Текст книги "Никола Тесла. Портрет среди масок"

Автор книги: Владимир Пиштало

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 29 страниц)

38. Откушенное ухо

Толпа мрачных типов подпирала церковную стену между Мот-стрит и Парк-лэйн.

– Кто это? – нахмурился Тесла.

– Не смотри на них, – шепнул ему Стеван Простран.

– Ну так кто же они? – спросил он, когда они миновали толпу.

– Это хиосы[8]8
  О хиосах подробнее в фильме Мартина Скорсезе «Банды Нью-Йорка».


[Закрыть], – с горечью сказал Простран. – Самая опасная банда в городе. Не здоровайся с ними. Лучше будет, если они тебя не узнают.

Тесле всегда было страшновато, когда он возвращался домой. Он порасспрашивал людей и понял, что это именно те типы, которых следует опасаться. Ирландские громилы напоминали ему здоровяков из Лики. Они пили в «Морге» коктейль из виски, горячего рома, камфары, бензина и кокаина. Они были вооружены револьверами, обломками кирпичей и бронзовыми крючьями для выковыривания глаз. Помимо грабежа, они торговали женщинами, словно скотиной. Они собирали деньги с игорных домов и борделей, отстегивая долю полиции. Тесла узнал, что их защищают известные адвокаты Хоум и Хамел, в распоряжении которых имеются целые табуны клятвопреступников.

– Почему их зовут хиосами? – спросил он.

– По звукам, с помощью которых они перекликаются ночью.

– Где они живут? – не отставал Тесла.

– Главное их сборище здесь, у нас, – через силу ответил ему молодой друг, щурясь так, будто смотрит на солнце. – А вообще-то, они заседают в «Морге», на «Бауэри», там и пьют. Там у них висит ценник на убийства и травмы.

– Сколько стоит откушенное ухо? – пошутил Тесла.

– Пятнадцать долларов, – серьезно ответил Простран.

Хуже всего было по утрам. Утром душа Теслы начинала шипеть. Тесла наступал на нее ногой. Но эта жилистая змея упорно вертелась у него под ботинком.

– Смирно! – отчаявшись, перекрикивал он собственную панику. – Смирно!

Светало, но город продолжал тонуть в серости и дождевой пыли. Осень приказывала: умри! Бесцельно блуждая по городу, Тесла наткнулся на группу землекопов. Он присел на корточки у края канавы и спросил, не найдется ли у них работы. Щербатые рабочие ухмылялись. В ответ на это прилично одетый молодой человек спрыгнул в яму и схватился за кирку.

– Давай! Давай! – кричали щербатые.

Вечером у него болело все тело. Все. Болело.

Страшнее всего был первый вторник. В среду лопнула последняя мозоль. Склизкая водичка подсохла.

Раны затянулись.

– Я все время подозревал, что моей жизнью кто-то руководит, – бормотал Тесла. – Теперь я в этом усомнился. Может, и нет никакого волшебного клубка, который катится передо мной? Может, все это бессмысленно и пусто? Механическая работа помогает копать, но она убивает ум. Я работаю на мэрию Нью-Йорка, копая канавы, в которые положат кабели Эдисона. Так что я опять работаю на Эдисона.

Он бормотал так, как это делают безумцы на улицах.

И жил вопреки собственному сердцу.

В Праге, а еще больше в Париже он полюбил оперу и ходил в нее при первой возможности.

Ужасаясь собственным страданиям, Тесла слонялся вокруг нью-йоркской Метрополитен-оперы. Плакаты объявляли, что девятого ноября состоится тысяча восемьсот восемьдесят пятое представление оперы Вагнера «Зигфрид». На фотографии певец Макс Элвери в короткой тунике со значением уставился в небо. Сгорбленный Тесла с удивлением смотрел на прямые мужские и женские спины. Ангельский запах чистоты щекотал ноздри. Свежий говор публики в холле доносился из другого мира. Женщины средних лет кокетничали в молодежных платьях. Их смех напоминал разбиваемые об пол тарелки. Люстры наливались жаром. Улыбающиеся фраки и безобидные декольте болтали в фойе. Все это двадцатидевятилетний рабочий рассматривал, пребывая в состоянии бездомного пса. Отчаяние медленно разливалось по его душе, как постное масло по столу. Как только поднялся занавес «Зигфрида», в голове его застучали молоточки карликовых кузнецов. Протертые локти, плохие ботинки, грязная сорочка, пропахшие волосы и подмышки – таков был он теперь. Костюмом ему служило одеяло. Перед театром на него смотрели как на волос в супе. Он вздрагивал, когда откормленный швейцар кричал ему:

– Эй, ты! Что ты тут делаешь?

