Текст книги "Туманная река 4 (СИ)"

Автор книги: Владислав Порошин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

До микроавтобуса добрались в целом нормально. А вот когда отчаянно загулявшая «Пионерская правда» немного пришла в себя, и тащить мне её через узкие лестничные пролёты ещё было далеко, началось самое сложное. Во-первых, женщина упиралась, во-вторых, лезла целоваться, в-третьих, я ведь не семижильный!

– Что ты сейчас со мной сделаешь? – Горячо шептала Татьяна в прихожей.

Я снял с неё пальто с меховым воротником.

– Сейчас на кровать отнесу, тогда узнаешь, – ответил я, смахивая пот со лба.

– Я согласна, – пьяно улыбнулась женщина.

Я подхватил довольно тяжёлое тело на руки, пронёс его через комнату и бросил прямо на нерасправленную пастель в спальне.

– Раздевайся и считай до ста, а я в душ, – выдохнул я.

Дальше не слушая, что бубнила похихикивая вслед редакторша, я действительно заглянул в ванную комнату, умыл лицо и руки. Потом тихо вышел, прошёл в прихожую, открыл входную дверь и тут, какая-то тень бросилась на меня.

Я заметил, как сверкнул блик на длинном и тонком лезвии шила, которое метило мне в живот. И лишь благодаря своим феноменальным рефлексам, мне удалось в последний момент отстранить руку с оружием в сторону. Резкий апперкот. И тень, охнув, и растянувшись на лестничной площадке, жалобно заныла. Шило осталось висеть, пробив моё новенькое пальто с самого края насквозь.

«Ещё чуть-чуть и прощай печень», – подумал я, вытаскивая инструмент для прокалывания плотных материалов.

С шилом в руке я нагнулся посмотреть, кто это такой в одиннадцать часов вечера на людей с оружием бросается, которые ему ничего плохого не сделали. Я отвернул высокий воротник серого пальто. На меня испугано смотрел зарёванный Витюша. Студент медик недоучка, который за несколько месяцев пробился в союз писателей и выпустил мировой бестселлер. Между прочим, с моей помощью.

– Ты это, в следующий раз световой меч с собой захвати, – хмыкнул я. – С шилом встать на Тёмную сторону Силы – можно, но не надёжно. Так и в челюсть могут долбануть.

– Я тебя всё равно убью, – пробубнил Витюша.

– Вставай Энакин Скайуокер, – я схватил студента за шиворот и приподнял с пола. – Не было у меня ничего с ней. Да и быть не могло. И вообще, тебе писать надо, а со счастьем в личной жизни пока придётся подождать. Кстати, и поискать его придётся тоже в другом месте. И ни тебе одному.

Я подтолкнул недовольного писателя вперёд на выход из подъезда, на свежий осенний воздух.

Глава 29

В последний воскресный день перед гастролями я валялся в своей комнате до тех пор, пока не надоело. Потом добрался до кухни, выпил кофе и ещё пошёл долёживать. Мозг в прямом смысле слова болел от перегрузки. Ведь за несколько дней выдал на-гора шесть новых песен, то есть почти шесть, оригинальный текст написал лишь к четырём, пятую чуть-чуть адаптировал и переделал. Кстати, только этой ночью дописал последний куплет для песенной истории про влюблённого паренька.

К тому же посидел над продолжением «Звёздных войн» с Витюшей, который меня накануне чуть не отправил на больничную койку, или ещё куда подальше, хотя куда может быть дальше? Отвёз я вчера писателя-горемыку к родителям, нравоучений читать не стал, корить за испорченное пальто тоже. Пусть сам разбирается в своих личных проблемах, пора взрослеть. Ведь в жизни каждого человека есть такие дилеммы, которые никто кроме него разрешить не сможет.

Полностью я пробудился из-за того, что на кухне опять кто-то забрякал посудой. Наверное, Ободзинский с Бурковым решили нарушить режим, не дожидаясь выходного понедельника. Я их уже раз предупредил, что распитие пива может плохо для них закончится. Вроде вняли. Но для успокоения души в одних баскетбольных трусах я всё же решил проведать творческую парочку. И что только двадцатисемилетний Жора нашёл общего с восемнадцатилетним Валерой?

