Текст книги "Тутти Кванти"

Автор книги: Владислав Победоносцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

9

Голос был тихий, баюкающий и, что особенно располагало к его обладателю, беспредельно сострадающий. Он совсем ничего не выспрашивал, как два предыдущих голоса, доведших больного до очередных сосудистых спазмов и нового кровоизлияния, хорошо еще, что опять микроочагового. Напротив, ласкающий голос – того переходного тембра и тона, которые в равной мере могут принадлежать и мужчине, и женщине, – сам неспешно рассказывал, искренне и раздумчиво, то умиляясь, то сетуя, а то и исповедуясь…

– До вас так далеко, – проникновенно плыл голос по просторной опочивальне, – как крошечному светлячку до дарителя жизни всему сущему. Студенты-медики, не всякие, конечно, а серьезные, жертвоносные, готовые подставить под скальпирующий лазер молодое, здоровое тело ради отработки новой операционной методики, – так вот такие студенты обычно истово штудируют учебники, урезая отдых, сон, забрасывая атлетику и истончая нервную систему. Не то было с вашими трудами и лекциями: их не зубрили – ими упивались! Изнурительнейшую, чуть ли не суточную трансплантацию вы описывали так захватывающе, что виртуозные космодетективы воспринимались как наивная поделка примитивиста. При этом иссушающая душу языколомная терминология впаивалась в память непроизвольно, сама собой… И много позже, когда мы уже сами владычествовали в клиниках, позабыв, что значит «стоять на крючках», происходило то же самое: ваши филигранные исследования, обескураживающие описания пересадок различных участков мозга выкрадывались из научных библиотек – причем ученые конкурировали в быстроте и сноровке со студентами, – несчетно копировались и без усилий выучивались наизусть, превращаясь в практических наставников сотен неведомых вам хирургов, объясняя им суть парадоксальных решений, двигая их руками над разверстой беспомощной плотью…

Лавируя между множественными кровяными болотцами, образовавшимися в больших полушариях, и настырно пробиваясь к живым, не притопленным еще уголкам сознания, голос зародил в восславленном верой и трафальерами старом трансплантаторе Фтр двоякое чувство – умиротворения и недоумения: отчего же среди бесчисленных его учеников, знаемых им и незнаемых, прилежно шествовавших за ним в теории и в деле, перенявших как будто бы у него знания и умения, никак не отыщется ни одного, кто бы отвез его из этой роскошной клинической опочивальни в операционную, высушил бы болотца, выкорчевал очаги поражения, которые отняли у него речь, околодили конечности, и заменил бы расползшиеся ткани на здоровые, взятые у подходящего донора, ведь это так просто…

Вялое, неуцепистое шевеление мысли мягкой кошачьей лапой поприжал все тот же голос и тихонько повлек ее совсем в другую сторону, немножко бахвалясь, немножко жалуясь…

– В горной провинции М=6·10²⁷ г хирургов не хватало, и мне сразу отдали всю кардиологию. Практика фантастическая: диагностируешь сам, принимаешь решения сам, идешь на лазер сам, ну и отвечаешь сам. За пару лет так набил руку, что сшивал буквально взорванные инфарктом сердца. Если, конечно, успевали довезти… Однако вскоре прискучило быть портняжкой, потянуло на пересадку: привитый вами вирус искательства не давал житья. А ваш научный багаж я всегда таскал за собой… Наладил с помощью местного синклит донорскую службу и… первому же реципиенту не смог запустить мотор. Перетрусил до зубовного перестука, куда только петушиная самоуверенность подевалась… Но затею шеф клиники бросить не позволил. Второго смертника, бывшего знаменитого атлета, кое-как вытащил – исключительно благодаря тому, что как молитву бубнил вслух малейшие ваши предписания к каждому этапу операции, к любым возможным осложнениям. Я их и раньше назубок знал, да руки пока что росли не оттуда… Дальше пошло легче. Успокоился, приободрился. Прошмыгнула еще тройка годов. Услаждая слух, по горным селениям погромыхивала молва об умельце-спасителе. И вот тут…

