Текст книги "Тутти Кванти"
Автор книги: Владислав Победоносцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)
15
Когда адъютант впустил полковников в кабинет диктатора, тот уже сидел за рабочим столом, но вполоборота – раненая нога была пристроена на подставленном кресле. Это было единственное, что убеждало разведчика: полтора часа интимного общения на фоне экзотических страстей ему не приснились. Все остальное выглядело обычным: безукоризненно сшитый генеральский мундир, холодно-отчужденный лик его владельца, сковывающая наэлектризованность кабинетной атмосферы.
– Мундиры не опаздывают. Ты хочешь стать вешалкой? – Диктатор поглаживал ногу и не смотрел на ур-Муона, но тот без труда догадался, что кандидат в вешалки он.
– Для доклада был назначен день, но не час, повелитель. Уточнить его вызвался ап-Веер, а я был в эфире – связь с агентурой осуществляется по усеченному графику.
– Что так?
– Слишком энергично эксплуатировали ионную связь, возникло опасение, что ее могут засечь. Лучше не злоупотреблять.
– Злоупотребления – это злободневно. Наши дела на Трафальеруме совсем плохи?
– Скорее совсем не плохи. Это подтверждают наиболее существенные данные, которые мы включаем от своих департаментов в сводки для вас.
– Тогда почему на проведение акции ты запросил такой большой срок?
– Предстоял неимоверный объем работы, причем мелкой, кропотливой, такой, которой до сих пор никто никогда не делал. Главное же – ни политологи, ни социологи, ни психологи, ни футурологи не могли с точностью предсказать, как будут приживаться «свс» в чуждой нам по природе трафальерской среде. Мы досконально и комплексно ее изучаем, но можем ли утверждать, что изучили? Чтобы повелителя не постигло разочарование, которое перечеркнуло бы идею, я и назвал тот срок.
– Чем объяснишь затяжку с изготовлением текстов и упаковки для них?
– Мой повелитель… – Жгучая обида протащила ур-Муона к столу, что было грубым нарушением этикета. – Никто из штата, отобранного для этой деликатной работы, включая меня, не покидал департамента, пока она не была завершена. И мы сделали ее хорошо, что подтвердили результаты. Большее же ускорение находилось за пределами физических возможностей… – Заметив свою оплошность, он отскочил назад. – Поиск подходящего сплава для цилиндров велся параллельно с составлением текстов и заброски не задержал.
– А не кажется ли тебе, что производство «свс» вообще было усложнено до абсурда? Разве агентура не могла написать их на месте – по твоим рецептам?
– Этот путь так естествен и соблазнителен, что я анализировал его первым. И вынужден был забраковать: даже здесь, в Айсебии, мне пришлось не столько рассказывать, сколько показывать, как делаются «свс»; самые толковые схватывали принципы сразу, остальные довольно долго досаждали изъянами; как же объяснить на таком расстоянии все нюансы этой тонкой материи? Да еще в краткосрочные сеансы ионной связи! Да еще сложнейшими шифрами! Кстати, на одну шифровку ухлопали бы больше времени, чем ушло сейчас на всю подготовку. А агенты-заочники или вовсе ничего бы не поняли из такого инструктажа, или перепутали бы язык с ухом. Ошибочно же сделанные «свс» неминуемо привели бы к разоблачениям: трафальеры просто не поверили бы бумажкам и установили их фиктивность. Что бы мы констатировали? Полный провал идеи!
– Ты впал в двойную ошибку! – не выдержал ап-Веер. – Во-первых, недооценил моих ползунов – среди них нет безголовых; во-вторых, переоценил трафальеров – они-то как раз безголовы. Вон какие помои взахлеб хлебают!
– Исключительно по той причине, что сперва мы кормили их чуть ли не диетическими блюдами, а помои тоже приготовлены искусно: ядовитая гниль подмешана, а по вкусу не отличишь!.. Нет, полковник, – ур-Муон догадался, откуда вода каплет, – это теперь, когда «свс» готовы и действуют, все кажется простым. А что бы ты сказал мне тогда, взвали я их создание на твою сеть? Без сомнения, вот что: я, мол, не знаю, что ты там задумал, духовник, идейка у тебя темная и скользкая, а ошибусь – вина за катастрофу падет на меня. И наверняка не взял бы на себя ответственность. И был бы прав!
Диктатор сидел все так же, вполоборота, и так же поглаживал ногу, ответы не комментировал, но слушал их, судя по новым вопросам, внимательно.
