ей предложили должность инженера «махнуть не глядя» на профессию «освобожденного» комсомольского работника. Устав от ненавистного железа и бетона Зарайкина с удовольствием согласилась.

Её тут же послали на повышение комсомольской квалификации в ВПШ, то есть в Высшую партийную школу, в которой Евгения почти две недели познавала секреты Марксистко-Ленинской риторики. А по вечерам комсомольцы-активисты из других районов Москвы и Московской области, знакомились друг с другом под вино, магнитофон и гитару. Поэтому Зарайкина после ВПШ осознала для себя две вещи: первая – учение Маркса всесильно, потому что верно, и вторая – все мужики – козлы!

А дальше для Евгении жизнь превратилась в непрекращающуюся череду собраний, заседаний и конференций, где она разила своих непримиримых идеологических врагов упрямой Марксистко-Ленинской идеологией.

Вот и сегодня в выходной субботний день, всю молодёжь НИИЖБ Зарайкина собрала в добровольно-принудительном порядке в кабинете для научных конференций. Формулы, которыми была исписана длинная коричневая доска, Евгения безжалостно завесила лозунгами, призывами и наставлениями.

Поправив свой серо-безликий деловой костюм с юбкой, Зарайкина грозно оглядела притихших научных работников.

– Сегодня разбирается дело комсомольца Семененко, – сказала она, сидя в президиуме.

Кроме неё за столом президиума восседали: её знакомая по институту, которая вела протокол собрания, а так же спортивный инструктор НИИ, который за общество «Труд» метал молот на чемпионате Москвы.

– Мы имеем жалобу от гражданки Семененко на своего мужа Антона, который решился на разрушение ячейки Советского общества! – Зарайкина подняла в руке листок исписанной бумаги. – Как же ты докатился до жизни такой комсомолец Антон Семененко? Когда весь советский народ перевыполнят план Седьмой пятилетки на целых два процента! Когда шахтёры Донбасса взяли на себя повышенные обязательства! Разве тебе не стыдно?

– Ты бы хлопец встал, – низким мужским голосом, от которого у некоторых барышень побежали мурашки по спине, потребовал у бессовестного комсомольца метатель молота.

Молодой человек среднего роста в мятом пиджаке и не глаженых брюках робко приподнялся с первого ряда и оглядел растерянным взглядом своих товарищей по интеллектуальному труду.

– Я считаю, что это личное дело и обсуждению на общем собрании подлежать не может, – внезапно твердо ответил Семененко.

– Ты хочешь сказать, – встала со своего места Зарайкина, – что дух социалистического патриотизма и советской морали для тебя пустой звук? Ты ведь не ячейку общества разрушаешь, а подрываешь основы нашего государства!

– За такое и схлопотать недолго, – добавил от себя по-простецки спортивный инструктор.

– А пусть он скажет, чем конкретно жена его не устраивает? – Приподнялся с заднего ряда местный шутник и балагур Игорь Денисов. – Может она, в чём тебе отказывала? Мы же можем провести с ней разъяснительную работу в этом направлении.

Мгновенно весь серьёзный настрой собрания улетучился, и молодые сотрудники НИИ повалились, сотрясаясь от смеха. Зарайкина от отчаяния топнула ногой, но этого никто не заметил.

– Да, ты конечно проведешь?! – Ответили почти разом Денисову некоторые комсомолки института. – Пусти козла в огород! – Крикнула одна девушка.

– Мы здесь обсуждаем серьезный вопрос – моральный облик нашего товарища! – Перекричав всех, Евгения заставила замолчать и Денисова, и девушек комсомолок. – Слушаем тебя Семененко. Обязуешься ли ты вернуться в семью и отказаться…

На этих словах в помещение для научных диспутов заглянула секретарша генерального директора, которая уже была далека от комсомольского возраста:

– Евгения Ивановна, срочно зайдите в кабинет Карташева! Там к вам товарищ из органов пожаловал.

Мигом молодёжь НИИ почувствовала неприятный холодок. И даже Семененко проблеял, что он почти осознает своё ошибочное поведение и готов к примирению. Но для Зарайкиной эта малюсенькая проблема уже отошла на самый последний план. Евгения громко прокашлялась и вышла из кабинета.