Голос надолго смолк, и немощная мысль Фтр, оставленная без провожатого, крутнулась на месте, точно заблудилась в лесу, и, не сделав попытки продлить свой куцый век, истаяла… Но голос возник снова и снова ринулся в глуби серого вещества, разбрызгивая по пути застойные кровяные хляби, снова, став теперь чуть пожестче, будто кресалом, высек искру из каменеющего сознания…

– Вы, конечно, помните шумный процесс, проходивший лет двадцать назад над кучкой религиозных фанатиков, потомков древних фалангистов, вознамерившихся добиться автономии горной провинции. Да, именно там я и врачевал. И именно тогда… Вот до чего додумались хитрые изуверы, страждущие власти: чтобы устранить правящий синклит, они решили прибегнуть к услугам медицины. Этот коварный ход им подсказала ситуация: с сердечной недостаточностью у меня лежал ревнитель веры провинции. Ничего экстраординарного, отлежался бы и вышел… Но тут являются двое и без обиняков требуют, чтобы я убедил реве в необходимости пересадки сердца. Операция же должна закончиться летальным исходом. В случае отказа они гарантировали такое развитие событий: реве выписывается из клиники, но подставные лица внушают ему опасение за свою жизнь и склоняют к пересадке сердца в соседней провинции – под тем предлогом, что там освоено более совершенное оборудование; когда все будет готово к трансплантации, я упаду с горной кручи и превращусь в идеального донора, чье молодое тренированное сердце будет незамедлительно пересажено ревнителю, но… отторгнется уже через несколько часов…

На мгновение голос дрогнул, едва приметно, но дрогнул, – видимо, его хозяин наново переживал давнишнюю драму. Потом, как и прежде, зазвучал ровно, укачивающе, без эмоциональных пережимов…

– В случае же согласия, сразу после констатации гибели правителя провинции, в клинику срочно вызывалась его главная опора – правая и левая руки – якобы для принятия последних волеизъявлений отходящего. Неподалеку от клиники их скоростной воздухоплав врезался в тяжелый и неуклюжий трубовоз, преждевременно выплывший на магистраль из-за внезапно перегоревшего тормозного блока. Погибнуть служители культа не могли, благодаря мощным амортизаторам, установленным на всех видах транспорта, но пострадать – получить сотрясения, травмы, впасть в шоковое состояние с непредсказуемыми последствиями – были «обязаны». Доставленные в мое отделение, они через день-другой должны были отправиться за своим повелителем. Изобретение конкретных причин возлагалось на меня… Старательное выполнение всей этой громоздкой миссии сулило мне либо доходную должность шеф-медика провинции, либо передачу общинной клиники, где я работал, в мое частное владение – по выбору. Ну а невыполнение… Впрочем, об этом я уже говорил.

Что мне было делать?!

Кричащим шепотом ударился вопрос в стены опочивальни. Грудь больного заколыхалась под частыми и тяжкими вздохами, исторгшими из недр недвижимого тела не то стон, не то вой. Неожиданно голос опять круто переменился, стал обреченным и исповедальным…

– Я сделал все так, как приказали фанатики, те двое… Точно по их сценарию… Сперва «не повезло» ревнителю: в самый неподходящий момент «перегорела» аппаратура, поддерживавшая его жизнь… Потом напасть свалилась на его сподвижников: после аварии один «не вышел из шока», другой, «получивший разрыв аорты», истек кровью, поскольку в округе «не оказалось» нужной несчастному редкой группы… Скажете, грубая работа?.. Еще бы, я ведь не был профессиональным преступником. Но волноваться было нечего: фалангисты не позволили бы никому взять след. Если бы власти не напали на их собственный… Фанатиков, а их оказалось всего-то четверо да столько же прилипал, уничтожили… Меня же, как подневольного убийцу – смягчающее обстоятельство, – водворили на урановый рудник… Выпустили уже давно – за усердие… В горы, разумеется, не вернулся… Служу медиком общего профиля в большой парфюмерной фирме… О карьере забыл и думать…

Толстостенный овальный сосуд опочивальни ненадолго заполнился тишиной.

