Текст книги "Никола Тесла. Портрет среди масок"

Автор книги: Владимир Пиштало

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)

66. Пульс! Пульс!

Следуй моему совету и никогда не пытайся выдумать ничего, кроме счастья.

Герман Мелвилл

– Не могу никого любить и при этом не жалеть его, – заметила Кэтрин.

Где-то Никола уже это слышал.

– Почему? – спросил он, пытаясь припомнить.

– Потому что это человек. Потому что он умрет. Потому что, как и я, он тоже не знает, что такое жизнь.

В тот октябрьский полдень они встретились в редакции «Сенчури». Роберт встречался со вдовой Кастера, мемуары которой он готовил к печати. Никола проводил Кэтрин в Сентрал-парк.

– Прекрасный день, – сказала она. – Небо такое голубое, что я даже внутри заголубела.

Они шагали сквозь желтизну и румяна бабьего лета. Они чувствовали сладость воздуха, прелесть дыхания. Надменные велосипедисты катили по дорожкам парка. Под их резиновыми шинами шуршал гравий и лопались улитки. Белки резвились в кронах, гонялись друг за другом по веселым газонам. Порыв ветра засыпал дорожку желтыми и красными листьями.

– Эта прелестная скамья ждет нас, – показала Кэтрин.

Тесла обращался к Кэтрин с почти женской нежностью.

Он поднял палец:

– Посмотрите на белок.

Белка перед скамейкой сделала три плавных прыжка и замерла. Потом укрыла голову хвостом. Потом вслед за ловкой подружкой вскочила на дерево. Обе они, шустро виляя хвостами, скакали по тонким веткам.

– Ритмы. Ритмы, – бормотала Кэтрин.

Мир был пронизан солнцем. Солнце было в уголках их губ и глаз.

Черные и синие пятна сменяли друг друга на воде. Одни утки, треща клювами, питались у берега, другие спали на воде.

Невидимое пламя Гераклита обливало мир. И разве неопалимая купина Моисея не стала самым ярким символом этого мира?

«Пульс. Пульс», – повторяли отблески солнца на воде, трепеща на их ресницах.

Пчелы пели во славу создателя трепетаний.

Пчелы умеют прекрасно трепетать.

Наш ученый-мистик утопал в гипнотическом трепетании солнечного дня.

Пульс. Пульс.

Он чувствовал, как трепещет весь мир. Он смотрел на волнение озера и крон, на пульсирование улыбки на ее лице.

– Все, от солнца до человеческого сердца, есть колебание на определенной волне, – повторил он свою любимую мысль.

А мир? Мир был точкой равновесия различных колебаний.

Он знал это. И она это почувствовала.

Кэтрин сидела, стиснув губы. Нос ее заострился, она сконцентрировалась. Она сжала кулаки, и суставы на пальцах побелели.

– Разве есть что-то прекраснее этих мятущихся на ветру крон? – возбужденно спросила она.

Их глаза встретились, потом они отвернулись и замолчали. Они не знали, сколько это длилось. Первой очнулась она.

– Мы все еще на этом месте? – спросила она, стряхивая с плеча невидимую соринку.

– Течем, течем, как вода, – ответил он.

– Летим, летим, как облака, – отозвалась она.

*

На следующий день он не смог отказаться от приглашения на ужин. Дети опять катались на его фиакре. Маленький Оуэн показывал прохожим язык, и сестра ругала его. Тесла давно не бывал на Лексингтон-авеню, и эта встреча поздним вечером оказалась очень приятной. Роберт смеялся чаще Кэтрин. Его смех постепенно становился пьяным. Представьте, маленький Оуэн уже задает ему логичные вопросы: «Снятся ли слепым цветные сны? Откуда взялись на островах животные?» Отсмеявшись, трое взрослых неожиданно замолчали, и каждый засмотрелся на свой бокал. Потом Кэтрин ушла в свою комнату, вернулась и объявила:

– Сейчас я прочитаю вам одно неопубликованное стихотворение Роберта.

Читала она превосходно, громко, контролируя эмоции. Стихотворение называлось «Предчувствие». Отсвет пламени свечей на ее лице интересовал Теслу больше, чем стихи.

 
Предчувствие беды,
Что шуткой некогда была,
Судьба не объявила.
А помощь не спешит
Иль вовсе не идет…
 

67. Дыра в утробе

Уничтожение лаборатории Николы Теслы и ее изумительного содержания – нечто большее, нежели личная беда. Это несчастье для всего мира.

«Нью-Йорк сан», 13 марта 1895 года

– Пожар! – ударил ему в лицо крик, едва он открыл двери.