После наихудшей осени его жизни наступила ужасная зима. Ветер обращал снег в туман. Вьюги были такими сильными, что газеты называли их «смертельно белыми».

Проснувшись, Тесла видел собственное дыхание. Холодная одежда казалась ему мокрой. Благословенный Стеван возвращался с ночной смены с замотанным шарфом ртом и теплым хлебом. Его спокойное лицо отвлекало печального Теслу. Он пил кофе и выходил, чтобы дать другу выспаться.

– Всю жизнь я стремился работать на человечество, – жаловался расстроенный изобретатель. – Неужели человечество – это официанты, сливающие из кружек недопитое пиво? Или те несчастные, которым они его подают? Или хиосы, добавляющие в спиртное жидкую камфару? Или бляди, выживающие на панели не более двух лет?

Едва он успевал нащупать хоть какой-то смысл в жизни, начинался ледяной дождь, который все растворял. На улицах пар шел от конских спин. Рельсы тонули в грязи, дома – в тумане.

Он смирялся, вспоминая глубокие глаза матери.

39. «Опасные классы»

– Кто бы мог подумать, что опять наступит весна? – удивился Педди Мэлони.

Вряд ли поздний нью-йоркский март можно было назвать весной. Прораб Обадайя Браун сдержал обещание и вновь принял на службу всю прежнюю группу рабочих. Браун был родом с юга гордого штата Миссисипи, где стригутся при смене фазы луны, после чего сжигают волосы и ногти. Куст волос на голове скрывал его вислоухость. В уголке рта у него пульсировала сигара. Прекрасные слова произносили губы этого грубого человека.

– Не люблю славян, – жестикулировал он. – Не люблю ирландцев. И евреев не люблю. Ненавижу итальянцев. Но все эти чувства, братец мой, не могу применить к тебе, глядя в твои глаза.

В первые недели после отступления зимы Браун и его парни работали на Третьей авеню на линии надземки, идущей в Бронкс. Рядом с Теслой рыл землю Кармине Рокка. Кармине радовался телесным звукам. Он делился со своими коллегами по канаве:

– Утром я так просрался, что до сих пор не могу в себя прийти!

Кармине любил время от времени неожиданно покрутить головой и рыгнуть львиным рыком. Пустив ветры, он громогласно объявлял:

– Аж штаны порвал!

«Убивать таких надо», – думал Тесла.

По утрам итальянец ржал в канаве и заявлял:

– Fabbricarisi la furca cu li sy stissi manu («Он собственный гроб копает»).

А после обеденного перерыва многозначительно поднимал указательный палец и произносил:

– Zoccu si cumincia, si finisci («Закончи, что начал»).

Когда его спрашивали, откуда он родом, Кармине злился:

– С Адрана.

Рокка знал все, кроме, пожалуй, английского. Он здесь временно, а потом… Потом катер для ловли устриц в Нью-Орлеане. А потом…

С ним в паре работал племянник, Джованни Романелло. Наблюдая за дядюшкиными выпадами, Джованотто только улыбался, как бы желая сказать: «Ну что с ним поделаешь?» Никола уставал смотреть на дядю, но взгляд его отдыхал на племяннике. Его заинтересовал этот италовизантиец с самого большого острова Средиземноморья. Две с половиной тысячи лет меланхолии звучали в мелодиях, которые Джованотто мурлыкал себе под нос. Тесла гадал: «Откуда эта естественная элегантность в этом крестьянине из Сицилии? Неужели он и есть потомок сиракузского тирана Дионисия, который продал в рабство Платона?»