«Что я такого натворила? – лихорадочно работал её мозг, когда она на ватных ногах шла в кабинет директора. – Неужели всё дело в Ленине? Подумаешь, случайно разбили гипсовый бюстик вождя, когда вечером после занятий в ВПШ немного потанцевали под магнитофон. Мы же его потом на следующий день купили!»

В кабинете директора НИИ Зарайкина так испугалась, что даже не могла ничего толком в первые минуты сообразить. Мужчина из органов, который быстро представился и показал удостоверение в красных корочках, вдруг о чём-то малозначительном спросил её.

«Что я должна ответить? – Евгения безуспешно пыталась собраться. – Может быть, сразу во всём признаться? Что бюстик этот разбился случайно! Мамочка помоги!»

– Я спрашиваю, вы современную музыку слушаете? – Как сквозь ватную пелену донёсся до Зарайкиной странный вопрос.

– Да, – соврала девушка, так как к современной музыке относилась с настороженностью и равнодушием.

– Вот и хорошо, – голос товарища с красными корочками стал более четким. – Поэтому мы вам хотим дать очень важное комсомольское поручение.

«Да! – возликовала Евгения. – Это всего лишь поручение! Как же это хорошо, как же это замечательно!»

– Слышали, наверное, такое ВИА «Синие гитары»? – Улыбнулся серьезный мужчина. – У ребят гастроли в Прибалтике: Вильнюс, Рига и Таллин. Вы должны будете их сопровождать в качестве администратора. Хочу напомнить, что Прибалтика – это витрина СССР. Туда приезжает множество иностранцев, иностранные матросы, торговые представители. Поэтому поручение очень ответственное. Как бы не было политической провокации.

– А музыканты эти, они комсомольцы? – Немного осмелев, спросила Зарайкина.

– Нет. Вот вы и будете проводить среди них свою воспитательную работу. Сегодня у нас суббота? – Товарищ из органов ненадолго задумался. – Завтра в воскресенье, зайдёте по этому адресу и познакомитесь с руководителем ВИА. Выезд в Вильнюс уже в понедельник вечером. Суточные получите в райкоме ВЛКСМ. И мы на вас очень рассчитываем, чтобы был полный отчёт, кто с кем встречался, кто о чём говорил. Ну, не мне вас учить.

– Извините, а почему я? – Вдруг нежелание работать доносчицей, выползло из дальних потаённых глубин души.

– Во-первых, вы симпатичная девушка, во-вторых, проверенный и очень ответственный товарищ, – загнул два толстых пальца мужчина. – А в-третьих, вы же сейчас секретарь комитета ВЛКСМ НИИ бетона и железобетона, а ребята едут от ДК Строителей. Трудитесь в одной отрасли. Итак, что вы сейчас должны ответить?

– Спасибо, оправдаю доверие, – пролепетала, смутившись, Зарайкина.

– Молодец, послушная девочка, – хмыкнул товарищ из органов. – Далеко пойдешь, если справишься с поручением. Как надо.

«А как надо? – подумала Евгения, которая взмокла как после урока физкультуры. – Вот бы ещё угадать!»

* * *

Никогда не любил рестораны. Ни в том будущем, ни в этом настоящем прошлом. Но если что-то пообещал, хоть тресни, но выполни – это всегда ценилось, во все времена. Поэтому после феерических заметок в разных столичных газетах о новом театре, «Школе Современной пьесы», пришлось главную редакторшу «Пионерки» Татьяну Владимировну вести в ресторан «Прага». Что характерно время для посещения этого заведения зреложенская муза Витюши выбрала как раз тогда, когда сам писатель был отправлен в подмосковный дом творчества Малеевка. Ибо там хорошая библиотека, справочные материалы, солнце, воздух и еда.

– Что будете заказывать? – К моему столику подошёл невысокий черноволосый мужчина в черном пиджаке и белой рубашке с бабочкой.

– Два фирменных Пражских салата с грибами, две порции копчёных шпикачков, две бутылки минеральной воды и не откупоренную бутылку хорошего красного вина, – для пущей убедительности я ткнул пальцем в меню.

– Вино в графине будет дешевле, и не хуже по вкусовым качествам, – доверительно сообщил официант.

– Сливки всегда дешевле, чем оригинал, – сказал я, посмотрев по сторонам, чтобы мужчина осознал, что доказывать мне что-то бесполезно.

