Текст книги "Никола Тесла. Портрет среди масок"

Автор книги: Владимир Пиштало

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 29 страниц)

107. Выбери лучшую жизнь

Президент Вильсон отправил Роберта Андервуда Джонсона в Рим. Наш добрый Роберт начал жить так, как всегда мечтал. Вращался в высшем обществе, среди поэтов и аристократов. Его румяная жена с серебряной сединой все еще привлекала внимание. Как обычно, люди в окружении Кэтрин говорили о вещах, незнакомых их сердцам. Разве Эдит Уортон не писала, что дипломатия и журналистика – две стороны одной и той же личности?

Роберт опять пригрозил, что опубликует путеводитель по тосканским ресторанам. Он дискутировал с Габриэле д'Аннунцио о том, чем питаются в раю. Они разговаривали о змееволосых танцовщицах, об античных кладбищах и театрах.

– Выбери лучшую мысль, а привычка сделает ее приятной, – учил Д'Аннунцио.

Раньше смех Кэтрин звучал как упавший серебряный поднос. Сейчас она, облитая солнцем, сидела под стеклянным колоколом. Бумажная птица плавала в чашке холодного чая. Она училась оригами.

Ее мир, как ступни китаянки, стал карликовым благодаря конвенциональным соглашениям. Она позволила им очистить свой мир от всего занимательного. А с исчезновением загадок пропадает и жизнь.

Она много читала. Утверждала, что Пруст хороший психолог, но плохой поэт. Читала Чехова и полагала, что его герои ужасно ошиблись, не поселившись в Америке. Как Вирек и Фрейд, она только после войны поняла: рациональность есть обман. Человек контролирует только то, до чего ему нет дела.

В детстве она устраивала похороны мертвых белок. Любила ходить босиком. Девушкой ее учили носить корсет и советовали: будь красивой, если можешь, остроумной, если должна, но будь пристойной, даже если это тебя убьет. А она верила во взрывы эмоций, как в весеннюю грозу. Традиционные персонажи комедии дель арте – любовники, старики и клоуны. Кэт в своем лице объединила их.

«Не понимаю, как вы можете равнодушно относиться к такой преданности», – писала она по известному адресу обитателю отеля «Герлах».

Они с Теслой ругались на расстоянии.

– Истина без любви! – хохотала она так, будто видела его усмешку. – Истина без любви! Ты, дорогой мой, чувствуешь духом и думаешь, что сердце есть только у животных. И становишься притчей, которую в Китае пересказывают драконы: слушайте легенду о человеке, который хотел выдавить любовь из жизни! А понимаешь только то, что ощущаешь, – смеялась она угрожающим смехом. – И не понимаешь ровным счетом ничего, если тебе не помогает Амур, пробуждающий сонные умы!

Когда они приехали в Югославию, Кэтрин описала Тесле вид на слияние Савы и Дуная с Калемегдана.

«Сегодня после полудня я сидела на холме и смотрела на голубые воды и солнце за ними, – писала она. – И хотела одолжить вам свои глаза, чтобы вы смогли все это увидеть, а заодно испить красоту этого дня. Наверное, у вас уши горели, поскольку мы говорили только о вас, о Риме, опять о вас, об Америке и опять о вас».

108. Но человек – никогда

Мир полон духов. Они лишили меня дома, очага, детей и жены.

Кабинет доктора Каллигари

В парикмахерских Чикаго люди восхваляли технику Джека Демпси. В бостонском Норт-Энде толпы шептались о Сакко и Ванцетти. Торопливые улицы Филадельфии содрогались над схемами великого Понци.

– Откуда вы звоните? – спросил Хьюго Гернсбек.

– Из Вустера, Массачусетс, – услышал он голос Теслы, искаженный расстоянием. – Мы тут кое-что строим.

– Он много путешествует, – объяснил Хьюго Гернсбек завсегдатаям Фултон-стрит.

– Откуда звоните? – спросил он в следующий раз.

– Из Буффало. Испытываю самолет с вертикальным взлетом.

Телефон в квартире Джорджа Сильвестра Вирека, или Хьюго Гернсбека, или Кеннета Суизи иногда звонил после полуночи.

Тесла смеялся. Тесла цитировал Наполеона: «Редчайшая отвага проявляется в три утра!»