Никола и Джованни были заметно похожи, в уголке рта каждого из них пульсировала едва приметная улыбка. Джованни, мелодично произносившему «л» и «р», нравилось разговаривать с Николой. Он рассказывал ему, какое умное и даже красивое животное осел, и непонятно, почему люди над ним издеваются. Осел куда как лучше маркиза ди Сан-Джулиано, на которого горбатится его семья. Он рассказывал ему о кровавых апельсинах и сладких лимонах Сицилии. Он рассказывал ему, что половина его семьи живет в тенаменте на Мот-стрит, что Мот-стрит толпой и запахами напоминает ему рынок в Катании, только мраморного фонтана не хватает.

– Родственник предложил мне осенью поработать официантом в ресторане «Венеция», – улыбнулся Джованни. – Высокий потолок. На голубой стене нарисованы дворцы и гондолы. Платят неплохо. Да и работа полегче. Ha, vediamo!

С Теслой и Джованни махал лопатой двадцатидвухлетний Педди Мэлони. Педди умел плевать и свистеть одновременно.

Опершись на кирку, он рассказывал Тесле про свою жизнь. Она не была легкой. В годы европейских революций и гибели урожая картошки в Ирландии его дед уехал в Америку. Он уехал из Бельтры в общине Мейо, древней провинции Коннокт, где у голодающих были зеленые губы, потому что они кормились травой.

– Деда я всего один раз в жизни видел трезвым, даже не узнал его, – рассказывал Педди.

Педди исполнился год, когда умерли и мать, и дед.

– Эх, мертвые! – покраснел парень и уставился в небо.

– У них было свое время, у нас – свое, – утешал его Тесла.

– Табачный пепел падал на меня, когда я был ребенком, – закончил ровным голосом свой рассказ Педди. – Меня нашли на руках у пьяной тетки. Табачный пепел падал…

Несколько лет о нем заботились соседи. Потом его подобрал католический приют для брошенных детей и в «сиротском поезде» отправил в Айову, на ферму.

«Пусть тебя усыновят!»

Педди скупым жестом простился с сестрой монахиней.

Потом выпрыгнул из поезда и пешком вернулся в Нью-Йорк.

Был чистильщиком обуви.

Был продавцом газет.

Дружил с другими чистильщиками обуви и продавцами газет.

– И вся эта дружба – херня, – рассказывал он позже Тесле.

Мальчик был водорослью, которую колышут приливы и отливы Манхэттена. Благодаря Педди Тесла познакомился с обратной стороной города. Педди шатался по борделям, где маленькие продавцы газет забавляются с девятилетними курвами. Он рос в водовороте популярных развлечений. Он восхищался Стивом Броди, сиганувшим с Бруклинского моста. Он восторгался терьером Джеком Андерхилом, который за полчаса задушил сто крыс в пивной дыре на углу Первой авеню и Десятой стрит. Боксер Салливан был его богом. Он помнил, как тот в первом нью-йоркском бою нокаутировал Стива Тэйлора через две с половиной минуты.

– Потом он победил ирландца из Ирландии Педди Райана всего лишь через одиннадцать минут, – с удовольствием вспоминал ирландский мнемоник.

Он преклонялся перед такими величинами, как Гуги Коркоран и Бабун Конноли из банды хиосов.

– Да он просто хвастается, – каркал прораб Браун. – А в остальном он хороший парень – работяга!

Педди декламировал уличные легенды так, словно пересказывал «Одиссею». Он был в восторге от Голубки Лиззи и Кроткой Мэгги, которые сошлись в смертельной схватке из-за элегантного сутенера Дэнни Дрискола. Вот последние слова Голубки Лиззи: «Я выцарапаю тебе глаза в аду!»

Педди слушал речи анархистов в Томпкинс-сквер. Он утверждал, что прошлогоднюю бомбу в чикагском Хаймаркете взорвали «Рыцари труда». Он кричал, что китайцы похищают белых женщин и держат их в рабстве. Он радовался, что конгресс запретил им въезд в Америку.

– А как иначе?

Однажды отчаявшийся Тесла позволил Педди затащить себя в бар, похожий на развалившийся театр. Там неистовый трубач тягался с пьяненьким пианистом. Публика долго аплодировала синим чулкам певицы. У нее был такой большой рот, что она могла петь две песни одновременно. Педди пытался заманить Теслу в комнаты за стойкой, где голые девки танцевали канкан. Скромная ироническая улыбка не помогла. Тесле пришлось отбиваться криком:

– Хватит, прошу тебя! Мне это не нравится!