– Ты представляешь, – услышал я из-за угла, немного гнусавый голос Буркова. – Он меня нашёл в самой дыре, в Перми! И ведь знал, зараза, что я хотел переехать в Москву.

– А меня из Одессы вытащил, – поддакнул тихо Ободзинский. – Как он меня там отыскал? И откуда узнал, что я сам хотел со дня на день уехать?

– Я тебе так скажу, здесь дело не чистое, – зашептал актёр.

Я громко прокашлялся, чтобы не вводить товарищей в конфуз, и с видом самой крайней степени заспанности прошлёпал босиком на кухню, широко зевнул и принюхался к содержимому кружек.

– Молодцы, – похвалил я Буркова с Ободзинским. – Вижу, растёт сознательность. Или капнули в чай что-то для сугрева?

– На, дегустируй! – Психанул Жора. – Мне вечером на сцену. Я своих партнёров уважаю, между прочим!

Я взял со стола тару, из которой пил чай Бурков и поднёс к губам:

– Если там будет хоть капля алкоголя, то к родным берёзкам поедешь сегодня же. Понятно выражаюсь Георгий Иванович?

– Эт! – Подскочил актёр комедийного жанра. – С прошлого раза плохо прополоскал.

Бурков мигом выхватил у меня из-под носа свою именную кружку и выплеснул содержимое в мойку.

– Жаль, хороший был чай, свежий, наваристый, – Жора по-быстрому открыл воду и начал надраивать внутренности своей посудины. – Ты лучше скажи, как ты нас с Валеркой нашёл? Мы тут голову всю себе сломали! Все извилины заплели!

– Я же уже рассказывал, – я взял с подоконника, который служил для нас чем-то вроде холодильника и одновременно кухонного ящика, литровую банку с намолотым кофе и насыпал содержимое в турку. – Я когда с крыши упал, заглянул в будущее. Поэтому я вас и нашёл, потому что знал, кого искать.

– Ну, допустим, – загундосил Бурков. – А что там, в будущем произойдет такого, до чего мы отсюда не сможем догадаться сами, пойдя простым логическим путём?

– Через тридцать с небольшим лет СССР развалится, – я поставил турку на плиту, предварительно налив туда воду из-под крана.

Ободзинский и Бурков прыснули от смеха.

– Не может такого быть! – Жора поднял указательный палец выше головы. – СССР – это же мастодонт! Громадина! Хорошо, а что ещё?

У меня забурлила коричневая с пенкой жидкость, и я быстро убрал турку с огня. Затем налил себе в кружку душистый напиток, который любил больше, чем чай. Однако вынужденная пауза не охладила пыл двух творческих единиц в желании познать, что век грядущий нам готовит.

– Помните, Крым шесть лет назад Никита передал от РСФСР Украинской ССР. Так вот в будущем из-за Крыма этого, будь он неладен, буча будет не шуточная. Между русскими и украинцами.

– Вот сейчас совсем не смешно! – Обиделся Бурков. – Чтобы мы со своими братьями… да никогда, ни в жизь!

– Да за такой юмор можно и…, – Ободзинский неопределенно махнул рукой.

– А вдруг я для того и заглянул в будущее, чтобы ничего такого никогда не произошло! – Я подмигнул артистам разного жанра. – Что пресса пишет? – Я ткнул пальцем свеженький номер «Советский спорт», подписку на который недавно оформил.

– Пустая трата денег, – сморщился Бурков. – Выписал какую-то ерунду, читать нечего! Лучше бы «Советский экран» оформил, если деньги девать некуда.

– Написали, что не будет хоккейной Евролиги, – Валера развернул газету на половинки. – Вот, выступили, обсудили. Идею признали преждевременной. «Очень вредной является практика слепого копирования заокеанской хоккейной лиги, в которой нет времени в календаре на грамотный тренировочный процесс. Наш Советский хоккей должен идти своим уникальным путём», – сказал ведущий специалист и главный тренер ЦСКА, товарищ А. Тарасов.

– Вот сука, – процедил я сквозь зубы.

– Богданыч, а чё ты с этой Евролигой носишься? – Сел рядом и доверительно посмотрел на меня «самородок» из Перми.