Тесла выдавал триста слов в минуту. Тесла приходил к выводу. Тесла прекращал разговор.

– Это очень интересно, – шептал Гернсбек в умолкшую трубку.

Во времена биржевого безумия богатели все, кроме него. Бостонский «Вольтам уотч» рыскал в поисках его патента на спидометр, а «Висконсин электрик» мечтал приобрести его кинопроектор.

Не было никаких причин возвращаться в Нью-Йорк, город его банкротства.

А он регулярно возвращался.

С юношеской гибкостью он отпрыгивал от мчащихся без оглядки автомобилей. Он говорил, что готов схватиться с каким-нибудь юношей моложе двадцати пяти, что рука у него тверже, чем когда-либо, что стареют все, кроме него, и что, если бы не зеркала, он не знал бы, сколько ему лет.

Он ходил в кинотеатры.

Гас свет, и детский голос вскрикивал:

– Началось!

В загадочном сумраке безумие было заразительным. Сентиментальное пианино сопровождало течение времени. Старый и малый таращились на экран.

Доктор Каллигари в черепаховых очках походил на зловещего таракана. Он звонил в колокольчик перед шатром цирка: «Подходите! Сейчас проснется Чезаре, проспавший двадцать пять лет!» Черные пятна глотали полотно, собираясь на лицах. Ярмарочный Мефистофель и управляющий психушкой были одним лицом. Идиотка играла на несуществующем пианино. Лестницы и башни на полотне были искажены не стилизацией, а недавней войной. Сомнамбула шагала по искореженному городу, сжав в объятиях спящую девушку.

Пока Тесла сидел в кинематографе, ледяной дождь выпал на снег.

Улицы остекленели.

Здания рушились на заснеженный Бродвей.

Город стал таинственным.

Много-много лет тому назад Тесла скользил по сверкающим улицам Карловаца.

– Главное – держаться ближе к домам, – припомнил он. – Главное – идти на цыпочках.

И тогда его пятки взлетели к звездам.

«Сейчас проснется Чезаре, проспавший двадцать пять лет!» – раздалось у него в мозгу.

Ветвистая крона нервов вспыхнула. Тесла неожиданно для себя самого, поскользнувшись, сделал сальто и встал на ноги. Он почувствовал на плечах чужие скрюченные пальцы. Честные глаза незнакомца смотрели на него в упор. В уголке губ самаритянина пульсировала испуганная улыбка.

– Все в порядке?

– Спасибо, думаю, да, – тихо ответил Тесла, оправляя пальто. И тут он узнал придержавшего его прохожего. – Джованни! Ты вышел из тюрьмы? Ну конечно…

Две с половиной тысячи лет меланхолии окрасили улыбку Джованни Романелло.

– Я давно оплатил свои долги.

– А я еще нет…

Казалось, Никола сейчас чихнет. Он понял, что человек, который рассказывал ему о кровавых апельсинах и сладких лимонах Сицилии, не узнал его. Он не был уверен, что тот вообще слышит его. Похоже, другие мысли занимали ум Джованни.

– Извините, а сколько вам лет? – неожиданно тихо спросил он.

– Еще немного, и стукнет семьдесят.

– Невероятно! – прошептал гость из прошлого. – Я видел, как это делают кошки, но человек – никогда!

109. Только боль слышит, только нужда видит!

После возвращения Джонсонам было трудно сделать ментальное сальто, чего требовало новое время. «Слепые тигры» заменили светскую болтовню. Мир в ускоренном ритме выбирался из немого кино.

Толпы перешептывались:

– Ветер уносит наши мысли. Реклама гипнотизирует нас.

Прошла еще одна собачья жизнь. В доме теперь лаял щенок Ричард Хиггинсон Третий. Малыш на поворотах заваливался на бок, и его приходилось брать на руки, когда к нему приближалась большая собака.

Весь мир стал приглашением на бал, которое Кэтрин не могла принять.

«Не знаю, отчего я так печальна, – меланхолично записала она. – Я чувствую, как все в жизни выскользнуло из моих рук».

