Текст книги "Никола Тесла. Портрет среди масок"

Автор книги: Владимир Пиштало

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 29 страниц)

56. Ученик чародея

Во сне Николы опьяняющие и удушающие картины сменялись как искры костра, как золотые листья, как нотная запись.

Никола превратился в голубя.

Эдисон превратился в лиса и бросился за ним.

Тесла превратился в терьера и набросился на лиса.

Лис превратился в буйство растопыренных когтей. Рысь бросилась на собаку и укусила ее.

Пес превратился во льва и схватил рысь за шею.

Рысь превратилась в дракона и попыталась разорвать льва.

Лев обратился в бисерные рисовые зернышки, рассыпавшиеся по полу.

Дракон превратился в петуха, который склевал все рисовые зерна, кроме одного, закатившегося под кровать. Тесла из зерна превратился в светящегося кота.

Кот выскочил из-под кровати, ухватил петуха за шею и удавил его.

57. Сверкающее

Николу удивляло, что знакомые в Загребе не замечают его состояния. Он ждал, что кто-нибудь ухватит его за плечи и встряхнет:

– Эй, что с тобой?

Странно, что этого не случилось.

Конечно, интонации в разговорах были не такими, как в Париже. Здешние лица были нашими лицами. Но люди вежливо, почти поверхностно скользили мимо него.

– Люди слепы. Они ничего не видят. Ничего не понимают. Большинство, – учила его покойная мать.

Вероятно, местное население полагало, что знаменитый гость уже в силу своей знаменитости должен быть чудаком.

– Люди слепы, – заключил Никола и научился скрывать свое состояние.

Рассеянный, как метель, в Загребе он прочитал лекцию о лондонской лекции. После лекции он полчаса провел в туалете, чтобы собраться с мыслями. Однажды официальной делегации пришлось дожидаться, пока он не раздаст деньги нищим перед каменными воротами.

– Откуда вы знаете, что они не пропьют? – спросили его.

– Пусть пропьют.

Кроме градоначальника Армуша, он познакомился с другими официальными лицами, которые восстанавливали город, – Германом Боле и Исой Кршнявым. У Кршнявого борода была чуть короче, чем у Бэтчелора, он прогуливал пятнистого дога, хвост которого напоминал полицейскую дубинку. Кафедральный собор после землетрясения все еще стоял в лесах. Репортеры, как и везде, не давали покоя изобретателю.

– Я очень хорошо чувствую себя среди земляков, – добродушно улыбался Никола Тесла.

Родственники в Лике рассказывали ему об ухудшении отношений между сербами и хорватами. Он же вспоминал, как Милутин Тесла и католический священник Костренчич держались за руки в церковном дворе. Он пообещал землякам помочь в строительстве электростанции. Он советовал им воспользоваться системой переменного тока, который так широко распространился в Америке, что даже Эдисон вынужден был отступить. От всей души он добавил, что в случае возникновения трудностей он будет готов помочь им без всякого вознаграждения. Упрямые земляки не прислушались к нему. Но зато газеты расхваливали его что есть мочи.

На третий день его пребывания в Загребе, во вторник утром, восторженные представители сербской учащейся молодежи с шумом и смехом ворвались в холл его отеля «Австрийский император». Великий земляк поведал им:

– Ваша энергия понадобится вам для открытий, равно как и для понимания того, чем вам следует заняться.

Студенты, выйдя из отеля, упали духом. Их распирало от мощных юношеских устремлений. Воздетый указательный палец изобретателя пылал над их мечтами, как огненный меч архангела Гавриила. Архангел усталым голосом Теслы предупредил их:

– Берегитесь женщин как огня!

*

Опять засверкали рельсы, устремившиеся в бесконечность. Быстрые облака летели над Паннонией.

Какая разница между французскими и венгерскими? Есть ли у облаков национальность?

Равнина утомила его глаза.

Неужели смерть матери еще на один шаг отдалила его от людей? Неужели он превратился в устремившийся в небо воздушный шар?

Виноградники всасывали мрак, который люди позже превратят в вино. Знакомая панорама Пешта вырвала его из сна. Здесь много лет тому назад два молодых человека соревновались в том, кто выпьет больше молока, и Сигети победил его со счетом тридцать – девять. Коляски, похожие на ярмарочные сердечки, катились по новым бульварам. Это была рекапитуляция его жизни. С огромным интересом он ожидал, какими красками его душа окрасит знакомый пейзаж.

– Что с тобой? – едва увидев его, спросила госпожа Варнаи.

– Ничего.

Госпожа Варнаи не была случайным явлением в его жизни.

От ее взгляда не ускользнула боль.

Тесла огляделся в знакомой квартире. Пыльные занавески. Необъяснимая тревога. Цветы, страдающие элефантизмом. На картине в гостиной все с таким же воодушевлением короновали Матию Корвина. Белая штукатурка оттеняла жемчужные слезы в возбужденных глазах.

Молодой человек, борющийся с забвением, попросил разрешения открыть двери «своей комнаты».