– Сама по себе Евролига – это не цель, а средство, – я задумался на несколько секунд, как лучше объяснить собеседникам далёким от экономики тактическую хитрость моей задумки. – Сейчас мировой резервной валютой является доллар, который мы используем даже при расчётах со странами соцлагеря, с Польшей, Чехословакией, Болгарией и другими. Сталин, правда, хотел ввести золотой рубль, но не успел. Да и глупость несусветная – использовать золото для взаиморасчетов. И сейчас получается, что Америка эти доллары может для себя нарисовать, а мы, соц страны, должны их зарабатывать! – Я даже встал от того, что меня изнутри распирало возмущение. – И первый шаг свержения доллара – это объединить страны СЭВ разными спортивными Евролигами, по баскетболу, по хоккею, по волейболу и другим видам спорта, билеты на которые будем продавать за евро.

– За что? – Искривил недовольное лицо Бурков.

– Евро – это общеевропейская новая валюта, – я пальчиками показал знак «мани-мани». – Сначала евро болельщики разных стран, чтобы пойти на стадион будут обменивать по курсу на свои деньги. А затем, через год, все восточноевропейские экономики переведём только на одни евро. Даже Америку и остальной мир заставим наши русские евро покупать, если они захотят наш уникальный товар.

– А какой у нас уникальный товар? – Улыбнулся недоверчиво Ободзинский.

– Массовая культура! – Я как Ленин на броневике, схватил воображаемую кепку в кулак и показал путь в светлое будущее. – Музыка, книги, кино, джипсы, кроссовки, пуховики, спортивное зрелище, телевидение! Такие сериалы и программы забубоним они там, на западе, все с катушек слетят от «Фабрики звёзд» и «Санты-Барбары». Русский язык сделаем языком международного общения. А самое главное на евро переведём постепенно все европейские страны и Китай. Границы откроем. А доллар выбросим на свалку истории!

– Ты главное смотри, чтоб от натуги шорты не треснули, – хохотнул Жора Бурков, заметив, как у меня баскетбольные трусы немного соскользнули с талии вниз.

– А мне там стесняться нечего, – закончил я свою речь.

И в доказательство я напряг кубики пресса на животе и согнул руки так, что взбугрились мои нехилые бицепсы. В этот момент в двери кто-то позвонил.

– Санька с Машей, наверное, в кино намылились, – актер, тяжело вздохнув, пошёл в прихожую.

Однако через несколько секунд в общем коридоре появилась незнакомая девушка с сосредоточенным строгим лицом злой училки. Кстати, и одета она был под стать в серые неброские одежды.

– Если вы пришли на кружок Марксизма-Ленинизма, то это не здесь, – сказал я, продолжая напрягать кубики пресса.

– Я в театр, – попрощался из-за спины девушки Бурков, довольный своей хулиганской выходкой.

– Мне нужен руководитель ВИА «Синие гитары» Богдан Крутов, – девушка чуть-чуть покраснела и тактично отвернулась. – Я торт принесла, – она приподняла небольшую картонную коробку, которую держала в руке.

– Крутов? – Удивился я. – Вот он сидит, бутерброд хрумкает за обе щёки, хомячок, – я кивнул на Валеру Ободзинского. – Поберегись! – Высоко поднимая колени, я легкой спортивной пробежкой проследовал мимо незнакомки в свою комнату.

У себя я быстро натянул на тело старые концертные джипсы и футболку, и поспешил назад. А то вдруг Валерка растеряется и наговорит много ненужных глупостей неизвестной училке?

– Уже познакомились? – сказал я, заруливая обратно в нашу маленькую полупустую хрущевскую кухню.

– Да, – улыбнулся наш улыбчивый солист. – Это Евгения Ивановна Зарайкина, говорит, что на гастролях будет нашим администратором. А это, – Ободзинский ткнул рукой в меня, – наш уникальный голос, будущая мировая звезда, Валерий Владимирович Ободзинский.

– Эти глаза напротив калейдоскоп огне… кхе-кхе-кхе, – закашлялся я, присаживаясь рядом. – Сегодня не в голосе. Я проснулся, а он пока – нет. А можно посмотреть ваши документы? Паспорт, диплом о соответствующем образовании, договор с нашим ДК, справку из поликлиники? Да не лопай ты, чужой торт! – Я легонько треснул по рукам Ободзинского, который уже успел себе кое-что отрезать из принесённого неизвестной девушкой десерта. – Когда империалисты не дремлют ухо надобно держать востро!