Над головами теток Кэтрин парили огромные шляпы. Тетки были убеждены, что лучше выглядеть пристойно в том, что тебя не интересует, чем быть знатоком того, что тебя интересует. Все интересное в жизни непосредственно угрожало лично им. Логика была Золушкой в доме, жившем в соответствии с заученными правилами. Кэтрин даже во сне не могло присниться, что она за столом хватается не за ту вилку. Она жила, как Алиса в Зазеркалье, окруженная лжесвидетелями собственной жизни. Тетки твердили, что сдержанность – мать всех добродетелей. А ей казалось, что сдержанность и мышление не дружат между собой.

– Сдержанность? – удивлялась Кэтрин. – Это не наше состояние. Человек становится сдержанным после смерти. Что есть истина? – спрашивала совсем как Понтий Пилат Кэтрин Мак-Мэн, в замужестве Джонсон.

Что бы ни было истиной, ее нельзя было измерить потребностью в психологической уверенности. И самой Кэтрин не хватало довоенной жизни, которая казалась ей тогда скучной. Ей не хватало тех самых дамских декламаций, которые так надоедали ей и которые она всю жизнь презирала…

Недопустимо критиковать пианино за то, что оно не настроено. Нельзя изображать из себя клоуна на балу и танцевать в одиночку… Знакомство на балу может стать причиной пожизненного страдания. Избежать чихания можно, прижав пальцем верхнюю губу. Легко одетые дамы во время бала заработают простуду, от которой вряд ли смогут оправиться в течение всей жизни. Хозяйки нередко простужаются и умирают, выслушивая в дверях последние фразы надоедливого гостя.

– Мама! Вон из темных комнат! – кричал ее сын, красавчик Оуэн. – Джаз излечит тебя от туберкулеза!

– Хорошо, – согласилась Кэтрин без восторга.

Со светлой улыбкой и широко распахнутыми глазами Оуэн вытащил мать и отца на вечеринку в Ист-Эгг на Лонг-Айленде.

«Студебеккер» скользил по пыльному бульвару.

Золотые львы лета рычали днем и мурлыкали ночью.

Оуэн и его родители гнали наперегонки с луной по дороге в Ист-Эгг.

Да?

В саду мужчины и девушки появлялись и исчезали, как ночные бабочки, в шепоте, шампанском и звездах.

Да?

«Роллс-ройс» продолжил подвозить гостей за полночь, когда был накрыт второй ужин. Сверкали голые икры, вслед за которыми из авто появлялись дамы в мерцающих платьях лунного цвета или в костюмах из павлиньих перьях. Большая часть привезенных даже не были знакомы с мистером Гэтсби. Во времена Кэтрин молодой господин мог коснуться талии дамы только перчаткой или платочком. Не так давно еще никто не смел обезьянничать и танцевать в одиночку. Теперь танцевали шимми и джиттербаг, выбрасывая в струящемся дыму ноги в разные стороны.

– Теперь их очередь быть молодыми, – примирительно заметил Джонсон, который все больше походил на печального льва.

Вода в бассейне была кардинально голубого цвета.

Пьяные девы пытались ходить по воде. Они колотили руками, визжали, их вытаскивали из бассейна. Музыка играла в бешеном темпе, потом стала звучать в три раза быстрее. Саксофонисты откидывались назад, как яхтсмены. Нашей Кэтрин стало дурно среди этого безумия и безумцев, которые танцевали в одиночку.

– Мы слишком стары для всего этого, – сказал Роберт, когда они вернулись домой.

– Мир не так сильно изменился со времен Платона до моей начальной школы, нежели со времени моей начальной школы до сегодняшнего дня, – горько вздохнула Кэтрин.

Бывшая красавица сбросила жакет на пол и ушла в комнату. Ее страшно нервировала жена Оуэна, Дженни. Она не могла выносить это городское лицо и тело, исполненное эротической лености. Из утонченности Дженни ела только устрицы и фрукты. Эта гусыня не могла понять, почему люди ломают головы, чтобы выдумать что-нибудь свое, вместо того чтобы повторять то, что говорят в обществе. Ее приятельницы тоже были такими, преданные водному спорту и искусству интерьеpa. Мода стала бессмысленной силой. (Как будто предыдущая мода была осмысленной!) Молодое поколение по своей приземленности было точно таким же, как и предыдущее, только Кэтрин это почему-то раздражало.

Кэтрин не принимала никаких ограничений в жизни. Ее не устраивала роль бабки. Говорят, женщины становятся настоящими бабками, когда их никто уже не желает и они стремятся получить немного нежности от существ, у которых нет выбора.