– Однако твои тяжкие труды чудом не пропали! И сотворил чудо шеф «X». Ты в удивлении? Поясню: на пару с ра-Гуром вы ввели агентуру в заблуждение, предписав ей дислоцироваться в районе главного города, а сами не сумели загнать туда метеоритный рой с цилиндрами, рассеяв его по окрестным провинциям. Выручил ап-Веер, предугадавший ошибку и опутавший сетью полпланеты. Выходит, ты чуть не погубил идею?
Духовник опять дернулся вперед:
– Это недоразумение! Район E2 всегда трактовался однозначно: главный город с прилегающими провинциями. Иное исключено: рой – не арбалетная стрела. Об этом не раз предупреждал ра-Гур, а непосредственно перед запуском цилиндров переспросил ап-Веера, всю ли территорию разброса он контролирует, и получил утвердительный ответ.
– Ничего мне этот умник не трактовал! – Шеф «X» сделал ставку на неприязнь диктатора к ученому. – Район столицы есть район столицы, и привинции сюда приплетать нечего. Просто я предчувствовал накладку, а эта бестолковая вешалка…
– Ну, хватит! – Диктатор резко развернулся, сняв ногу с удобного лежбища. – Шпиону пристало интриговать во вражеском стане, а не в своем! Утром ты втерся ко мне при помощи лжи, выставив себя усердником, а ур-Муона нерадивцем. И доклад свой напичкал искажениями и примитивной клеветой… Да, ур-Муон, ты мог пасть первой жертвой собственной затеи, правда, ап-Веер, использовав твои принципы, обошелся без «свс». – Он усмехнулся и опять обратился к шефу «X»: – Как ты, конечно же, заметил, я допрашивал духовника, опираясь на основные твои утверждения и обвинения в его адрес. И на все он дал естественные – что бросалось в глаза! – а потому исчерпывающие и убедительные ответы. К жизненно важному для Айсебии делу, когда должны быть задушены все низменные страсти, включая зависть, ты отнесся как к дворцовой интрижке. В единородце ты увидел соперника и оболгал с единственной целью – присвоить себе его добычу. А ведь ее еще нет!.. И чтобы Айсебия ее заполучила, мы превратили идею в тайну троих. Всего лишь троих! И если один тайнознатец целится в другого, то прикончить он может общую надежду…
– Нет, повелитель, нет! Идея стала частью меня самого, – прикончив ее, я прикончил бы себя! – Сознание ап-Веера лихорадочно пульсировало, ища спасения. – Но я виноват!.. Ур-Муон оттеснил «X», перехватил инициативу… Обида спровоцировала срыв. – Хватаясь за поплавок, выкрикнул: – Но ведь я тоже с пользой служил идее! Увидел, что она принесет добычу айсебам уже через три месяца! Ур-Муон, ты еще не знаешь об этом…
– Насколько это серьезно – небрежность ради скорости? – Диктатор задал вопрос деловито, моментально упрятав гнев восвояси: если корректива чревата удачей, плевать на мелкие страстишки.
– Предложение исходит от резидентуры, – поспешил нажать ап-Веер, – она кожей чувствует температуру трафальерской атмосферы.
– Конечно, – неожиданно согласился духовник. – И поэтому не торопится с эмпирическими заключениями. – Прозрачно намекнул: – Не то что мы здесь… – Но дальше как бы забыл о шефе «X». – Попытка увеличить скорость ценой сжигания качества, повелитель, была предпринята двумя резидентами, но пятеро с ними не согласились, и их сомнения, увы, не были напрасными: зафиксированы случаи закрытия «свс» в связи с несостоятельностью предъявленных обвинений…
– Ты не оглох, «X»? – удивленно справился генерал. – Объяснись!
Ап-Веер был растерян.
– Но я самолично читал запись сеанса связи, где резидентура докладывала…
– Докладывал автор коррективы, повелитель, присвоив себе право вещать от имени прочих. Узнав об этом, они сами вышли на связь и опротестовали коррективу.
– И там интриги! Уж не засунул ли ты в цилиндры свои циркуляры о подсиживаниях в среде шпионов?.. А почему ты ничего не знаешь о протесте?
Шефу разведки признать, что он чего-то не знает, тем более проходящее по его ведомству, – это признать свою непригодность к должности, поэтому ап-Веер решился на жертву фигуры:
– Меня настолько увлекли перспективы ускоренного распространения «свс», что после того сеанса я нерегулярно просматривал записи…
– А до сеанса? – Вопрос был задан ур-Муону.