– Зачем справку? – Растерялась Евгения Ивановна.

– Ясно, – я встал, поцеловал ручку училке, дал подзатыльник Валере, который продолжал тыкать чайной ложечкой в кусок торта, – не смею вас больше задерживать. Если завтра, к восемнадцати ноль-ноль, перед отъездом в Вильнюс, на руках соответствующих документов не будет, у нас с вами сотрудничество не склеится. А за этого обжору вы меня извините. Можем компенсировать сахаром.

Я быстро закрыл оставшийся торт в коробку, и девушку, которая медленно соображала, вытянул за руку в коридор, где надев на неё пальто, галантно выпроводил за дверь.

* * *

С такой скоростью ещё никогда Евгению Зарайкину не выпроваживали ни из одного места! И кто? Самые обыкновенные малообразованные мальчишки с гитарами! Девушка просто кипела праведным гневом, и поэтому, отчаянно топая по осенним раскисшим от влаги улицам, она уже трижды умудрилась влететь в большие и грязные лужи.

«Ничего, умнее буду, – твердила она себе. – Завтра первым делом соберу все справки и ткну в лицо этому наглому Ободзинскому! Я их всех за девять дней так обработаю, что они у меня сами побегут наперегонки вступать в наш Ленинский комсомол!»

– Ай! – Вскрикнула Евгения, вступив по самую щиколотку в неприятную мутную лужу. Новенькие осенние туфли на широком каблуке мигом наполнились колючей и холодной водой.

* * *

Выезд из столицы Советского Союза города Москвы в столицу братской Литвы Вильнюс мной было решено назначить на понедельник тридцать первого октября, ровно в шесть часов вечера. На глупые вопросы своей команды: «Почему едем с вечера, а не с утра?» Я отвечал просто: «По кочану!»

Погрузку инструментов и прочего оборудования в трофейный «Opel Blitz» осуществляли около стен родного ДК.

– А почему едем с вечера, а не с утра? – Спросил, улыбаясь, Космос Первомаевич, держа какую-то штуковину под мышкой, завёрнутую в кусок материи.

– По кочану! Что в автобус несешь? – Рыкнул я.

– Ксилофон трапециевидный, – похвастался Кос. – Будем репетировать в пути, вы на акустиках, а я по нему буду барабанить «козьими ножками».

– Молодец! Проходи! Стоп! Повернись, – я заметил у недотёпы небольшую кривую заплатку на новеньких концертных джипсах. – Ты где, нелепая человеческая особь, умудрился джипсы порвать?!

– Это вышло случайно, – пробурчал, мимо проходящий Вадька, который заносил в салон наши акустические гитары.

– Это вышло случайно, – шмыгнув носом, чуть не заплакал Космос Первомаевич, протирая запотевшие очки.

– Если утонешь в Финском заливе, то на персональный столбик на Ваганьковском кладбище, где тебя изобразят с гордо поднятой головой и с ксилофоном в руке, можешь не рассчитывать! – Не выдержал я. – И никто не напишет в газете, что погиб легендарный музыкант великой группы «Синие гитары» Космос Иванов! И толпы девчонок в коротких юбчонках не понесут со слезами на глазах цветы к твоему постаменту!

– Почему вы меня всегда доводите обидами всякими? – заныл музыкант растяпа. – Я случайно сел на гвоздик…

– Товарищ, Бураков! – Гаркнул я Вадьке. – За всё время гастролей будешь отвечать за это чудо в очках! Всё! Хватит лясы точить, поехали!

И когда вся наша музыкальная пятёрка удобно уселась и уже была готова стартовать, под колёса бросилась ненормальная с растрёпанными волосами девушка.

– Ты что читать не умеешь?! – У меня всё продолжало внутри клокотать. – Тут большими буквами написано: «Осторожно дети!» – Я ткнул рукой в табличку, которую ради хохмы присобачил на лобовое стекло.