Она все еще чувствовала голод. Она чувствовала дрожь. Неудовлетворение.

Ей не было доступно купание в холодном огне. Она пила настойку опия.

И так…

Так…

Так… Шармантно… Улыбалась в пол.

– О мир! – бормотала она. – Тобой правят только мании. Только слабость понимает, только боль слышит, только нужда видит.

О мир!

110. Неужели мы жили одной и той же жизнью?

Боль, приходящая в старости, несравнима с болью души. Старухой с больным сердцем, с изборожденными морщинами щеками, возлежащей на трех подушках, она думала о своей жизни и не могла припомнить ничего хорошего.

В отличие от Роберта.

Когда они были молодыми, Кэт оберегала идеальную паутину, на которой роса выглядела как драгоценные камни:

– Смотри не стряхни! Смотри, как роса сверкает на солнце!

Тысячу раз он рассказывал, как на свадьбе букет, брошенный невестой, ухватил репортер.

Когда они впервые разделись, он поцеловал ее в левую грудь:

– А теперь – ее маленькую сестру, чтобы она не чувствовала себя одинокой.

Она нежно стонала.

Как некогда Сигети, ему нравилось, когда она ходила по комнате голой и в ее бедрах была видна сила, движущая звездами и планетами.

Она ласкала корень жизни меж его ног. Ее вздохи в кровати звучали в терцию с его вздохами.

Прижавшись губами к уху жены, Роберт наблюдал, как на Лексингтон-авеню зажигались фонари.

Когда она забеременела, он целовал ее в живот. Когда родилась Агнесс, Роберт вставал по ночам, подходил к колыбельке и слушал, дышит ли она.

– Ты помнишь? – спрашивал он ее.

Она больше ничего не помнила.

Роберт сравнивал ее воспоминания со своими и разводил руками:

– Неужели мы жили одной и той же жизнью?

111. Я не умела…

– Чем занимается Кэтрин? – спросил Тесла.

– Тешит свои настроения, – мрачно ответствовал Роберт. – Хотя и болеет.

– Что с ней?

– Что-то с грудью.

После возвращения из Рима скрывать было уже невозможно.

Раньше морщинки собирались у нее в уголках глаз. Настоящая старость пришла вместе с морщинами на щеках. Некогда прозрачные голубые глаза стали пятнами молока в чае. Да, они помутнели, и все вообще помутнело. В зеркало было больно смотреть. Но даже боль, приходящая в старости, была несравнима с…

Мне снилось, что я – слуга, а ты – служанка и что мы проводим ночь на кровати изо льда.

Осадок одной улыбки терзал ее внутренности. Она вспоминала октябрьский полдень более чем двадцатипятилетней давности, когда белки вздымали хвостики и волнистыми прыжками неслись сквозь трепещущую природу. Она и он шагали сквозь желтизну и багрянец бабьего лета. На водной глади дремали утки. Солнце купалось в уголках ее губ и глаз. Невидимое пламя Гераклита лизнуло мир.

Но дворец был изо льда. Статуи под сводами были изо льда. Изо льда была комната для новобрачных.

Ей снились водовороты и гейзеры. Ей снилось, что она целует единорога, который в Бразилии питается фруктами. Что скользит на лыжах по склону алмазной горы, что поит из наперстка кузнечиков и колибри… Ей снилась другая сторона мира, ненаселенная и ненаселимая. Ей снилось, что ее щекочут пианисты.

«Уверен, человеку должно принадлежать множество других жизней», – писал Артюр Рембо.

Но…

Вены выступили на ладонях, сложенных на груди. Кэтрин более не только не выходила в свет, но и старалась целыми днями не спускаться в гостиную.

Тот, кто всю жизнь согревал ее своим телом, теперь нервировал ее. Веки Роберта вздулись, глаза превратились в щелочки. Он теперь жевал не только губами, но и всеми морщинами лица. Стоило ему только приоткрыть рот, и она уже знала, что он намерен сказать. Он до отвращения походил на печального льва.

– Если я принесу золото, то она скажет, что оно слишком желтое, – жаловался он сыну Оуэну.

Боль являлась Кэтрин дуэтом, переходящим в хоры.