– Да вот обо мне не забыли… Те, кому ведать и помнить надлежит… Не забыли как о специалисте по медицинским убийствам… Потому и в терцет включили. Потому и к вам заслали… Как… э-э… коллегу к коллеге…

Голос вдруг засуетился, заспешил, засеменил мелким бесом:

– Вы только не обижайтесь, я же говорил, что с юности преклоняюсь перед вашей научной проницательностью, перед непостижимыми практическими достижениями. И не моя вина, что я здесь. Я вот и остальных терцетчиков попросил не мешать, чтобы, значит, нам посвободнее было. Вы не стесняйтесь меня, я же сам точно в такой шкуре бегал, а куда денешься, когда ультиматумом по горлу: либо – либо. Синклит-то – не городской, уже Державный – подозревает, что вы активный участник заговора и вам поручено всех сановных ревнителей постепенно и как бы очень естественно спровадить к предкам. У них сведения такие есть, где указано на девять будто бы умышленно… э-э… простите… зарезанных… простите… вами служителей культа высокого ранга. За год! И имена названы, все девять. Я-то не сомневаюсь, что это бред – насчет заговора и злого умысла, потому что знаю, как это делается: либо – либо! Вы не убийца, как и я, мы оба жертвы тайных сил. Вас заставили убрать неугодных кому-то культовиков, уверен – заставили, и потому хочу помочь вам, но для этого вы должны признаться мне, что все так и было, как я обрисовал. Если не станете утаивать правду, нам обоим будет хорошо: вас не испепелят, раз вы были подневольны, а может быть, и вовсе простят – за великие прошлые заслуги, Поводырь вправе так поступить; мне же, глядишь, разрешат частную хирургическую практику – за то, что добился вашего признания хотя бы в половине преступлений… Ну как, сознаетесь? Шевельните веком, этого будет достаточно!

Невероятным усилием мобилизовав оставшиеся в организме скудные ресурсы, Фтр удержал ускользающее сознание, которое бегством в небытие норовило спастись от давящей тяжести и разрывающей его обитель боли. По расхожему парадоксу этому способствовала чудовищность услышанного.

Он, никогда не умевший понять, чем привлекательна власть над ближним, – и политический заговор?!

Он, укоротивший чрезмерными перегрузками собственную жизнь ради продления жизни ближнему, – и предумышленные убийства?

Да, он числит на своем печальном счету девять религиозных и двадцать семь гражданских имен. Ошибки в сообщенных Державному синклиту сведениях нет. Но ведь эти трафальеры не были убиты – они, обреченные, не были спасены! Разве это одно и то же?.. И почему за год? За всю его долгую, почти шестидесятилетнюю, практику целителя!.. А про какие тайные силы вещал голос? Его никто не заставлял делать ничего плохого!..

Обвалом низвергнувшийся на трансплантатора вздор был настолько абсурден, что требовал немедленного отпора. Израненный мозг напрягся, посылая здоровыми клетками импульс мышцам…

И веко дрогнуло.

– Вот и славно, – облегченно прошептал голос, – вот и славно…

10

Высоченный, под восемь метров, трафальер приподнял ручищами-кранами аммиачную цистерну, оторвавшуюся от электролета скоростного товарного эшелона на воздушных подушках, опер ее одним концом о волнообразную серебристую стену, ограждающую летное полотно, потом подхватил другой конец и, натужно замычав, перебросил огромный цилиндр на подсобную территорию.

– Компрессор сдох, – пояснил он, кивая в сторону выброшенной цистерны. – Она хвостовая была, плюхнулась на брюхо и отломилась, дура. Наваляется теперь, пока ремонтники подберут…

Вдруг гигант с озорным «И-эх!» повалился на густую фиолетовую траву у ограды, похлопал ковшом-ладонью рядом с собой, приглашая расслабиться и разыскавшую его здесь троицу.

– Знаю я, кто вы, – весело объявил он. – Нюхи – вот кто! Это у нас так вашего брата прозвали. За то, что все чего-то вынюхиваете. А в других провинциях вас по-своему дразнят: где севесеками, где подревешниками, а где просто гиенами. Слыхали? – И он захохотал, дружелюбно, по-ребячьи, перевалился на спину и удовлетворенно подытожил: – А мне больше «нюхи» нравится. – И опять засмеялся.

– Примолкни, а! – попросил гиганта полный господин в противоградной накидке. – Контролер полотна Зб? 29 лет, женатый, четверо детей… Так?