– Открывай, без меня не пущу! – Взвизгнула Евгения Зарайкина, которая я надеялся, что уже не придёт.

Пришлось уступить грубому женскому напору, и я открыл дверь микроавтобуса. Бешеной фурией, влетев в салон, вчерашняя училка сразу же сунула мне в лицо какие-то бумаги.

– Вот вам товарищ Ободзинский договор, вот приказ из местного райкома ВЛКСМ! – Тяжело выдохнула она.

– Где справка из поликлиники? – Пробурчал, внутренне посмеиваясь над ситуацией я.

– Где? – Растерялась девушка и дунула на упавшую прядь волос. – А я всё равно из автобуса не выйду.

– Готовы взять её на поруки! – Хохотнул с заднего кресла Санька Земакович, и всё парни дружно покатились со смеху.

– Поедете на поруках, в последний раз, – я поднял указательный палец вверх и закрыл пассажирскую дверь.

Из Москвы выехали нормально и по Минскому шоссе, уже знакомой дорогой двинулись в сторону Смоленска. Темнеть стало рано, поэтому вялые разговоры в салоне микроавтобуса быстро утихли. Какое-то время пыталась читать политинформацию наша администратор товарищ Зарайкина, которая не сразу разобралась, что я – это я, а Ободзинский – это совсем другой человек. Рассказывала о тлетворном влиянии запада, о загнивающем капитализме, о достижениях наших хлеборобов, шахтёров и сталеваров. Надоела своим задорным и восторженным бухтением – жуть. Поэтому ближе к Вязьме я не выдержал.

– У меня созрел такой вопрос, товарищ Евгения, – хмыкнул я с водительского кресла. – Вы «Капитал» Карла Маркса хорошо изучили?

– Достаточно, – уклончиво кивнула Зарайкина.

– Тогда поясните, а откуда берётся этот самый капитал по теории Маркса? – Я плавно надавил на газ, так как дорога была девственно пустынной.

– Ясно откуда! – Своим задорно восторженным тоном заголосила комсомолка, чтобы все проснулись и слушали её. – Капиталист часть прибавочной стоимости, недоплачивая наёмному работнику, оставляет себе! Неоплаченный труд людей – вот источник капитала!

– То есть я правильно понимаю, что самый большой вред происходит от человека, который создал рабочие места, оплатил работу инженеров и проектировщиков, заплатил за рекламу, создал качественный продукт, и под угрозой того, что не будет спроса на товар, на свой страх и риск доставил его потребителю? – Я даже задохнулся от такой длинной фразы. – Да?

– А от кого же ещё? – Обрадовалась товарищ Евгения.

– Наверное, самый вред от настоящих финансовых кровососов, – я притормозил, так как дорога немного испортилась. – А именно от Федеральной резервной системы, которая печатает деньги и под процент их ссуживает правительству США. А уже потом доллары эти разлетаются по всему миру, и залетают даже в СССР. Никакого риска, никакой эксплуатации наёмных рабочих, только чистая и лёгкая прибыль. В каком месте у Маркса в «Капитале» читать про этот корень зла? Почему ни в одном из трёх томов важнейший вопрос образования мирового капитала вообще не рассматривается?

Зарайкина, как рыба, попавшаяся на крючок, попыталась что-то возразить, но звуковое сопровождение внезапно отрубилось, как в неисправном телевизоре.

– К чему ты клонишь? – Заинтересовался проблемой Ободзинский.

– Клоню к тому, что ложитесь спать, товарищи экономисты, потому что приедем в Вильнюс утром, и я сразу на боковую, а вам придётся до концерта, как следует поработать, – я посмотрел на удаляющийся дорожный знак, где было написано Вязьма. – И вам товарищ Зарайкина, как нашему новому администратору тоже придётся потрудиться. Во-первых, организовать интервью с прессой, во-вторых, в гримёрку добыть и принести минералку, фрукты и бутерброды, и в-третьих, для концерта нужен танцевальный народный коллектив, в качестве подтанцовки в трёх или четырёх шоу номерах.

Глава 30

Зал новенького дворца культуры Железнодорожников, который построили на улице Кауно 5, мало чем отличался от нашего зала в ДК Строителей в Москве. Стандартная Советская архитектура везде позволяла чувствовать себя, как дома. Поэтому когда в переполненном концертном помещении погас весь свет, я вышел к своему, крайнему слева микрофону, уверенной четкой походкой. Почти три с лишним тысячи человек напряженно замолкли.