– Совсем не просматривал, – не сжалился духовник, – тем более не вел сеансы. Но этому есть оправдание: он не верил в идею с самого начала.
– Но поверил сейчас! – ухватился тот за брошенный конец.
– И поэтому вымазал духовника сажей! – В сарказме диктатор знал толк. – И поэтому устранился даже от технического руководства операцией! А в довершение подсунул мне гибельную тактику переключения агентуры на грубые поделки!
– Но даже если бы сеть не срывалась в халтуру, повелитель, и удерживалась на уровне заброшенных образцов, мы все равно приближались бы к цели по микрону, а на всю акцию не хватило бы наших жизней. – Ур-Муон нарочито прервал себя, словно готовя слушателя к эпохальному откровению. – Давайте припомним закон больших величин. В каком соотношении находятся десять миллиардов – численность трафальеров – и семь тысяч – число агентов? На каждого айсеба приходится более миллиона трафальеров! Надо быть безумцем, чтобы мечтать сладить с ними…
– Стой, духовник! – Диктатор вскинул руку в сторону ур-Муона. – Уж не морочишь ли ты меня? Если с ними нельзя сладить…
– Можно! Но трафальеров одолеют только сами трафальеры! – Ур-Муон, незаметно для себя принявший позу проповедника, заставил крошечную аудиторию вспомнить, что он возглавляет департамент «Национальный дух». – Мы вывели смертельно опасный вирус и семь тысяч айсебов превратили в бациллоносителей. Они добросовестно заражают окружающих, но никогда – слышите, никогда! – не смогут заразить всех. Но это и не нужно! Пораженные вирусом трафальеры начнут поражать здоровых. Зараза отравит общественную атмосферу, проникнет в духовную, потом в нервную систему планеты – и будет незримо, исподволь готовить ее паралич… Разрушительный процесс уже начался, в него втягивается все больше и больше несчастных: одних обвиняют, другие расследуют, третьи организуют травлю. Их древняя традиция создавать следственные терцеты – сокрушающая союзница наша. Ведь растлеваются души всех участников процесса – вне зависимости от выпавших ролей.
– Ты набрасываешь отрадную картину – хорошо бы тебе не ошибаться…
– Процесс по своим проявлениям и наполнению развивается предвиденно, повелитель, а по темпам даже заметно быстрее. И что самое существенное – происходит это уже помимо чьей-либо воли – и агентов, и нашей с вами. Именно потому, что трафальеры взялись за себя сами!
– Я же говорил: к первому аули урожай созреет! – ожил сникший ап-Веер.
– То, что вы назвали отрадной картиной, повелитель, пока всего лишь хаотичные штрихи к ней. – Ур-Муон демонстративно игнорировал своего хулителя, но отвечал на восклицание ради прояснения ситуации диктатору.
– Но ведь державные культовики объявили о скандальных преступлениях и призвали нацию к очищению. Всю нацию, всю!
– Грандиозных скандалов всего два. Замалчивать их – порождать невыгодные синклиту слухи. Обращение же к нации вызвано тем, что религиозным властям доложено о злоупотреблениях в самых разных точках планеты. Профилактика не повредит – очевидно, так рассудили ревнители веры. И искусственно взвинтили верноподданнические чувства сограждан: будут бдительнее, а значит, скорее отыщут и выжгут скверну. Одного ревнители не учли: находить начали там, где ее никогда не было! И выжигать тех, кого она никогда не касалась!.. Вирус изничтожающей подозрительности транспортирован из Айсебии, мой повелитель.
– Опять-таки отрадно внимать таким фактам.
– Отрадна лишь тенденция. Но тенденция – еще не результат! Вот когда вирус разъест миллиардные толщи, когда духовные извращения растлят всю массу населения, когда доносы станут повальными – в прямом и переносном смысле, когда даже не втянутые в процесс – а их скоро не останется вовсе – будут с молчаливой, рабской покорностью – а то и с громким одобрением! – созерцать, как исчезают куда-то у них на глазах достойнейшие граждане, – вот тогда я приду и скажу: мой повелитель, плод созрел – его можно рвать!
– Сладкоуст ты, духовник, зачаровал… Но когда же ты придешь и скажешь?
– Гадать на летучих семенах эйчи – пустое занятие. Но чтобы иметь более или менее приемлемый ориентир, назову год.