– Во молодцы, все вынюхали! Слышь, а когда вы успеваете все вызнать? С отколом от фирм гнетесь? Эх бы и мне… – мечтательно прижмурился обходчик. И неожиданно брякнул: – Дайте покурить!

– Что вы себе позволяете! – возмутился остролицый терцетчик, нервно прокручивая в ладонях свернутый трубкой декадник.

– Да не бойтесь! Мы запретку уважаем. Это я пробу на шутку с вас снимаю.

– Бояться надо не нам, а тебе, – грозяще сказал старший терцета. – На, читай, шутник… – И протянул гиганту «свс».

– Нельзя же! – попытался перехватить их нервный.

– Так быстрей будет, – рассудительно возразил старший. – Все равно ж пересказывать. Но ты об этом не распространяйся.

Не вставая, обходчик взял бумагу, погладил ее пальцами, забавляясь, на необъятной своей ляжке.

– Сообщаем важные сведения… – пафосно продекламировал он и в упор воззрился на полного: – Кто сообщает-то?

– Какая тебе разница кто, важно – что. Читай, балабол.

– Интересно, кого уже больше: этих тварей-доносчиков или вас, нюхов, которых на нормальных трафальеров науськивают?

– Мы исполняем культовый долг, – вклинился господин с декадником, – и подобные беспочвенные оскорбления усугубляют вашу вину, не говоря уж о том, что косвенно подтверждают ее.

– Это как же?

– А так: когда оправдаться нечем, переходят на ругань.

– Что ли, мне оправдываться надо? Перед тобой? В чем это?

– Или ты читаешь, – взорвался старший, – или мы составляем акт, что ты во всем признался!

Гигант львино рыкнул, сел, опершись спиной о волнистый пластик ограждения, и невнятно забормотал ненавистный текст:

– «…Пользуясь халатным попустительством директориума магистрали, контролер полотна Зб систематически подстраивает аварии… – Ошеломленный обходчик вскочил и читал текст почти крича: – …Захламляя путь строительными отходами или выдалбливая в нем рытвины…» Это я, что ли… аварии? – смятенно спросил он, поочередно глядя на терцетчиков. – Отходы… рытвины… Я?..

– Читайте дальше, контролер Зб! – казенно приказал остролицый. – Это еще не все ваши подвиги!

И обходчик послушно зашевелил губами снова:

– «…Приводит к огромному ущербу… деяния заразительны… опустившийся горлопан… входит в профсоюзный совет дистанции… зловредное влияние на рядовой персонал… подбивает на вымогательство у хозяев прибавки к жалованью путем отказа от работы…»

– В профсовет входите? – забрал инициативу у старшего остролицый.

Гигант растерянно кивнул.

– Ну вот, видите, значит, здесь написана правда. А вы бузотерили, паинькой прикидывались. Меня не проведешь, сам на магистрали работаю, диспетчером пассажирских электролетов. У нас там, на экваториальной, тоже патриоты поднялись, «боги», тоже всех разоблачают – от сцепщиков до владельцев: кто ловчит, кто вредит, кто веру предал… – Внезапно он воткнул палец в живот обходчику: – Прибавку у хозяев вымогали? На отказ от работы подбивали? Отвечать! Только быстро!

Опустив голову, Зб меланхолично уставился на палец, посозерцал его, несообразно длинный и тонкий, потом вдруг резко подхватил ручищами-кранами тощую фигуру диспетчера под мышки и, качнув для разгона в сторону, легко перебросил через высокую серебристую ограду.

– Теперь я вам быстро отвечу, нюхи-вонюхи, – загремел окончательно пришедший в себя Зб, приграбастывая оставшихся перепуганных терцетчиков. – Ни один приличный профсоюз не позволит директориуму сесть себе на шею и прибавку вымогать не станет – он ее потребует. Откажут – трудяги откажутся пахать. Это законная форма борьбы за свои права, разве нет, севесеки? Так что ж вы на меня вешаете?

– А рытвины? А завалы? – с трудом высвобождаясь из могучих объятий, неуверенно справился старший.

– Давай пролетим по трассе на техничке, найдешь – сам пойду сдаваться деповскому реве, расскажу, какой я негодяй и какой ты замечательный подревешник.

– Завалы можно разобрать… после аварии, – не сдавался толстяк.