В тот же момент дрожь комнаты попала в резонанс с биением сердца.

– В этой кровати я едва не умер.

Да, в этой кровати он прошел через мучения, достойные средневекового мистика. Он настолько устал, что ему захотелось прилечь где-нибудь восьмью этажами ниже. И тут хозяйка украдкой поцеловала его. Он дрожал, и мир вокруг него дрожал, но, вместо того чтобы эта дрожь поглотила друг друга, ее ритмы бешено сталкивались.

Болезненное возвращение памяти было хорошим признаком.

– Я читала о тебе в парижских газетах, – сказала госпожа Варнаи, как бы подсказывая ему тему. Она гордилась им и восхищалась по-своему, тихо. Ее сын был теперь лекарем в Пожуне. – Да, он приедет, – говорила она. – Приедет… Как только сможет.

Кожа уже съеживалась на ее шее. Но глаза оставались живыми. Глаза были как рельсы, сверкающие в направлении бесконечности.

– Здание парламента начали строить еще при мне. Когда его закончат? – спросил, улыбаясь, Тесла.

– Никогда! – вздохнула госпожа Варнаи, опуская чашечку кофе на стол.

Он вышел в пахучий вечер, ах, в вечер фонарей, скрытых кронами деревьев. Тивадор Пушкаш угостил его лучшим в мире рыбным паприкашем.

– Я живу в обратном направлении! – рассмеялся Тесла.

– Хорошо, что ты приехал, – радостно прохрипел Пушкаш. – Очень хорошо, что ты опять здесь.

Паганини утвердил скрипку под крупным подбородком, и самая тонкая струна запела, как птица. Музыка превратилась из печальной в неудержимую. Танцовщик с бокалом вина на шляпе ударял ладонями по голенищам сапог.

Тесла почувствовал себя умершим. Воскресшим. И сейчас он возвращается туда, где некогда жил.

Утром он прогулялся по парку.

Настоящая лихорадка привела его в этот город. Это было место Богоявления, объединившего его и Сигети.

Майский дождь, который сначала отметился в лужах, мягко целовал листья. Парк заблагоухал. Расходящиеся на воде круги сменялись со скоростью пианиста. Дождь падал на уток, плывущих по озеру. Он смотрел, а рядом кто-то другой смотрел на него. Воспоминания, окрашенные ностальгией, донесли голос Сигети:

– Как ты, дружище?

В воскресенье он помолчал с родителями Сигети, возвращая им перстень и часы. В паузе он долго умывался в туалете. Когда-то Фаркаш Сигети рассказывал им о роли сердца в венгерском народном искусстве. Он советовал им быть осторожными в оказании услуг:

– Сами не предлагайте, но отказывать в просьбе – грех.

Когда-то старый архитектор слушал не шевелясь и оживленно жестикулировал, рассказывая. Сейчас он едва шевелил языком. Говорил в основном Никола, и то вопреки желанию.

Он вызвал его. Он увел его туда…

– Простите, – все время хотелось сказать ему. – Прошу вас, простите!

Никто его не обвинял.

Он передал им часы, перстень и деньги.

– Спасибо вам, – отозвались родители.

Вечером кто-то наложил грязную руку на душу Теслы. Темная ладонь меланхолии щекотала его диафрагму, пытаясь определить, из какого материала она сделана.

Сквозь платановый туннель извозчик доставил его в дядюшкин дворец в Помазе, под Будапештом.

Жители Лики хвастались, что их край дал миру двух первооткрывателей: Николу Теслу и Паю Мандича, который открыл и окрутил самую богатую сербскую невесту в Венгрии. По имению его тестя Петра Лупы в Помазе коляска ехала два часа.

Состарившийся офицер Павел Мандич жаловался на боли в суставах. Доктор утверждал, что это подагра. Павел не верил. Бывшая красавица с мешками под глазами, дядюшкина жена Милина, неустанно ругала его:

– Офицерищем ты был и остался, это тебя и погубит. Тебе хоть кол на голове теши, все равно по-своему сделаешь.

Дядя надувал щеки и защищался словами:

– Эй! Не считая знаменитых Трбоевичей из Медака, Милоевичей из Могорича, Богдановичей из Вребаца и Дошенов из Почителя, Мандичи из Грачаца – одна из самых знаменитых семей в Лике!

Он с гордостью демонстрировал Николе туннель под кронами, ведущий ко дворцу:

– Нет, платаны – это вещь! Их хоть на луне посади, они и там красоту наведут.

Заикаясь после второй бутылки, Павел рассказывал Николе о родственниках. Дядя Петр стал митрополитом и присягнул императору. Как старый дядюшка Бранкович? Еще ковыляет. Посмотри на эту дрянь, что на стенке висит. Это он мне подарил.

Как жизнь у Марицы и Ангелины? Как сказать…

Вдруг наступило мгновение перемен, и оно не сказало: «Эй, я мгновение перемен!» – потому что оно никогда об этом не объявляет.

– Изменился Никола, – сказала тетка дядюшке.