– Айсебию это устроит. Докладывать об операции будешь в свободном режиме – когда сочтешь, что происходящие на Трафальеруме изменения того заслуживают. – Диктатор встал. – Тебя же, ап-Веер, отлучаю от операции: за фактический отказ от руководства ею, за безответственную оценку обстановки, за навязывание губительной тактики… И за интриги!
Бригадный генерал сел. Аудиенция была закончена. Но традиционного отпускающего жеста – легкого взмаха кистью – не последовало.
– Примазался к идее и возомнил себе… – Это было нечто никем не виданное: диктатор забрюзжал, как стареющий отец на нашкодившего сынка-недоросля; для полной аналогии оставалось только надрать ап-Вееру уши. – Интересно, кем возомнил? Если ур-Муона иронически честил надеждой нации, то себя, поди, определил в ее спасители? Хочешь поконкурировать с ра-Гуром? Тот ведь тоже ищет ей спасения своими сервизами – на них и свихнулся… Не искупишь вину рвением – вытряхну из мундира!
И жест наконец воспоследовал.
16
Плакали две женщины. Одна в голос, руладно и взрыдно, с переливами и подвываниями, с внезапными остановками и причитаниями: «И за что ж мне все это!» Другая тихо, почти беззвучно, но так мучительно содрогаясь всей худенькой фигуркой и так безутешно падая лицом в изжеванный платочек, что казалось – вот ей-то никогда горя своего неподъемного не выплакать, а та, взрыдная, повоет-повоет, да и рассмеется.
А дело между тем было выворотным: неподъемное придавило как раз эту, будто зреющую для того, чтобы прыснуть со смеху. Невесть откуда припорхнула бумаженция, а в ней машинные буковки обвиняют ее, Аи, хозяйку хранилищ птичьего корма, в злонамеренной его порче. Дескать, и зерно, и искусственно приготовленные гранулированные смеси, и витамины – все, что предначертано наукой для выращивания бриггов, крупной, в трафальерский рост, мясной бескрылой птицы, она, немолодая уже, а потому очень знающая хранительница, берегла худо, в результате чего бриггово питание подпревало, плесневело, синтезировало в себе цепкие бактерии, которые потом охотно поселялись во вкусном диетическом мясе пернатых, откуда с неменьшей охотой перекочевывали в организмы их едоков, обживая исключительно пищеварительные тракты и косяками валя трафальеров на клинические пуховики.
А наладила Аи кормовую потраву, разъясняли компьютерные буковки, из раздирающего ее чувства мести…
Сравнительно недавно культовый терцет осудил ее мужа, приспешника провинциального синклита, на казематное заточение с последующей пожизненной работой на подводных сооружениях. Тяжко было терцету и главе его, самому ревнителю, выносить такой приговор своему же культовику, да что поделаешь, если и в его случае не соврали точечные буковки: подсовывал он на одобрение ревнителю контракты с фирмами, оспаривающими у конкурентов преимущественное право на поставку в провинцию новейших конструкций бриггенов, легких индивидуальных секций для птиц, мощных морозильников, автокормушек и автозабойщиков, автофасовщиков и автопаковщиков, крытых грузовых воздухоплавов и, конечно же, бесчисленных видов кормов. А поскольку это была не простая, а самая большая на планете сельская провинция, специализировавшаяся на производстве самого потребляемого трафальерами вида мяса – длительная селекция птиц сделала его не только абсолютно безвредным, но и полезным при сосудистых заболеваниях, – то и заспинные гонорары приспешника были определены терцетом как не поддающиеся учету: сделки с таким размахом фирмы просто не могли оплачивать мелочью, не без резона рассудили строгие и беспорочные ревнители веры. Эти астрономические суммы, по их окончательному вердикту, шли на расширение и обновление комплекса кормохранилищ, владелицей которого по документам значилась Аи.
Стройными, парадными рядами бежали буковки по бумаге, деловито обсказывая, что было дальше…
А дальше было самое ужасное, потому что сколько бы ни нахапал приспешник возмещений за хлопоты, от этого в конце концов никто не пострадал – нравственность, правда, представилась несколько пощипанной, – а вот месть приспешницы раскинула свои щупальца повсюду, где любят бриггов. А где их не любят?! – победно вопрошали буковки. И тотчас указывали на смысл такой изуверской мести: кормовщица поставляет заболевания уже тысячам трафальеров – ее не смутят и миллионы! – ради того, чтобы упрятать в каземат, а если повезет, то и отнять жизнь у ревнителя веры провинции. Ведь держать ответ за распространение кишечных заболеваний через единственную продукцию громадных территорий придется ему, их правителю. Ничего не скажешь, заключало компьютерное изделие, достойную месть за осужденного мужа придумала кормовая хозяйка.