Он накинул фрак на голое тело и поднял руки перед несущейся галопом коляской. Искры сверкали под копытами. Он вскочил в фиакр, который, похоже, мыл только дождь. Его внутренности смердели табаком. Эта весть настигла его намного раньше, чем сообщение о смерти Сигети: было пять утра! Копыта стучали у него в мозгах. Как только он открыл дверь, чад зашевелил его волосы.

Перед ним раскорячился полисмен:

– Стойте!

Тесла оттолкнул полисмена и мигом взлетел по лестнице. Машинное масло и черная вода. Затопленные машины.

Задохнувшись, он вышел.

Почти без сознания.

Пепел и сажа слоями покрыли стены соседних домов.

– Сожгли, – вымолвил он затвердевшими губами.

Старая женщина царапала ногтями лицо. В доме кто-то сгорел. Два перекрытия не выдержали, и его механизмы с четвертого этажа рухнули вниз.

Он уставился на них, утратив чувство реальности. Там было ВСЁ.

Личный музей. Бумаги, записи. Механизмы.

Он почти потерял сознание. Он потерял собственную память, воплощенную в вещах.

Одно из самых интересных мест в мире поднялось к небу в дыму, как огненная жертва. Здесь посетители выпивали в амебоподобной голубизне, ожидая, когда их коснутся руки из эктоплазмы.

Что только он не проделывал здесь!

Вивекананда в шутку сравнил его с многоруким Шивой.

Одной рукой он сделал то, что позднее назовут рентгеновскими лучами. Это пропало! Другой сотворил то, что однажды назовут робототехникой. Пропало! Третьей получал жидкий кислород. И это пропало! Работал над паровой турбиной, которая превращала бы пар в электричество, попутно оказывая на людей электротерапевтическое воздействие. И это превратилось в дым. Флуоресцентные лампы на стадии эксперимента. Пропали. Они с Коломаном Цито уже передали послание без помощи проводов отсюда в отель «Герлах», на расстояние тридцати кварталов. Накануне они готовились передать сообщение из «Герлаха» на пароход в Гудзоне.

– Лаборатория была застрахована? – услышал он первые слова.

Он посмотрел на Цито и покачал головой:

– Нет.

– Почему?

– Она, как и жизнь, имела свою ценность, но не имела цены.

Розовая улыбка расплылась на восточном горизонте. В момент, когда грянула неудержимая заря, друзья нашли Теслу с покрасневшими от дыма и бессонницы глазами.

Цито известил биографа Теслы Мартина, а тот – Джонсонов.

– Как это произошло? – спросил севшим голосом Мартин.

Как? Тенаменты горели в Нью-Йорке как спички. В комнатах варили столярный клей и дубили кожи. Кто-то мог опрокинуть лампу.

– Может, в лаборатории случилось короткое замыкание? – спросил Мартин.

Тесла пожал плечами и правдиво ответил:

– Может.

Может, и короткое замыкание в лаборатории. В этом случае он бы непосредственно отвечал за гибель семьи с третьего этажа.

Кэтрин Джонсон коснулась плеча Теслы, не боясь предстать перед ним расстроенной:

– Кто это сделал?

Кроме вымирающих хиосов и подрастающих хадсон-дастерсов, здесь было полно отравителей коней, вырывателей глаз, поджигателей.

Может, тени поджигателей вытянулись в бегстве, а распоясавшееся после них пламя начало трещать и вопить?

Но кто?

Он смотрел на немую сцену. Сгорбившиеся пожарные сворачивали шланги.

Пожарище дымилось и смердело, как обоссанное.

Холодный внешний и теплый внутренний мир опять поменялись местами. По одной из легенд, мир состоит из кусков убитого чудовища. Хаос томится под поверхностью, и все вещи в мире стремятся к беспорядочному совокуплению. Там, где было тепло, воцарился холод, и центр мира опять превратился в ледяную яму.

Тесла чувствовал себя как человек, спускающийся по Ниагаре в бочке.

Ветер обнюхивал его как незнакомца.

Как ведет себя человек, преданный судьбой, тяжко ею ушибленный? Он не чует земли под ногами. Он просто шагает.

Тесла должен был скрыться, чтобы сохранить собственное тело.

Если бы напрягшиеся мышцы ослабли хоть на секунду, дыра в утробе вышла бы за рамки его тела – и он бы растворился в серо-голубой заре.

68. И даже душа

Душа – пьяная обезьяна, укушенная скорпионом.

«Я тебе уже несколько раз писала, но от тебя все нет ответа», – кричала Свами Шивананде сестра Ангелина из Петрова Села.