«Под левой ногой педаль гитарной примочки «Fuzz». Под правой – устройство из пяти педалей разных режимов переключения светомузыки из автомобильных фар», – повторил я сам себе. И сначала, нажав гитарную примочку, провёл медиатором по струнам. А затем включил первый режим работы светомузыкальной установки. Фары тут же быстро замелькали, включаясь через одну, чётные – нечётные. Со стороны зала это выглядело примерно так: зажглись две стойки с пятью яркими огнями по краям сцены, и ещё две в глубине, за моей спиной. Моя же фигура была лишь тёмным силуэтом. Ведь осветитель, который работал в ДК, ждал условного сигнала, чтобы включить сценический софиты.

Знаменитый синтезаторный рифф из композиции «The Final Countdown» шведской рок-группы «Europe» я вывалил на малоподготовленные головы жителей Вильнюса в гитарной обработке. Затем на сцену выскочил Космос, в дальний правый край сцены, и поддержал мою соло партию на клавишном инструменте.

– Та, та, та, та, – выводило электропиано Wurlitzer EP-110.

Сейчас конечно бы не помешал восторженный рёв фанатов, но народ на первой прибалтийской дискотеке просто не понимал, что происходит. И вот на сцену вылетели остальные члены команды. К центральному микрофону с бас гитарой встал Ободзинский, к крайнему правому – с ритм гитарой Вадька Бураков. За барабаны, который были между двух стоек с фарами, влез Санька.

– Пубух, пубух, пубух! – Выдал на барабанах Земакович и мы разом грянули «Europe», "Последний отсчёт".

Я сделал пару шагов назад и махнул гитаристам головой – это означало, делай как я. Я встал, широко разведя ноги, как боец ушу, и давай качать корпусом в ритм мощнейшей композиции из будущего! Валера и Вадька тоже задергались, как паралитики.

– У-у-у-у-у! – Завыл в микрофон Ободзинский, перестав колбаситься, как под кислотой.

Я поднял правую руку вверх и осветитель разом врубил сценические софиты, публика увидела, надеюсь своих новых кумиров, а Валера, надрывая голосовые связки запел:

Мы выйдем из тени,

Знак судьба подает.

Мы долго терпели,

И пусть нам не везет.

Но мы восстанем из самого пепла!

Неудач треснет лед.

– Треснет лёд! – Добавили на бэке я и Вадька.

Будет светлой добра побе-е-да-а-а!

Победа придёт!

И я вновь заиграл знаменитый проигрыш, раскачивая корпусом вправо и лево.

– Победа придёт! – продолжил свою партию Ободзинский, и после второго проигрыша вновь запел:

Кто-то руки опустит,

Нет надежды уже.

Тормоза громко взвизгнут,

На крутом вираже.

Но мы восстанем из самого пепла!

Неудач треснет лед.

Будет светлой добра побе-е-да-а-а!

Победа придёт!

Я врубил третью педаль режима светомузыки из автомобильных фар, и они стали быстро включатся и выключаться целыми стойками, четная – нечётная.

* * *

Корреспондентка газеты «Советская Литва» Года Дилманайте пришла на дискотеку по заданию редакции со своими подружками Лаймой и Гинтаре. Она конечно уже слушала «Синих гитар» у друзей на магнитофоне и старую запись, и самую новую. Лично ей особенно нравились две песни: «Звёзды над Москвой» и «Там, где клён шумит». Но то, что она увидела сейчас – повергло в самый настоящий шок. Поэтому, как и большинство людей в зале, она почти всю песню просто стояла и смотрела во все глаза на каких-то инопланетян с гитарами.

– Это космическая музыка, – пролепетала тихо себе под нос девушка.

– Года! – Дёрнула её за руку подруга Лайма. – Так всю жизнь в девках простоишь! Пошли танцевать! Вон наши друзья! Посмотри, какой вокруг праздник!