Что ж интерьер необычный, какие-то классические колоны и панно во всю стену с изображением московского кремля. В другом конце зала находилась небольшая сцена с пианино в углу и ударной установкой посередине. Из чего я сделал вывод, что вскоре здесь зазвучат веселые песни и последуют залихватские танцы, так как несколько столиков в непосредственной близости к предполагаемым музыкантам были куда-то предусмотрительно спрятаны.

«А вот и сама Татьяна Владимировна, почти не опоздала, – подумал я. – Кстати, с такой причёской и в таком наряде, она напомнила мне актрису Татьяну Доронину из кинофильма «Ещё раз про любовь». Да и во внешности у неё было что-то неуловимо-похожее».

– Я не опоздала? – Улыбнулась главная редакторша пионерской газеты.

Примерно полчаса в «Праге» ушли на пустые, ни к чему не обязывающие разговоры. Я поблагодарил за помощь с газетчиками, она похвасталась, что Витюшу хотят чем-то даже наградить, так как продажи «Звездных войн» бьют все рекорды по стране. Затем в ресторане заиграла живая музыка, а Татьяна Владимировна «уговорив» треть бутылочки вина, стала жаловаться, что дома у неё надо что-то приколотить, а Виктор на это не способен, зато на это способен, скорее всего, я.

– Да всё понятно, – кисло улыбнулся я. – Я вам такого мастера привезу, он вам всё хозяйство починит.

И тут я обратил внимание, что песня про девушку, которая меня с ума свела, разбила сердце мне, покой взяла, что исполняли музыканты в «Праге», оборвалась на полуслове. Я обернулся к сцене. Подвыпившая компания, громко выражаясь, требовала у солиста других песен. На шум из боковой малозаметной двери появился официант крепкого спортивного телосложения. «Вышибала, – подумал я. – Либо будет вышибать, либо договариваться по-мирному».

– Может быть, поедем ко мне? – Подмигнула редакторша «Пионерки».

– Коллег по ремеслу обижают, – пробурчал я, думая как бы аккуратно соскочить с этого праздника жизни.

После чего встал из-за столика и тоже пошёл разбираться в том, что не понравилось в песне Рашида Бейбутова загулявшим горожанам. Оказалось, что загулявшие горожане, это загулявшие гости столицы с солнечного юга. И требовали они ни больше ни меньше, сбацать «Летящую походку».

– Уважаемый, там такой слова! – Горячился один гость. – В январских снэгах замэрзают рассвэты! На белэх дорогах пурга колдуёт!

– Мы этого не играем, – проблеял худенький солист ресторанного бэнда.

– Дорогой, генацвале! – Вмешался до кучи и я. – Ты же из Батуми?

– Какой Батуми, мы из Кутаысы, да! – Подсунулся ещё кто-то сбоку.

– Тогда позолоти ручку, сделаем сейчас «Летящую походку», – улыбнулся я.

– Молодэц! Вот как дэла надо дэлат! – Обрадовался знакомому торгово-деловому подходу первый горячий южный гость.

Я влез на сцену, забрал у гитариста гитару, пианисту показал аккорды, и дождался, когда он их запишет на обратной стороне нотной тетради. Парень же с контрабасом встал поближе к пианино, чтобы одним глазом подсматривать, что играть. Ну а трубачу оставалось лишь надеется на свой природный слух.

– Для гостей с солнечного юга! – Сказал я в микрофон. – Песня!

В январских снегах замерзают рассветы,

На белых дорогах колдует пурга..

Народ, подогретый алкоголем разного качества, заслышав драйвовый мотив, массово попёрся на танцпол. И пришлось сыграть «Летящую походку» ещё два раза. Редакторша же пионерской газеты прыгала перед сценой, как подтанцовка Дженнифер Лопес, в которую без определённых пропорций тела путь каким-нибудь тощим «селёдкам» – заказан. Зато у Татьяны Владимировны были бы точно все шансы. И гости с юга тоже давали стрекача, выкрикивая громко «Асса»!

Закончился же для меня праздник ресторанной жизни – внезапно. Редакторша детской газеты, где-то не по-детски успела накидаться. И скорее всего это было не вино, а армянский коньяк, который употребляли хлебосольные гости из Кутаиси. Так, после очередного горячего танцевального па, Татьяна, не рассчитав силы, грохнулась на пол. Гитару пришлось экстренно вернуть загрустившему музыканту, а тело женщины для дальнейшей транспортировки взять себе.