– Петрово Село, – прошептал Тесла. – Где это?

«Уж не знаю, что и поделать, коли ты нам ни единым словцом не объявишься», – жаловалась Марица из Риеки.

Письма желтели в шкатулке. На них смотрел бледный мужчина с усиками. Так далеко было это тепло жизни…

– Похоже, вы растворились в воздухе, – озаботилась Кэтрин Джонсон. – Что с вами?

В болезненном трансе он вынужден был обдумывать каждое свое движение: «Сейчас налево! Теперь поверни направо!» Он ничего не мог делать автоматически.

Каждую секунду он ощущал потребность в исчезнувшем.

Может, это люди сожгли его лабораторию?

Он проходил сквозь город как сквозь мираж. Вместе с Эмерсоном он повторял: общество состоит в постоянном заговоре против человечности каждого из своих членов.

«Где вы?» – спрашивала Кэтрин в каждом письме.

Он шел по Бруклинскому мосту, глядя на дымящиеся крыши. Он ходил слушать лекции Вивекананды о «матери религий», индуизме, и о Четырех Благородных Истинах Будды.

– Да, – Вивекананда начинал лекцию тихим, нежным голосом, – Будда, прощаясь со своим верным спутником Чандакой, поведал следующую притчу: «Птицы садятся на одну и ту же ветку и разлетаются в разные стороны. Облака встречаются в небе и расходятся. Такова судьба всех земных творений». Пустота – вот сущность всех вещей, – утверждал мудрец с загадочными глазами. – Боль приходит из-за желания сделать преходящее постоянным. Птицы поют: «Всё временно». Ничто не имеет сущности. Нет ни человека, ни места, с которыми мы в итоге не расстались бы. Стремление к уверенности держит нас в духовном рабстве.

Тесла слушал его с фиолетовой тенью в глазах. Услышанное одновременно и утешало, и ужасало его.

Ветер сотрясал кусты и экипажи, забрасывал бумаги выше крыш. Вокруг него гремел, гудел, ликовал Бруклин. Тесла смотрел в окно, оглушенный примитивной поэзией улиц.

– Атеист тот, кто не верит в себя, – убедительно улыбался учитель с правильным, но маленьким носом. – Вера призывает внутреннее божество. Когда человек теряет веру в себя, наступает смерть.

Пока поезда надземки сотрясали здание, Вивекананда убедительно вздыхал:

– Велик тот, кто поворачивается спиной к этому миру, кто отрекся от всего, кто контролирует свои страсти и стремится к покою.

Для Теслы эти слова были как бальзам на душу. Он всегда сомневался в реальности других людей.

В то время как весь Нью-Йорк спрашивал, куда он подевался, Тесла общался с Вивеканандой, что в некотором роде означало, что он не общался ни с кем.

В безбрежные полдни Бруклина Тесла и Вивекананда беседовали о метафорах. Тесла доверил ему то, о чем никогда и никому не говорил, – как он выдерживает приступы радости, как свет заливает свод его черепа, а когда он меркнет, с ним языком ангела начинает говорить Бог.

Донкихотствующий ученый и коренастый мудрец обнаружили, что у них есть много общего. Вивекананда проповедовал пожизненный контроль над любыми формами сексуальной энергии. Когда мимо его дома проходили нищие, мать была вынуждена запирать его.

– Жалейте, дети мои, жалейте бедных, неучей, угнетенных… – говорил Свами своим ученикам.

Он мог целыми страницами цитировать свои любимые книги, энциклопедии и повторял наизусть то, что слышал всего лишь дважды.

Память Теслы обладала такой же невероятной силой. Даже глубина их глаз казалась одинаковой.

Они беседовали в жидком, флюидном свете, в неверном свете.

– Нет ни человека, ни места, с которыми мы не расстались бы, – повторял Вивекананда. – Однажды, господин Тесла, вы расстанетесь и с собой.

Лица, горы, гранитные здания меняются как облака, только медленнее.

В постоянном исчезновении и возникновении мира растворяются предметы и тела и даже…

Даже та звезда-снежинка, которую вы чувствуете в груди.

И даже душа.

69. Дни 1896-го

Но это не вся история – это было бы некрасиво.

^{Константинос Кавафис. Дни 1896 года}

– Вы его видели? – спрашивал Стэнфорд Уайт Джонсонов.

– Нет.

– Я оставил ему записку в отеле, – развел руками круглолицый Мартин.

– И?..

– И ничего.

Ассистенты Шерф и Цито, скрестив руки, заявили, что понятия не имеют.

Весь город гадал, где он.