– Убьют они меня, убьют! – в который раз вырывалось у Аи. – Ревнитель давно хочет прибрать хранилища к рукам. С мужем разделались, теперь со мной… Хранилища отойдут государству – мы ведь бездетные, – а у него ревнитель откупит их в пользу сына. Тогда семейка все основные производства в провинции захватит… – Она снова забилась в рыдании, потом скрепилась. – Да я бы за ту же цену продала ему хозяйство – намекнул бы только… Зачем же такую лютую напраслину на меня возводить?! – Спазмы схватывали горло, и дыхание не выравнивалось. – Как это корма подпревали?.. Когда б успели?! Я ведь больше трехдневного запаса не держу – с поставщиками такие контракты: все свежее подвозят через эти интервалы – и смеси, и зерно, и витамины… А и пожелай я ревнителю пропасть, зачем мне потрава? Это ж поймать и доказать – тьфу! – ничего не стоит… Да чтоб я – и такую подлость?! У меня совсем другое на уме: езжу по фирмам, умаливаю, чтоб послали в Державный синклит протесты: ничего, мол, не вымогал у нас приспешник. Все равно не поверят, отвечают, но все же обещают подумать… Может, добьюсь пересмотра дела, а?.. Мне хотя бы для этого жить надо. И незамаранной!.. А не то чтобы плесенью кого кормить…
Исповедь эту, только по-другому перемешанную, худенькая женщина уже слышала, все до мелких черточек выспросила – и про бриггов, и про порчу, и про приспешника, и про ревнителя, и поэтому сейчас никаких вопросов не задавала. Зарываясь лицом в мокрый платочек, она только ужасалась рассказу, в который бы и не поверила, не знай доподлинно, что приспешник в каземате, и не будь сама, птичница Ия с маленькой фермы в провинции 
, включенной в венок терцетов, расследующий дело о порче кормов и массовом заражении граждан желудочными болезнями. Ужасалась она безысходности и безнадежности, которыми мертвенно тянуло от этой расплющивающей глыбы, неотвратимо наваленной на слабеющую женщину, наваленной безжалостно и расчетливо, так, чтобы уж не высунуться ей нигде, не выпростать руки, взывающей к милосердию. Кто навалил глыбу – в том Ия не сомневалась и без повторной исповеди. Хотя в слова свое стойкое ощущение не отливала – это пугало, рвало твердь из-под ног. Она просто видела перед собой образ того, кого никогда не видела – наставления в синклите провинции получали лишь старшие терцетов, – и точно знала, что это он сам, именно сам, а не какие-то там холуи-подручные – перепоручишь такое щепетильное дельце – наплодишь осклизлых свидетелей, – именно сам взял бумагу-многоразку, помараковал над ней, вздрагивая при каждом шорохе, хотя всех выпроводил из культового здания, изложил без подробностей историю приспешника, придумал ловкие обвинения для Аи – про месть, небось, его гордость, – отбил текст на компьютере, личном или служебном – кто сунется проверять? – и отправил его на свое же имя из соседнего городка, смотавшись туда на другой день мало ли по какой официальной надобности. Никаких доказательств такому ви́дению Ия не имела и добывать их не собиралась, ей было довольно посидеть вот так, вдвоем с кормовщицей, вникнуть в ее беды через сбивчивые исповеди, вслушаться в интонации и всхлипывания, вглядеться в зареванные, но ясные глаза, наконец, вместе поплакать, так по-разному, беззвучно и в голос, ровно и пересменно, но в сущности и одинаково, – всего этого было ей вполне достаточно, чтобы определить, как нужно поступать.
Она встала, промокнула слезы набрякшим платком – сперва наскоро себе, потом, расправив его, и уже старательно, Аи, отчего та снова захлебнулась рыданием, шепнула заговорщически: «Надейся!» – погладила ей плечо и торопливо вышла на волю, в предвечернюю прохладу, загустевшую от запахов цветочных деревьев и разнотравья…
Старшую своего терцета, пищевого инспектора из какого-то города, Ия разыскала на забивочной ферме-автомате, где Еу допрашивала угрюмца управляющего. Покрутившись по мерно жужжащим цехам, которые с одного торца загружались живой продукцией – бриггами, свозимыми в клетках-воздухоплавах с откормочных ферм, – а другим непосредственно смыкались с автоматами фасовочной фермы, Ия дождалась, когда старшая освободилась, и пристроилась к ней на аллее, ведущей к гостиничным коттеджам.