«После концерта будет же ещё интервью, – подумала Дилманайте. – Наверное, сейчас можно и потанцевать. А то действительно в девках простою!» И она вместе с подругами устремилась через плотную толпу молодёжи, дёргающейся в такт космической композиции, в центр зала, к знакомым ребятам.

* * *

Длинное гитарное соло непонятной, далёкой и чужой музыки ввело убеждённую комсомолку Евгению Зарайкину в полный ступор, который постепенно переходил в потаённый трепет своего собственного тела, которое с каждой секундой становилось совершенно непослушным. Она заворожённо смотрела из-за кулис на этих полностью свободных и «отвязных» ребят, и в глубине души завидовала им.

– Нам нужна лишь победа! – Пел Ободзинский, вплетая свой необычный вокал в проигрыш жутко звучащей «испорченной» гитары. – Одна лишь победа! О-е-е! Нам нужна лишь победа! Е-е-е!

И именно гитара, которая ревела, как дикий раненый зверь, сделала с ней то, что она никогда в своей жизни не испытывала. На последних аккордах песни у Зарайкиной резко потемнело в глазах, и подкосились ноги. И девушка чтобы не упасть, лишь в последний момент ухватилась за какую-то железную конструкцию.

– С вами все в порядке? – Спросила её с сильным прибалтийским акцентом Данута Вайнюнене, которая привела для участия в концерте своих юных воспитанниц из ансамбля «Летува».

– Всё хорошо, – прошептала Евгения. – Всю ночь ехали к вам. Устала.

* * *

– Привет, Литва! – Заорал я в свой микрофон, когда мы бабахнули первым хитом по скуке, унынию и плохому настроению. – Привет, Вильнюс! Бегут суетливо года, а любовь не пройдёт никогда!

Земакович выдал небольшое соло на ударной установке и на электронном пианино Кос заиграл мотив песни «From Souvenirs to Souvenirs», которую в семидесятых годах исполнял шикарный греческий певец с русской фамилией Демис Руссос.

После того, как мне удалось перетащить Ободзинского в Москву, я сразу же подумал, что именно такие распевные и мелодичные вещи теперь будут звучать наиболее выигрышно. Что, собственно говоря, Валера и продемонстрировал прямо сейчас, затянув своим уникальным голосом новую старую песню:

Ушел от нас последний день,

Как исчезает в полдень тень,

Любовь уходит с пожелтевшею листвой,

И расстаемся мы с тобой!

И после первого куплета, сначала Санька сыграл небольшое барабанное соло, а затем вступили все остальные инструменты, ритм-, бас– и соло-гитары. Темп этой мелодии мы взяли средним, чуть медленнее, чем её исполнял «Профессор Лебединский», но чуть быстрее, чем ВИА «Красные маки», которые в своё неторопливое время сделали из забойной вещицы – аморфный медлячок:

Бегут года и грусть-печаль в твоих глазах,

А я не знаю, что тебе сказать.

Найти слова, или без слов ответить на твою любовь,

Чтоб стала ты моей судьбой.

И после припева, когда вновь включилось соло на клавишах на сцену выбежало восемь литовских девушек в национальных костюмах. Они гордо выстроились вряд за спинами нас, гитаристов, и временно закрыли от зрителей барабанщика и клавишника. Я развернулся к девчонкам и очень выразительно кивнул головой. И девушки стали выполнять простые движения, позаимствованные из народного танца, стоя на одном месте.

* * *

Данута Вайнюнене, которая работала со средней возрастной группой в ансамбле песни и танца «Летува» очень долго не могла понять, что от неё хочет эта немного ненормальная русская девушка с очень строгим и принципиальным лицом.

«Какая вообще может быть связь между современным и традиционным народным искусством?» – недоумевала про себя Данута. И когда перед концертом она, со своими девочками приехала во дворец культуры, то по-новому объяснять творческую задачу принялся этот странный молодой человек, который сейчас играл на какой-то ненормально звучащей гитаре.

– Данута, дорогая, всё очень просто, – сказал ей Крутов. – Девчонки выбегают из боковых кулис сюда, останавливаются и по моему сигналу на месте начинают пританцовывать, чтобы придать самобытность и оригинальность нашему выступлению. Как видите, здесь всё в проводах и передвигаться по сцене нельзя.