Николе в это время казалось, что он очутился в воде или в зазеркалье. Он ощущал себя как человек в парике из дождя.

Где же он был?

Девочка

Девочка в юбке из бабкиной занавески кормила на Мэдберри-стрит куклу.

Потом отложила сытую куклу в сторону и, не уходя от своего тенамента, уставилась на улицу, поделенную тенью.

Она думала о своей жизни…

Ее отец знал наизусть хасидские молитвы, благословения, заговоры на случай, если увидишь молнию, на запах цветов, на новое платье. Отец проводил время в ешиве с каким-то упрямым литовцем. Едва сойдясь, отец и литовец начинали орать – если не по поводу Маймонидеса, то из-за рабби Нахмана.

– Человека может озарить искра Божия! – кричал отец. – Он может стать великим пророком.

– Но человеку никогда не стать богом! – перекрикивал его литовец.

На столе пирог с капустой, ржаной хлеб и селедка. Довольно на троих, а кормить приходится пятерых. Мало, мало, эгоистичный отец. Мало, сварливый отец!

– Может, и мало, – беспомощно разводит руками отец, – но когда я читаю свою Тору, то забываю обо всем и наша нищая комнатенка превращается во дворец.

Мать громко жаловалась, что старшие дети не уважают ее за то, что она не говорит по-английски. Как будто английский – нечто очень сложное… В воздухе повисали и танцевали голубые мыльные пузыри, выдуваемые сестренкой Беккой. В груди девочки, которую мы избрали своей героиней, вздымалась радость, на первый взгляд беспричинная.

Внутренний двор экстатически смердел.

Наша девочка по имени Мириам ночью укрывалась куском ковра.

На потолке расползалось пятно плесени в виде весьма симпатичного куска парчи.

Задумавшаяся девочка восхищалась, глядя на распахнутые врата жизни. Неужели, когда подрастет, она будет работать на шляпной фабрике Вайса? Неужели она выйдет замуж? Неужели когда-нибудь в ее жизни произойдет нечто замечательное?

Именно в это мгновение сверкающий фиакр остановился перед ней. Человек с печальным лицом огляделся. Великолепный конь всхрапнул совсем как в сказке.

– Хочешь, прокачу? – спросил человек.

И девочка ответила так, как не ответила бы ни одна девочка в мире:

– Хочу!

– Как тебя зовут?

– Мириам Ганц.

– Хорошо, Мария, – вздохнул господин.

И все это было так естественно.

Господин опять огляделся. В ушах у него звенели слова Вивекананды: «Жалейте, дети мои, жалейте бедных, неучей, угнетенных…»

Он жалел себя. На этой улице Стеван Простран протянул ему руку и сказал: «Пошли. Если есть местечко для одного, то и на двоих хватит».

Здесь, в комнатенке без окна, он и молодой пекарь спали по очереди на одной кровати.

Он съел пуд соли с момента прибытия в Америку. И чего достиг? Теперь он мог вслед за учеником дьявола повторить: «Я ничему не научился, к тому же забыл все, что знал прежде».

Он велел кучеру ехать в верхнюю часть Манхэттена.

Мириам не чувствовала холода. Она гордо смотрела сверху вниз. И смотри ты: эта жизненная позиция была прямо-таки создана для нее. Поначалу девочка думала: «Вот если бы Бекка, и Сол, и Кевин, и Ирина увидели меня!» Но потом пришла к выводу: «Это – только для меня!»

– Нельзя ли побыстрее? – попросила Золушка, сидя в карете из тыквы.

– Можно!

На перекрестке из поперечной улицы их облили лучи солнца. Ветер поднял пыль, окрашенную им в шафранные цвета.

Цок-цок!

Белые платочки исчезли с улиц. Людей стало меньше, они были молчаливее, и по тротуарам действительно можно было свободно пройти. Плоские кепки сменились полуцилиндрами. Славные стяги гетто – белье на веревках, защемленное прищепками, – остались за спиной. Прощайте, крикливые соседи! Я вас не любила. Прощай, детвора. Ты недостойна меня! Все меньше куч мусора. Мириам смотрела вокруг огромными испуганными глазами и гадала: «Кто вы, печальный господин?»

Кожа его лица была изжелта-бледная, почти как у нее, и глаза такие же, разве что еще печальнее. Он выглядел как второй ее отец. Или, скорее всего, как дядя. Не найдется на свете человека, как бы беден он ни был, который не заслужил бы богатого дядюшки. Разве не так? Печальный господин, о чем ты думаешь?

«На собаке всяка рана зарастает», – утешался Тесла словами матери.