– Но ведь всякому нравится, когда ему хоть что-нибудь прощают, – мягко добавлял Роберт.

Ее пугал ужас вещей.

Звонил телефон. Она не снимала трубку. Она думала: «Меня не будет, а он будет звонить все так же».

Она старалась засыпать как можно позже: «А проснусь ли я утром?»

Балюстрады и люстры были изо льда.

«Разве только это?» – думала Кэтрин.

Французские столики и трехногие комодики были изо льда.

«Что мне сказать святому Петру?» – улыбалась Кэт призрачной улыбкой.

Ее кровать была изо льда. Ее волосы были полны ледяной пыли.

– Ах! – вздохнула она с облегчением. – Скажу, что все говорят. Я не умела жить иначе.

112. Дорогой Тесла

15 октября 1925 года

Миссис Джонсон в последнюю ночь своей жизни просила меня не прерывать отношений с тобой. Это не так просто сделать, однако, если это не получится, моей вины в том не будет.

Твой верный Лука.

113. Когда…

Он вспоминал ее, когда у пиджака отрывалась пуговица, когда у него рвался шнурок.

114. Письмо голубице

Мягкая! Милая! Моя!

О исполненная света и воркования! О грациозная неуловимость!! О белизна! Чистота! Сияние! Пернатая мечта без единого пятнышка. О ты, чьи крылья, дымчатые от скорости, взмахами своими очищают мир! О соучастие, в котором пульсирует кровь бытия! О печаль, выплаканная всем сердцем и прощенная! О милый уголок души моей! О душа!

Грациозная слабость, побеждающая силу!

О ты, что парила над водами прежде Создания! Ты, которую Ной после потопа выпустил из ковчега!

Я питаю тебя, питая себя и весь мир, суть которого есть ты. Когда твоя стая, словно конфетти, засеребрится над городом, я взмою с вами. Сразу узнаю тебя по красоте лета. По белизне.

Святая чистая душа, оставайся со мной.

Анима! Аминь!

Пока держу тебя на ладони, клюв твой целует уголок моего рта. Сияние исходит из твоих глаз и из центра мира. Сияние заливает мои ноги, поднимается выше коленей. Прилив внутреннего света охватывает мои бедра и поднимается все выше, достигая сердца и головы. Моих губ касается розовый клюв. Ослепленный белизной, потеряв зрение, повторяю последние Христовы слова, как о том рассказал Иоанн:

– Совершилось.

115. И тогда

Рулетка двадцатых остановилась на черном вторнике. Брокеры на бирже носились, подгоняемые секундомером. Брокеры объявляли о падении акций голосами утопленников. Толпа напирала на запертые двери банков. Над входом в биржу на Уолл-стрит вырезали слова Гоббса «Человек человеку волк».

Фермеры Запада жгли зерно. В Нью-Йорке люди падали в обморок от голода.

Невозможно!

Женщины, чтобы не попрошайничать, продавали «райские яблочки». На общественных кухнях ходячим раненым в шляпы наливали суп.

Невозможно!

За шесть ежедневных обедов голодающие тряслись в танцевальных марафонах.

Невозможно!

И тогда вдовец Джонсон вернулся из Парижа. Он вздохнул и пожаловался:

– Куда ни поеду – я там! – потом улыбнулся и похвастался: – Постоянные путешествия не позволяют превратиться в провинциала.

– Я так не думаю, – поправил его Тесла. – Я думаю, что провинциальность или столичность твоей души не определяется местом твоего проживания.

Чтобы удивить Теслу, Роберт привез ему текст сербского манифеста сюрреалистов «L'lmpossible».

– Невозможно! – расхохотался Тесла. – Это рефрен всей моей жизни. Это говорили о каждой моей идее, с тех пор как себя помню.

– Ты когда-нибудь видел чудо? – поинтересовался Джонсон.

– Когда-нибудь? Всегда! – огрызнулся Тесла.

В семидесятые годы в Граце женщины носили нечто вроде кружевных слюнявчиков. С течением времени и они превратились в чудо.

Джонсон рассказывал ему о том, как Андре Бретон прислушивается к «геомагнитному пульсу Земли», и о его любви к невозможному.

– Невозможно! – опять рассмеялся Тесла. – Рефрен моей жизни!.. С тех пор как себя помню.