– Два дня выпытывала, по всем закоулкам приспешницу гоняла, ничего не позволила утаить! – затараторила Ия, изо всех сил хитря в тщательном выборе слов, которые, как ей чуялось, должны понравиться собеседнице. – И все закрома облазила, и все корма обнюхала, и на зуб попробовала. От меня плутни не спрячешь, я всякую утайку найду – вон сколько годов птицу ращу!
– Потому и в терцете ты, Ия, – одобрительно покивала старшая. – Твои находки – самые ценные. – Еу взяла птичницу под руку, вполголоса спросила: – На чем прихватила?
– Она говорит: я уже все рассказала да все показала, а я ей: нет, говорю, давай все сызнова, а сама думаю: сейчас ты собьешься, что-нибудь по-другому скажешь, я тебя и поймаю, а закрома-то одна, без тебя, еще разок облажу, зачем ты мне там сдалась, без тебя и получше даже, не отведешь от греха…
Птичнице едва хватило воздуха, чтобы вывалить этот словесный жмых, не дав Еу глотнуть желанного фактурного настоя.
– Что ты нашла? – Локоть Ия был крепко сжат.
– Все до крошки! Я ж говорю, и ей и тебе: никто свои поганки от меня не зароет.
Теряя терпение, но приписывая пустопорожность разговора сельской болтливости и бестолковости, Еу приказала:
– Придем – сразу опишешь преступления Аи и принесешь мне. – Поощрительно улыбнулась: – Ты ведь нашла доказательства ее вины, Ия?
– Нашла! – Птичница высвободила руку, остановилась. Она понимала: ответить надо так, чтобы в предубежденную терцетчицу хотя бы вползли сомнения. Но как это сделать? – Нашла доказательства! – внятно повторила Ия, укладывая руки на плечи инспектора и слегка встряхивая. – Только не вины Аи, а ее безвинности! Полной безвинности! Дошло? – И тряхнула посильней, чтобы дошло наверняка.
Еу отступила, пристально изучая двинувшуюся на нее птичницу. В желании прояснить, кто перед ней – простушка или противник, поучила:
– Прежде чем что-то брякнуть, в городах сначала думают. На фермах не принято?
– На фермах не приняты подлости – ни в делах, ни в бумажках! – с неведомой самой злостью наступала Ия.
– Ах, вон оно что! – поставила окончательный диагноз старшая терцета. Контрольно, для проформы переспросила: – Значит, жена осужденного, владелица кормохранилищ Аи болезнетворных бактерий не выводила и никому не мстила?
Хватаясь за ускользающий шанс, Ия стиснула костистые кулачки:
– Я и закрома, и душу ей вывернула! И закрома чисты, и душа чиста! Можешь понять?
– Уже поняла! – миролюбиво улыбнулась Еу. – Что ж тут не понять? – И, помахав птичнице, быстро пошла к коттеджам.
Придя в свой стилизованный под старину номер, она зажгла свет, задернула штору и присела к бюро.
– Та-ак, – протянула она вслух и, взяв из стопки листок, принялась писать.
С непривычки это занятие оказалось мучительным – слова не подыскивались, фразы не склеивались, вычерки и вписки множились. Получилось так:
«Кто в нашей бригговой провинции не знает преступную кормовщицу Аи, жену осужденного вымогателя! Но почему-то в терцет по ее разоблачению не включили местных селян, которые давно знают, что из мести она и убить может. Зато привезли птичницу, которую преступница сразу же подкупила деньгами, награбленными приспешником. Вот эта Ия и не нашла ни плесени, ни другой отравы, от которой болеют благородные трафальеры. Бриггеры со всех ферм видели, как спевшиеся птицы, местная и залетная, неразлучно прыгали по закромам или сидели рядком на одной жердочке в богатом гнездовье Аи. И все шептались, шептались… Налицо преступный сговор! До каких пор пособница кишечных болезней будет на свободе? Мы, честные бриггеры, требуем, чтобы синклиты обеих провинций образовали терцеты для раскрытия ее злодейств – здесь и на месте проживания! Поэтому направляем крик удушаемой, но еще живой правды в два адреса».
Перечитав сочинение, Еу сказала, пронизывая штору льдистым прищуром:
– С ослушниками – только так!
И, спохватившись, приписала наверху: «Сообщаем важные сведения».