Мириам почувствовала запах своего драного платья, дух подмышек и совершенно новый аромат – запах света. Она подивилась сама себе и прислушалась к собственному дыханию. И, как некогда Моя Медич, услышала прерывистый шепот жизни. Миллионы роз распустились в ее ушах.

Они пересекли границу знакомого мира и очутились в верхнем городе, где она никогда прежде не бывала.

Вулканическая радость вырвалась из ее груди.

Она видела город, который прежде… Никогда… На гранитном здании полотнища флагов бежали вслед за ветром. Скульптуры со спокойными лицами наблюдали за пляской снежинок в солнечном свете. Ах! Снег и солнце встретились в воздухе ноябрьского дня. Маленькое чудо в огромном чуде города! Витрины были исписаны золотом. Экипажи ожидали перед кондитерскими и ювелирными магазинами. Повсюду было чисто. Ее сопровождающий не обращал на улицу внимания.

Мириам внимательно всмотрелась в замерзшее лицо господина и решила: «Я буду радоваться и за тебя!»

На богатых улицах женщины кутались в пушистые меха. Наманикюренные пальцы были слишком дороги для того, чтобы демонстрировать их прохожим. Они прятались в муфтах. И человеческое дыхание становилось видимым на солнце. Она тайком поглядывала на господина. Что у него происходит в душе? Голубая ли у него душа?

Человек с душой голубого цвета щипал себя, чтобы не расплакаться.

Горло у него перехватило. И потому он, чтобы полегчало, широко открывал рот. Бог никому не посылает испытания, которое невозможно вынести. Он надеялся. Боль. Он видел длинные молнии в своей лаборатории. Боль. Видел висячие усы Твена, заснятые над лампочкой. Боль. После каждой мысли боль становилась чем-то вроде «тчк» в телеграмме. Он замерз. Разъезжал по улицам, гоня перед собой стадо страшных снов. И он считал победой, если ему удавалось немного поспать ночью и немного поесть днем.

– Там я мог…

Для него чередой тянулись дни – Франкенштейны, сшитые из мертвых кусков печали. Душу его заполонили скорпионы и мотки колючей проволоки. Но в каждом тоскливом дне Теслы после пожара в лаборатории являлся хотя бы один укол золотого жала, вспыхивало хотя бы одно мгновение какого-то дикого счастья. Как это сейчас… А в остальном его мучили постоянный мрак и извращенность мира.

Мука была упрямой. Он должен быть упрямее. Он думал: «Вот я живу уже десять минут. Вот я живу уже полчаса». Это помогало.

Девочка и волшебник не разговаривали. В тишине Мириам – Мария разглядывала Сентрал-парк и озеро в нем. Она стала свидетелем первых фонарей в парке. Она зажмурилась, и канделябры превратились в кусты терновника. И тогда кучер повернул коня.

Цок-цок!

Они возвращались из рая тем же путем.

Улицы становились хуже.

Печальный господин смотрел вниз, вдоль своего носа, который непосредственно продолжал линию лба, и рассеянно слушал цокот конских копыт. Он вспоминал старую синагогу и еврейское кладбище в Праге: слоями могила на могиле. Опять они оказались в мире фарфоровых лбов и печальных глаз, бородатых скрипачей, парчи, балалаек, социалистических газет, Достоевского, уменьшительных имен и еврейских мамок. Ой-вей! И летающих цадиков, и богословских споров!

Кучи мусора, о которых Мириам напрочь забыла, опять появились на мостовой. Раздавленный голубь превратился в пернатую кляксу. Белесая вода текла по тротуарам. Опять возникли серые стены, за которыми Смердяков убивал старого Карамазова, а Раскольников – старуху-процентщицу. Опять все орали друг на друга из самой глубины души. На углу торговали жестяной посудой. Мужчины с засученными рукавами сверкали мощными бицепсами. Молчаливые кепки и пыльные спины волокли из художественной мастерской скульптуру, привязав ее веревками за шею, словно пойманное животное. Курица перебежала улицу. Итальянское дитя рванулось за ней.

И только теперь она вспомнила свой дом. На столе куски печенки, топленый куриный жир и хлеб. Довольно на троих, а кормить надо пятерых. Мало, несчастный отец. Мало, мерзкий отец.

Господин оставил девочку перед ее домом.

Его имя?

Она так и не узнала его.

Господин снял шляпу и хлопнул ею кучера по спине. Мария стояла на том же месте, что и в начале рассказа. Но все теперь было иным. Радость, излившаяся из ее груди, осталась во внешнем мире. Веселые сумерки рассыпались на тысячу песен: вокруг ее кудряшек сумрак шептал голосами людей и духов.