Педди танцевал еврейское фаро в «Блошином мешке дядюшки Трикерса» и в «Зале самоубийц Мак-Гурка». Напившись, он влезал в негритянские бары, возвращаясь оттуда с фонарем под глазом. Прораб Обадайя Браун называл его «мой бычок».

– И я таким был, – демонстрировал он рассеченную бровь. Обадайя Браун щупал мышцы Педди и приговаривал: – Из тебя хороший боксер вышел бы.

Лицо Педди неожиданно оживилось.

– А ты хоть раз боксировал?

– Эх, какой у меня апперкот был! – гордо взмахнул кулаком прораб.

Утром, прежде чем начать, Педди набирал полные легкие воздуху. Он любил петь во время работы, и Джованни подпевал ему своим тенором. Черный португалец Жоакин вторил им басом. Иногда, когда они умолкали, Тесла рассказывал им о своем моторе. Рабочие слушали.

Молча.

Без усмешек.

Педди Мэлони в трезвом состоянии был нормальным. В пьяном виде в нем начинали бушевать бесы, явно старше его возрастом. Гребаные англичане. Гребаный дождь. Гребаный героизм. Гребаные легенды. Гребаная жизнь человеческая!

– Сколько тоски кроется за его матом! Сколько глупой тоски! – бормотал Тесла.

Однажды Педди явился на работу с похмелья. Отвернулся и блеванул на груду выкопанной земли. Разобравшись наконец, где он находится, Педди презрительно посмотрел на Джованни и Рокку: его отец родился в Америке. А эти – «сошли с корабля»!

Надо сказать, что Педди давно не переваривал Джованни и Рокку, и Тесла понял почему. Рокка продолжал болтать о своем будущем катере для ловли устриц. Рокка все время что-то говорил, и слова пропадали в механическом труде, взмахах заступа, ударах кирки.

– Весна! – недовольно бурчал Рокка.

Педди нахмурился:

– Чего это ты там болтаешь, толстяк?

Его глаз, уставившийся на Рокку, настоятельно требовал скандала. Сицилиец с отвисшей губой некоторое время смотрел на него.

– Что, проблемы? – задиристо оскалился Педди. – А, брюнетик?

Рокка не выдержал его взгляда и отошел в сторону.

– Да, проблемы! – вдруг произнес племянник.

Джованотто отставил лопату и выпрямился. Педди повернулся к нему. Потом молча бросился на него, но тут же отступил, схватившись за живот. Он поперхнулся, будто что-то хотел сказать.

– Не вытаскивайте нож! – вмешался Обадайя Браун. – Вся кровь вытечет!

– О боже! – шептал Тесла.

Джованни парализовало собственное внезапное решение и его исполнение. Он стоял спокойно, даже улыбался. Когда его уводили, он попирал стоптанными ботинками неожиданно ставшее свободным пространство.

Удивленный глаз Педди последний раз глянул на окружавший его мир. Потом он остекленел, запечатлев на роговице далекие окна.

40. Слепой тигр

После этого события Никола и прораб Браун закончили день в одном из «слепых тигров». Браун пил ром, Никола – пиво. Они говорили об аресте Джованни и смерти Педди.

– Страшно! – вздыхал Никола.

– Мы живем по законам подполья, – начал прораб. – Отец всегда говорил мне – стань! А я не хотел. Знаешь, брат у меня инженер. А я не захотел. Слонялся по Западу.

– Боже! Боже! – все еще не мог поверить Тесла.

– Грязная история. И все это гребаное американское недоверие. – Браун глянул расширившимися глазами на третий стакан. – Этот Педди дрался, но никогда не хватался за нож. А этот Джованни тихий. Но если драка, то вытаскивает нож. Вот тебе и на: разные правила взаимно уничтожаются. Крышку с насилия сорвало, и люди живут в аду.

В полумраке нелегальной таверны волосы Брауна приобрели неестественно желтый оттенок.