– Правильно! – приглушенно донеслось вдруг из-за стены. – А рытвины еще проще засыпать.

– Пустышка! – спокойно сказал в стену гигант. – А еще диспетчер. Разве пластик-114 можно засыпать?!

– А цистерна-то вот она! – торжествовал невидимый правдолюб. – Хотел следы замести – не выйдет!

Обходчик заразительно, как в начале собеседования, рассмеялся.

– Цистерна сактирована, можешь проверить в конторе дистанции.

– Но причина аварии наверняка не выяснена. И я докажу, что причина – это вы, вредитель Зб!

– Да, указана ли в акте причина аварии? – Старший терцета нахмурился.

– Хотите к нему? – простодушно спросил гигант, кивнув на ограду. – Тем же манером. А, гиены? – И шагнул навстречу.

11

Утро, как и предполагали, выдалось зябкое, до восшествия дарителя жизни на полуденный престол, когда накаленный ультрафиолетом воздух лениво перекатывается видимыми клубами, было еще далеко. Надели пуховые комбинезоны, закинули за спины оптические арбалеты, вошедшие в охотничью моду по причине экологической чистоты и бесшумности, закодировали входной люк мощного вездеплава, в салоне которого с комфортом переночевали, и потопали напролом – торить тропы тут было некому – сквозь дикие ягодники, вяжущие ноги высокие травы, цепляющие за туловище, а то и за шею лианоподобные ветви узкоствольных деревьев-цветников – прямиком к давнишнему своему знакомцу, семиконечному озерку-красавцу, упрятанному в ожерелье крутолобых холмов-франтов, похваляющихся пышными нарядами то ярко-фиолетовой, то белой, то желто-красной растительности.

Приятели-охотники выбирались в этот укромный уголок не единожды в год и неизменно вдосталь набивали остроклювых, хищных скалеров, нагуливавших на рыбном пастбище озерца вкуснейшее горько-сладкое мясо.

Из-за пристрастия к птичьей охоте они с молодости приклеили друг другу клички пернатого происхождения, по-братски разделив на двоих брачный скалерный зов: крилли-чваа. Их подлинные имена были лишь в служебном обороте: в кредитном банке-спруте, где Крилли заведовал процентным сектором, и в Планетарном хранилище эталонов, где Чваа занимал элитарный пост распорядителя закрытого фонда нормативных культовых уложений.

– Со вчерашнего вечера никак не выясню у тебя – то сборы, то гонка сюда, – отчего ты такой вяленый? Может, и по вкусу не уступишь блаомюлю валерийской солки? Может, ты созрел для прожевывания и опрыскивания керметским пивом? Так я бросил в багажный отсек баллончик, могу вернуться…

Благовоспитанный, чуткий к чужим огорчениям Крилли попытался растормошить подавленного чем-то Чваа. Тот в этот момент угрюмо вырывал арбалет у старавшейся разоружить охотника лианы. Сладив с коварным врагом в союзе с тойсом, складным топориком, Чваа громоздко выругался и тяжко, с раскатистым злым пристоном вздохнул.

– Когда мы с тобой про эпидемию говорили?

– Севесешную? Декады две назад. Кстати, у меня сумасшедшая новость в связи с ней…

– А у нас уже не новость – старость. И потому, что заразили хранилище на другой день после нашего разговора, и потому, что лихо старит эта эпидемия все живое.

– Что стряслось, Чваа?.. Иди за мной, здесь свободный проход…

– Оказывается, наша Планетарка по маковку забита «богами», которые до того озабочены состоянием эталонов, что буквально засыпали все службы своими грязными бумажонками. И попробуй отмойся!

– Не хочешь ли ты сказать…

– Да-да, мне тоже прилепили на лоб «свс». Не видно? Присмотрись получше…

– Получается, я еще вчера присмотрелся, только не понял, что бациллы впились и в тебя. Как же сварганены обвинения?