Наутро он почесал под полуцилиндром.

– Все подорожало, – сказал он. – Стало невозможным.

– Что?

– Содержать лабораторию.

Гернсбек развел руками, выражая одновременно удивление и согласие. Он вместе с Теслой наблюдал за переездом.

Двадцать сундуков с перепиской, теоретическими трудами и макетами утонули в устрашающем складе отеля «Пенсильвания».

116. Виновник торжества

Словно белые голубицы, слетались в его комнату письма с поздравлениями в честь дня рождения от Эйнштейна, Ли Де Фореста, Джека Хэммонда, Милликена.

– И еще! Еще! Еще! – бросала конверты на стол горничная.

Тесла выровнял ладонями стопку конвертов и сложил их в шкатулку. Он немного стеснялся того, что ему нравилось то, что он на самом деле презирал.

Высокий и с пустыми глазами – как фигура на носу корабля, – он спустился в холл гостиницы без четверти двенадцать. В полдень нахлынули репортеры.

Семидесятипятилетний едва обратил на них внимание, но начал рассказывать…

…О том, что наступит день, когда женщины станут важнее мужчин, когда его замечательная турбина будет усовершенствована и когда его насос найдет применение в теле человека. Потом он остановился на взаимосвязи голодания и внутренней энергии.

– Как вы полагаете?.. – хотели знать шляпы с блокнотами на коленях.

Костлявый старик воздел указательный палец:

– Не может весь мир так бессовестно жрать. Я перестал есть рыбу. Я перестал есть овощи. Я перешел на хлеб, молоко и «factor actus» – смесь белой части порея, капустной и салатной кочерыжки, репы и соцветий цветной капусты. На такой пище я проживу сто сорок лет.

Костлявый старик вновь воздел указательный палец и рассказал о предках, которые обязаны своим долголетиям ракии, включая того, который прожил сто двадцать лет.

– Как его звали? Мафусаил?

– Нет, его звали Джуро.

Репортеры скрипели стульями и писали, едва сдерживая смех.

– Дон Кихот превратился в собственного Санчо Пансу, – записывали быстрые карандаши. – Он издевается над мудростью.

– Эх, и почему я не взял у него интервью в девяностые, когда он входил в четыре сотни избранных и когда менял перчатки как фокусник, а люди приходили в «Асторию», чтобы посмотреть на него! – пожаловался мистер Бенда из «Нью-Йорк сан» восторженной мисс Джонс.

Бенда указал пустым мундштуком на пожелтевший листок на своем колене. Текст был следующим:

«Вакуумное стекло светоносного тела в руках мистера Теслы выглядело как сверкающий меч в руке архангела, олицетворяющего истину».

Мисс Джонс из «Тайма», в твидовом костюме, попыталась представить кринолины девяностых. Ее мордочка была напудрена. Ее улыбка была магнетической игрой. Она заявила, что не может себе простить…

– Что не видела его в Колорадо, когда он метал громы и молнии!

Эта парочка всегда была рядом с ним, с тех пор как старик с лошадиным лицом начал праздновать свои дни рождения «в газетах».

Тесла менялся в глазах репортеров.

Мисс Джонс сначала показалось, что он явился из адского жерла, со следами мрака по всему телу.

В ее глазах человек из адского жерла исчез.

Потом она рассмотрела в нем симпатичного хрупкого старичка с двумя родниками молодости под бровями.

Но и он исчез.

Она увидела по-кошачьи грациозного господина, окруженного неземной атмосферой.

Его лицо текло: многочисленные лики сменялись в зеркале и на фотографиях. Сам Тесла никогда не знал, что он увидит, встав утром перед зеркалом.

– Интересно, заплачет кто-нибудь, когда этот анархо-футуристический призрак исчезнет? – шепнул мистер Бенда.

Мисс Джонс загляделась в светлую даль, паутину и сказки в глазах Теслы.

– Он симпатичен, – шепнула она в ответ. – Я бы обняла его. Так и хочется согреть его. Мне так его жалко!

Мистера Бенду и мисс Джонс очаровывала нарастающая худоба старика. Он стоял скрестив ноги. Их внимание привлекли узкие глубокие ботинки на шнурках.

Среди многочисленных шляп с картонками «пресса», заткнутыми за ленточку, всегда оказывались две или три журналистки.