«Какая я ему дорогая? – внутренне возмутилась Вайнюнене. – Я его старше в два раза! Вот ещё! И я вообще-то замужем!» Но вслух руководительница средней возрастной группы этого не произнесла.

– Вы играете современную музыку, – решила внести своё предложение Данута. – Зачем тогда девочек переодевать в народные костюмы? Пусть танцуют без них.

– Без них? – Переспросил её Крутов, по лицу, которого она поняла, что он еле-еле сдерживается от того, чтобы не рассмеяться. – Давайте ваше предложение оставим для будущих эстрадных звёзд, – уже более серьезно ответил он.

Тебя на крыльях журавли, – пел очень красивым голосом неизвестный женщине солист ВИА:

Куда-то в небо унесли,

Ты навсегда осталась в памяти моей,

Моя любовь еще сильней!

Появление и танец её подопечных девчонок в национальных костюмах вся публика встретила одобрительный свистом и аплодисментами. «А ведь и правда – хорошо, и в этом что-то есть, – подумал Данута. – Симбиоз современных ритмов и народных традиций – это перспективно. Нужно будет сказать об этом руководителю «Летувы» профессору Швядасу».

* * *

– Вильнюс! – Крикнул я в микрофон, когда «пролетели года».

– Да-а-а! – Ответил мне зал.

– Проверка звука-а! – Хохотнул я.

– Раз, двас, адидас! – Ответил мне с крайнего правого микрофона Вадька Бураков, сдав с потрохами мою любимую присказку при тестировании микрофонов.

– Звук в порядке! – Отрапортовал мне из центра сцены Ободзинский.

– Знаю! Клайпеда! Паневежис! Шяуляй! Каунас! Лиепая! – Выкрикнул я все литовские города, которые помнил. – Везде живут влюблённые парни и влюблённые девушки! А почтальоны разносят им влюблённые письма! Поехали-и-и! – Это я уже скомандовал своим архаровцам начинать новую вещицу.

И мы весело грянули композицию «Secret service» – «Ten o'clock postman». Сначала я забубонил заводное соло на гитаре, а затем Ободзинский запел сразу с припева:

Везут почтальоны в разные страны,

Влюблённые письма и телеграммы.

Поют серенады под окнами милых,

Влюблённые парни девчонок счастливых,

Девчонок счастливых, е-е и е-е и е-е!

* * *

Когда заиграла третья по счёту песня, весь зал просто взвизгнул от удовольствия. И корреспондентка «Советской Литвы» Года Дилманайте, позабыв наставления главного редактора газеты, что нужно сначала внимательно прослушать все тексты, нет ли в них преклонения перед западом, а уже потом танцевать, начала именно с танцев. Она весело прыгала со своими подругами и знакомыми ребятами, под песенный рассказ о страданиях молодого парня:

Жил был парнишка один,

Ничем не приметный простой паренёк,

Одну он девчонку любил,

Но познакомиться с ней не мог.

И был одинок.

И ночью ему не до сна,

Он пишет стихи, сочиняет письмо,

Чтобы от сердца слова —

– Сказали девчонке, что любят её.

Он любит её-о-о!

И вдруг во второй раз простенький припев запели, немного коверкая русские слова, все люди вокруг беззаботной и счастливой, как в недалёком детстве, Годы.

Везут почтальоны в разные страны,

Влюблённые письма и телеграммы…

* * *

«Нужно срочно вернуться за кулисы», – подумала, выпивая уже вторую кружку чая Евгения Зарайкина. И в это время до её слуха долетела, ещё одна незнакомая песня, которая здесь в гримёрке звучала несколько приглушённо:

Однажды в солнечный день,

Влюбленный парнишка по парку гулял.

Среди людской толчеи,

Свою девчонку он повстречал.

И не ожидал.

С другим смеялась она,

Была любезна и весела.

Зачем же писал я слова?

Спросил в сердцах парнишка себя!

Всё было зря-а-а!

А когда народ там, в зале по третьему разу заблажил, что «везут почтальоны в разные страны…», в гримёрке от прыгающей в такт толпы случилось небольшое землетрясение, от которого чайная ложка в кружке нервно начала подрагивать.

– Да вы там совсем с ума посходили? – Выругалась Зарайкина и побежала обратно к сцене.