– Как обычно: капля истины, океан клеветы… Давай присядем, задыхаюсь что-то…

– Может, вернемся? В вездеплаве аптечка…

– Ничего, сейчас пройдет… Если помнишь, повседневная работа моего фонда заключается в изучении, систематизации и, в случае необходимости, реставрации древнейших документов, унаследованных нами от многочисленных религий прошлого. Именно реставрации и приделали длинные лживые ноги, и пошла она гулять по культовым – сперва в хранилище, потом, вообрази-ка, в синклите Е², – представая и перед нашим реве, и даже перед этим зловещим Шш как способ для исторических передергиваний, передержек, инсинуаций – с целью искажения краеугольных религиозных догм и постулатов.

– Не укладывается в черепе… Не иначе справедливость на планете впала в летаргический сон.

– Не имею информации о планете, а в столице, похоже, это так и есть.

– Позволь наивный вопрос: зачем сотрудникам закрытого фонда искажать старые догматы?

– Старые, но не устаревшие. Ты запамятовал одну из непреложных аксиом нашего вероучения. В нем – в нынешнем его виде – вообще ведь царят догмы, которые восходят к древнейшей апостольской троице, навязанной и нам в качестве святой, – Нрк, Ргл, Пнн. Лишь этим богам и молимся, лишь их прозрениями живы, лишь их прорицаниями поверяем чистоту своих деяний и помыслов.

– Давно мучаюсь крамолой: святые здравствовали в таких вековых толщах, что точные даты отскочут от зубов разве что архивных крыс вроде тебя. Так как же исторгнутые из святых чрев откровения могут быть верны сегодня? По миновении веков? Или вероучение мумифицировалось?

Чваа иронически взглянул на приятеля и толкнул его плечом.

– Сходи к банковскому реве, пусть укрепит тебя в вере – она подослабла.

– Возможно, это произойдет гораздо раньше, чем ты думаешь… Но на свой вопрос я не получил ответа.

– Тысячу лет назад святая троица расчревилась не просто истинами, но веропровидческими истинами! В этом вся суть. Раз апостолы божественно провидели не возникшее еще время, значит, ныне, когда оно наступило, равно как и на каждый вновь наступающий день, их наставления есть не мертвая, но живая плоть.

– Все равно не схватываю. Для чего тебе при реставрации полуистлевших канонов что-то в них передергивать, а тем паче искажать…

– Вот плоды твоего юношеского недолюбливания логики – не обижайся, нареченный брат Крилли… Коль скоро нынешнее вероучение зиждется на апостольских прорицаниях тысячелетней давности, которые я злонамеренно и тайно искажаю в толстостенной тиши закрытого фонда, значит, и оно, нынешнее, становится неточным, фрагментарно искаженным. Кропотливо изучая патриаршие заветы, духовные академики Державного синклита, утверждается в «свс» и – внемли, Крилли! – подтверждается терцетом, скрупулезно переносят подтасовки, в которых меня якобы уличили, в вечно живое вероучение, развиваемое на базе неиссякаемых исследований религиозными лидерами, прежде всего, конечно, Поводырем…

В неподдельном ужасе Крилли стиснул виски, шепотом вскричал:

– Тебя обвиняют – ни много ни мало – в преступлении против религии?!

– Практически так, хотя пока такой формулировки мне не предъявлено. Но и точки в деле еще нет…

– Но ведь опровергнуть обвинения очень просто: структурный анализ бумаги, считывающий нейтрон… У вас нет приборов, что ли? Давай монускрипты мне – в банке набили руку на распознавании фальшивок.

– И приборы есть, и результаты экспертизы: искажений текстов нет. Ни одного!

Крилли в волнении вскочил.

– Так в чем же дело, Чваа? Ведь аппаратура не может лгать, ты невиновен!

– Терцет попросту отмахивается от полученных итогов. Не хочет даже обсуждать их. Исходит лишь из того, что в принципе при реставрации подделки возможны. А раз возможны, стало быть, имели место, стало быть, я – вероотступник. Такая вот простенькая логика.

– Неспроста я с юности ей не поклонялся, зря ты меня только что укорял.

– Не верят культовики своим подданным. А почему? Сами по маковку погрязли в черных мирских грехах и соблазнах – вот в чем беда. А нас по себе судят.