«Прямой. Гибкий. Никаких следов старости, – строчили они. – Губы плотно сжатые, узкие. Подбородок собран в точку».

«Выпуклый лоб, – плясало перо мисс Джонс. – Лоб, который плавно переходит в нос. Лицо иссечено дорогами духа. Если рискнешь посмотреть в эти глаза – пропадешь в космосе…»

Она вынуждена была признаться себе, что улыбка этого межпланетного старика стала несколько бесстыдной. Шарм этого лунатика был архаично-манерным, но он излучал нечто неодолимое. Во время интервью он несколько раз менял тональность. Тесла умел скрывать, что люди надоели ему, что их ему жалко. Эти нынешние репортеры ничем не отличались от тех, прежних, которых он повидал на своем веку, – неопрятных, торопливых, поверхностных… с налетом гениальности и неверием в себя. (Человек чего-то стоит, если его принимают всерьез.) Завистливых и презирающих тех, кто выбрал свой путь в жизни.

Мисс Джонс знала, как изобразить на своем лице улыбку в стиле танго и как адресовать ее Тесле.

– Не хотите ли рассказать нам то, чего вы никому не рассказываете? – спросила его мисс Джонс.

Дон Кихот поведал притчу из розовых девяностых, которую можно было бы назвать так:

Землетрясение

В этом городе много лет тому назад на Южной Пятой стрит сицилианки с потрескавшимися лицами выкладывали устрицы на морские водоросли и доски. Гнилая капуста кучами лежала на улице. В бочках плавала живая рыба. Пахло дымом. В соседнем тупике дети под сохнущим бельем играли в бейсбол.

– Тонино! Если ты мне замараешь мячом простыни, я убью тебя! – кричали из окон матери.

В этот экзотический уголок Лоуэр-Ист-Сайд художники из Верхнего Манхэттена приходили с блокнотами, чтобы делать наброски уличных сценок в «Неаполе» или «Дамаске». В тот день по дороге в «Дамаск» почва под их ногами заколебалась.

Мостовая под ногами вела себя беспокойно. Стекла итальянской булочной задрожали. В пекарне стул сначала вздрогнул, после чего в два-три коротких прыжка отскочил в сторону. Посуду охватила лихорадка. Шар хрустальной люстры закачался. Необъяснимые волны прокатились сквозь то, что Генри Джеймс называл «маленькими вульгарными улицами».

– Землетрясение! – объявил из окна прозрачный голос.

И вправду, истинно вам говорю, и птиц на лету встряхнуло.

Молодая женщина взвизгнула так, как будто алмазом режут стекло. В водовороте криков ругань кучеров слилась со стенаниями прохожих. Кармине Рокка спешно собирал свой товар. Крупные баклажаны покатились по мостовой. Бочки перевернулись. Рыбы бились в пыли.

Весь Восточный Манхэттен дрожал.

Шофер с трудом остановил автомобиль.

Хриплые голоса орали:

– Землетрясение!

Двое полисменов, растерявшись, побежали сначала налево, потом направо.

– Погоди! – вспомнил один тип из Таормины. – Это не землетрясение. Землетрясение после первого удара затихает. А это крепнет. Это все тот безумный ученый.

Тесла на этом месте ощерился.

– Он убьет нас!

– Лучше мы его, чем он нас!

– Скорей наверх! – закричали они.

Полисмен нахлобучил на глаза шлем. Спотыкаясь, он взлетел по ступеням лестницы.

– Признаюсь, – мягко заметил Никола Тесла, – я в то утро укрепил малый осциллятор на несущей стене лаборатории на Южной Пятой стрит. Частота его колебаний попала в резонанс с уже существующими колебаниями и усилила их в направлении городских фундаментов. В то время как остров начало сотрясать, в моей комнате царил покой, как в глазу урагана.

– Бум! Бум! Бум!

Дьявол разошелся не на шутку.

– Бум! Бум! Бум! – колотили полисмены в мои двери.

Тесла лукаво усмехнулся:

– Я ударил осциллятор молотком.

Я закрыл глаза и вздохнул в наступившем покое этого мгновения.