Официант унес стаканы. Принес новые. Браун ощупал шрам на брови:

– Я сидел в тюрьме. Из-за… – он злобно ухмыльнулся, – разных таких делишек. Но когда мужик заматереет, он, видишь ли, начинает думать иначе.

– Помнишь, как они пели? – не мог прийти в себя Никола.

Обадайя Браун в обычной жизни был человеком неразговорчивым, он считал, что лучше дважды ошибиться, чем один раз объяснить. А теперь он вдруг разговорился. Четвертое пиво сменил пятый ром. Браун вспомнил:

– В детстве у меня была нянька. Математику я знал лучше, чем брат. Теперь он сидит в кабинете, до потолка забитом книгами. А я живу вот так. – Он опять притронулся пальцем к шраму. – Он каждый раз зовет меня в День благодарения на индейку величиной с верблюда. А я не хожу.

Губы Брауна растянулись в издевательскую улыбку. Он оскалил зубы, которые были еще желтее, чем волосы, и многозначительно посмотрел на Теслу:

– Ты рассказывал мне о своем моторе. Думаешь, я не понимаю? А я понимаю! Я ведь учился. Это ведь просто. Выкидывается этот… коллектор, – кривясь, он выговорил непривычное слово, – и ток передается на большие расстояния. С чем не может справиться Эдисон. Не так ли?

Официант треснул кружкой пива перед Теслой и нежно опустил стакан рома перед Брауном. Браун понюхал напиток и подмигнул Тесле, которого удивила его памятливость.

– Ну, хватит об этом, – отрезал Браун. – Пора кончать. Я познакомлю тебя с братом. Он сумеет помочь тебе. Если уж мне не может…

Вокруг них дрались обезьяны в обносках и полуцилиндрах, ум которых сжег демон-ром.

– Мы живем на краю бездны, – кривился Обадайя Браун. – Живем по законам подполья. Но ведь хоть кто-то должен выкарабкаться.

Браун вышел из трактира походкой прирезанной курицы. Тесла подумал, что наутро он вряд ли хоть что-то вспомнит.

Между тем в следующее воскресенье Браун объявился причесанным и лопоухим. В проборе, разделившем желтые волосы, белела кожа черепа. Он приказал Тесле одеться поприличнее и отправиться с ним.

– Хватит болтать на ветер. Пошли со мной!

С полчаса они молча шли в направлении верхней части Манхэттена. Прогулка оказывала волшебное действие. Исчезал мусор. Прохожие и витрины выглядели достойнее. Цилиндры вытянулись, а воротники стали меховыми. Женщины в кринолинах волокли за собой целые штуки материи. Перед воротами «Вестерн юнион телеграф» стоял швейцар в позументах. Вместо того чтобы отогнать их, он вежливо улыбнулся и провел гостей в канцелярию. Альфред А. Браун был ведущим инженером «Юнион телеграф».

Братья вежливо обнялись в дверях. Оказалось, что брат Обадайи Брауна – любезный, слегка взволнованный человек. В каждое движение он вкладывал двойную энергию. Он резко выхватил пенсне и водрузил его на нос. Увеличенные зрачки встретились с каштановыми глазами Теслы.

– Я знаю, кто вы, – произнес Браун. – У меня тоже есть пара патентов на электролампы. Я помню ваши лампы по Рехвану.

В этой комнате все находилось на своем месте, начиная с теплых ореховых панелей до витражей в верхней части окон. Браун то и дело сверкал чем-нибудь – стеклами пенсне, золотым пером, табакеркой. Запах чистоты, крахмальный воротничок, сверкание табакерки и подчеркнуто любезный тон были знаками, означавшими радость возвращения в родные места.

Сначала Обадайя Браун, размахивая огромными кулаками, достойными профессора Пешла, произнес несколько слов. Потом долго и тихо рассказывал Тесла, демонстрируя листки с эскизами. Альфред Браун слушал его. В заключение он крепко пожал ему руку. Он проводил их, похлопывая брата по плечу. Договор немедленно принес Тесле светлый номер в гостинице и приличный гардероб в шкафу. Браун довел до его сведения, что работать он может в его лаборатории, а еще он договорился о встрече в следующем месяце с Чарльзом Пеком, адвокатом из Нью-Джерси.