– Что же теперь делать, Чваа? Сидеть, сложив крылышки, – записаться в самоубийцы…

Чваа быстрым щелчком сшиб с колена глебла, ядовитого тростникового паука, и тихо, как откровение, поведал:

– Один терцетчик – не дрянь. И не из трусов. Во-первых, объяснил: реве хранилища из шкуры лезет, лишь бы изобличить крамолу, – надеется на повышение. На инструктаже у Шш он понял: выявление отступников угодно. Во-вторых, согласился написать особое мнение – о моей полной невиновности, с приложением данных экспертизы.

– Это уже кое-что…

– Но не все. – Чваа болезненно улыбнулся. – Сядь обратно, а то рухнешь, когда я выложу тебе остальное.

Крилли с готовностью сел.

– Я сам написал «свс» на старшего терцета – он приспешник из провинции – и нашего реве!

Крилли немо разинул рот и восторженно замотал головой.

– Обвинил обоих в культовом карьеризме, в кощунственных сомнениях насчет чистоты религиозных догм, в святотатстве по отношению к апостольской троице… – Перехватив недоуменный взгляд приятеля, Чваа пояснил: – С глеблами общаться – научишься кусаться! Пусть теперь и мерзавцы повертятся, подоказывают свою святость… Особенно когда никто не хочет вникать в объяснения…

– Поскольку тебя приговорили к виноватости!

– Вот-вот, молодчага, Крилли, точно схватил, именно так: приговорили к виноватости! Заранее!

– Кругом чудится крамола, покушения на устои…

– Когда неправедность ползет с горних высей, ничего не остается, как выискивать ее в копошащихся у подножия: авось от себя отвести удастся…

– Видимо, это один из несформулированных социальных законов… А как же внешне выглядит твое служебное бытие?

– Являюсь в фонд, имитирую рвение, а сам уже на нервном пределе, жду: то ли меня поволокут в синклит, то ли терцетчиков выволокут вон… Да, про какую сумасшедшую новость ты говорил?

– После твоей истории она не более чем тривиальность: с предстоящей декады в банке приступает к расследованиям венок терцетов.

– И до финансов добрались!.. Что ж, давно пора дезорганизовать и эту сферу – она ведь в ряду жизненно важных.

– Да, три-четыре декады повынюхивают, подопрашивают, помнут ребра – глядишь, и парализуют экономику…

– Тем более что небось не один ваш банк потрошить будут.

– Нисколько не удивлюсь… Что посоветуешь, ветеран-жертва?

– Ни грана не смыслю в кредитном деле, но не сомневаюсь: обвинят в махинациях, подлогах, коррупции… Сопротивляйся! А наткнешься на глухоту – мой опыт тебе известен, глебл пятится лишь перед тем, кто может укусить его самого.

– Во всяком случае, синклиты, по слухам, вожделенно встречают каждый донос. Доказательство – немедленная организация терцетов.

– И причины, надо полагать, те, которых мы только что коснулись. Тебе не кажется, что нация куда-то покатилась? Куда?!

– Знать бы… Однако и нам пора катиться, декадка обоих поджидает та еще, надо отвлечься да поднакопить силенок для схватки…

Они поднялись, оправили снаряжение и с ожесточением врубились тойсами в тростниковую чащу, прикрывавшую ближние подступы к озеру…

Репетиция предстоящих поединков с «свс» и их подозревающими все и вся покровителями прошла обнадеживающе: в полчаса приятели пробились сквозь враждебную толщу и вырвались на благоухающий цветами берег. Секунды ушли на то, чтобы воздушный автонасос расправил остроумно уложенную мягкую пластмассу и возвел уютный двухкомнатный домик, замаскированный под плавучий островок. Внутри было тепло, но не успели они переменить пуховики на куртки, как с озера прилетело родимое: крилли-чваа!..

Позабыв про все несчастья, схватили арбалеты, припали к окошкам-бойницам, высматривая сквозь оптику знакомые силуэты. Птицы шли низко над водой, но еще далеко, и приятели успели устроиться поудобнее. Но вот дистанция стала привычной, и с тетивы арбалетов, с едва слышным посвистом, сорвались две упругие стрелы и понеслись к середине озерного луча, где в беспечном азарте охотились за рыбой крупные скалеры, не подозревавшие, что через мгновение сами превратятся в желанную охотничью добычу…

Природа вершила свой неумолимый и жестокий круговорот, в который издревле были втянуты и пресмыкающиеся, и пернатые, и млекопитающие…