В тот день весь Лоуэр-Ист-Сайд говорил о загадочном землетрясении. Говорили, что у двух женщин случился выкидыш. Что поезд сошел с рельсов. Что каменщики попадали с лесов. Что грабители убежали из банка. Что впавшая в панику женщина выбросила из окна ребенка. Мужчина случайно поднял голову и поймал его. Бородатый русский смахнул ладонью серебряные монеты с век. Поднялся с одра и спустился по лестнице.

Закинув ногу на ногу и постукивая твердым пальцем по столу, Тесла завершил, сильно повысив голос:

– Я мог бы ввергнуть земную кору в такую вибрацию, что она вздыбилась бы на сотни метров, выбрасывая реки из русла, разрушая здания и практически уничтожая цивилизацию. Я мог бы осветить земной шар «авророй бореалес» – северным сиянием. Я мог бы посылать сообщения в любую точку мира.

В его словах тихо, пианиссимо ощущалось безумие.

– Человек овладевает и подчиняет себе жестокую, разрушительную искру Прометея, титанические силы водопада, ветра и приливов! – кричал Тесла. – Он укрощает гремящие молнии Юпитера и стирает время и пространство. Он даже великолепное Солнце превращает в своего послушного раба.

– Он заглянул в пропасть Великой войны и не протрезвел от Прогресса, – констатировал мистер Бенда, склонившись к магнетизирующему уху мисс Джонс.

Виновник торжества был настолько воодушевлен Прогрессом, что даже сентиментальная мисс Джонс задумалась: «А не безумен ли Прогресс?»

В это мгновение виновника торжества ослепила вспышка.

Он вышел на фотографии совсем как призрак датской королевы Астрид, снятый в белом свете вместе с медиумом Эйнаром Нильсеном.

В голосе старца почувствовалось напряжение. Именно его, как никого другого, следовало назвать отцом века электричества.

– А почему еще не назвали? – выкрикнул кто-то.

– Я не аферист, – с гордостью пожаловался он. – Деньги для меня ничего не значат. Слава для меня ничего не значит.

Было ли понятно то, что говорил Тесла? Хм… Он мог повторить слова самопровозглашенного рыцаря Дон Кихота: «Все, что я делаю, разумно и согласуется с рыцарскими правилами». Он больше не верил в людей, но продолжал верить в Прогресс, точно так как его отец, вопреки Вольтеру, верил в Бога. Тесла не спешил проститься с репортерами.

В номере его ждал ангел:

– Иаков, давай поборемся!

– Каким человеком он был? – спросила красотка толстого и влюбленного мистера Бенду.

– Самовлюбленным и невнимательным к злобному миру, – ответил Бенда. – И всегда опережал свое время.

– А разве не лучше танцевать щека к щеке со своим временем? – задорно спросила мисс Джонс.

*

Постоялец самого роскошного отеля в мире, один из четырехсот членов высшего общества и так далее, друг Астора, Вандербильта и так далее, Твена, Дворжака и так далее, Вивекананды и так далее.

Все сведения о нем были противоречивы.

Разве этот Тесла не отказался от Нобелевской премии?

Разве он не порвал чек на миллион долларов?

Кто-то писал, что глаза у него «очень светлые», кто-то утверждал, что они черные, кто-то говорил, что он никогда никому не подавал руки, кто-то помнил крепкое пожатие его руки.

Он дирижировал галактиками электроламп.

Он боялся мух и флоксов. Он любил нищих и птиц.

Он вызвал тунгусскую катастрофу. Он желал контролировать климат Земли, превращенной в гигантскую лампочку. Он парил над человеческими существами в облаках аплодисментов. Он был из тех, кто рушит мечты человечества.

Он был как африканский бог, у которого одна половина лица была голубой, а другая белой, и люди слева от него спрашивали: «Вы не видели голубого бога?» – а те, что справа: «Вы не видели белого бога?»

Единственный герой среди трусов, он пропускал сквозь свое тело ураган. Он стоял на голубой сцене под дождем искр, олицетворяя небывалую мечту.

Он был неоплатонистом, которого вдохновляла близость к пониманию Божьего ума. Он, как Исаак Лурия, освобождал «святые искры», плененные этим миром.

Нет! Он не безумец и не аферист. Не гомосексуалист и не мифоман с Динарского нагорья. Не мономан без друзей.

Нет! Он был человеком, отмеченным каиновой печатью.