– Его «может быть», – заржал он, – значит больше, чем «да» многих других людей!

Пек знал, что многофазная система, с которой экспериментирует Вестингауз, хромает.

– Однако он сомневается и в вашей системе, – предупредил Браун.

Последняя суббота апреля принесла неожиданный холод и давно ожидаемую встречу. Белела накрахмаленная грудь Теслы, и он почувствовал себя лебедем среди лебедей.

Его невероятная худоба удивила присутствовавших.

Скрипя новенькими ботинками, он расхаживал по лаборатории Брауна. Неделями он, сдерживая дыхание, готовился к этому. Возбуждение вновь раздвинуло стены. Новенькая рабочая модель его мотора ждала оценки.

Морщины на лбу Чарльза Пека напоминали нотный стан. Они выглядели коряво, но убедительно. Тесла понял, что этого человека можно заставить поверить, но нельзя очаровать. Пек мельком глянул на часы.

– Прошу вас! – кивнул он, демонстрируя полное отсутствие улыбки.

Под взглядом Пека Тесла повернул выключатель и опустил яйцо из ладони в магнитное поле. Яйцо начало кружиться с громким металлическим шуршанием. Чем быстрее было это кружение, тем тише становился гул, и вращающееся яйцо, запертое в электромагнитном вихре, казалось неподвижным.

– Смотрите! – Тесла воздел длинные пальцы.

Пек перестал морщиться. Блеснули суровые глаза, способные принимать немедленные решения.

– Завтра же пришлите мне чертежи! – энергично приказал Пек.

Тесла понял, что больше ни один швейцар не посмеет отогнать его от высоких дверей. Проснувшийся золотой клубок подпрыгнул и покатился впереди него.

41. Превращения Афины

Индейка действительно была огромной. Альфред Браун препарировал ее с огромным напряжением, отделяя белое мясо от темного. Тесла вдохнул запах священных цветов на столе.

– Пожалуйста, угощайтесь! – подвинула к нему хозяйка блюдечко с брусничным вареньем.

«Кого мне не хватает?» – думал Тесла, накладывая на индейку вторую ложку варенья.

Почитатель Гомера припомнил, что Афина, желая помочь Одиссею, являлась ему в разных обличьях. Утром он отправился в «Рапид транзит компани», чтобы отыскать Обадайю Брауна. Там только пожали плечами:

– Уволился!

Куда отправился этот матерый мужик, жующий сигары?

Тесла еще раз прошелся мимо опасного двора на углу Парк-стрит и Мот-стрит, после чего постучался в двери Стевана Пространа. Хозяйка протянула ему записку. Неуверенно подбирая слова, Простран сообщал ему, что потерял работу и отправился с группой черногорцев в Хоумстед, неподалеку от Питсбурга.

Он поискал могилу Педди, но не нашел.

Одиночество ожидало его. Человеческое общество подставило его навстречу суровому ветру, который запросто ломает ветви.

Куда все вдруг исчезли?

Силой воли он нарисовал перед собой дорогой образ. Джука Тесла восстала перед ним – с гребнем в руке, с распущенными волосами, такая настоящая, что ее можно было коснуться руками.

– Что это? – спросил ее сын.

Может, их мгновенное исчезновение было платой за праздник, устроенный по соглашению с Мефистофелем?

Какой же ты эксперт, черт побери! Как ты непонятно врубаешься! Как быстро работают твои руки!

Времени не оставалось думать о близких. Все развивалось слишком быстро, словно по щучьему велению.

Улыбающийся, но со слезами на глазах, он спал мало, но работал постоянно. Работа для него была как растущий на ходу снежный ком. Луны, меняя фазы, звенели, как несущиеся на пожар обозы. Звонили кассовые аппараты. Звонили церкви. В смене времен года слышался звонкий смех вечно молодых богов.

Он работал по шестнадцать часов в сутки, не совершая ни одного лишнего движения. Ветер нес его. Данила и Месяц летели мимо. Его руки порхали над делом. Мозговые волны неслись в такт музыке. Сверкали молнии. Искры щелкали, как бичи.

И дни не кончались.

И ночь была только мгновением.