Николу задевало, когда ему говорили, что он изменился, особенно когда он и не думал меняться.

Во дворце Павла Мандича он вином отгонял от себя тяжкие мысли. Он допоздна засиживался в дубовом салоне. Несколько раз засыпал на софе. За два месяца ему ни разу не приснился Данила. Зато еженощно к нему являлся Сигети с рассказами о своих приключениях в райских борделях. Тесла обнимал его:

– Представь, Антал, мне сказали, что ты умер!

В Помазе Теслу нашла еще одна делегация сербской молодежи.

С шумом и смехом они ввалились в барочный дворец. Увидев Теслу, они ничуть не посерьезнели. Длинноволосый юноша выступил из группы и поправил галстук. Потом покраснел и забыл о формальностях:

– Не хотите ли обрадовать нас и приехать в Белград?

58. Сон в летнюю ночь

– Ей-богу, я уж и не чаял его увидеть! – рассказывал Моя Медич. – Сначала он мне писал из Лондона. Я искал его в Госпиче. Говорят: болен он. И вдруг его телеграмма из Пешта: еду в Белград, приезжай и ты. Я, конечно, моментально решился и пароходом из Земуна[10]10
  Земун – район Белграда на левом берегу Савы, до 1918 г. входил в состав Австро-Венгерской империи.


[Закрыть] прямо в Белград. Я знал, что он остановился в отеле «Империал».

Вот и я там.

Я в каждое мгновение знал, где он находится, потому что о нем говорил весь Белград. Пока я тащился на трамвае, его во дворце на Теразиях[11]11
  Теразие — центральная площадь Белграда.


[Закрыть] награждал король Александр.

Белградские улицы, с рядами деревьев и низенькими домами, в июльскую жару стали бесконечными. Шустрые детишки дразнились и цеплялись за трамвай. Кондукторы отгоняли их. Я смотрел вдоль длинной улицы и думал, что в самом ее конце люди все еще живут в прошлом веке. Многие белградцы помнили, как город покидали турки. Старики помнили бабу Вишню и господаря Еврема, в честь которых потом назвали улицы.

Пока юный король хвалил Николу за «идеальный, прекрасный» сербский язык, я на Скадарлии[12]12
  Скадарлия — улица в Белграде, на которой расположено множество известных ресторанов.


[Закрыть] обедал в одиночестве под тенью лип. На стене трактира было написано: «Тяжко тому, кто верит!» На противоположном тротуаре парень на пеньке разрубал жареного ягненка. Заспанный цыган настроил скрипку и начал выскрипывать румынскую песню.

– А ну, вали отсюда! – рявкнул официант.

– У-у, какой ты человек нехороший, – прокомментировал цыган и перестал играть, но трактир не покинул.

Потом ко мне прицепился какой-то лохматый поэт. Он протянул мне руку. «Я любимец муз и мастер сонета. Рад видеть, – говорит, – серба с того берега Дрины. Как вам нравится Белград? Это, – он указал мне на вереницу трактиров, – наша настоящая академия. Тут много трактиров. Но есть и другие». Возгордившись, златоустый поэт запел:

«Успичек», «Золотая дыра»,

«Башня астронома»,

«Павлин», «Лунный свет» и «Голубь»,

«Садовник Петко», «Жмурки» и «У Перы Джамбаса»,

«Белая овечка», «Еврейская столовая»,

«У черного орла», «У семи швабов»,

«Ничьим не был, ничьим и не будет»,

«Веселые дворы», «Белая кошка», «Девять кучеров»…

А интонация его была совсем иной:

Расин, Сервантес, Гёте,

Гойя, Вермеер, да Винчи,

Бетховен, Вивальди, Моцарт.

Я избавился от него, поставив ему выпивку.

Пока Николу представляли королевским наместникам, я на белградском рынке прислушивался к обрывкам забытой песни времен великого переселения сербов. С восторгом изучал выражение львиных морд на теразийском фонтане. Вспотев, я чувствовал, как мухи ползают по моим волосам. Пока Никола изучал коллекции Высшей белградской школы, я в лавке величиной с просторный шкаф купил у серба иудейского вероисповедания по имени Моша Авраам Маца зонтик, чтобы хоть как-то защититься от солнца. Пополудни, когда приземистые дома, как улитка рожки, выпускали тени, Никола читал студентам лекцию о сверкающих улицах и светлых ночах будущего.

– Я стараюсь вдохновить вас, – не скрывая, заявлял Никола. – Потому что никто не поддерживал меня, пока я был студентом.

Студенты кричали ему:

– Живео!

Пока студенты слушали его, я читал о нем в газетах. С газетной полосы на меня смотрел самый великий человек, о котором я когда-либо слышал, а не мальчишка, с которым я провел все детство. Меня охватило нетерпение: я должен увидеть его! Писали, что он «звезда первой величины» и «сербский гений». Писали, что веки у него всегда прикрыты, потому что он живет в собственной бессонной мечте. Мягко улыбаясь, он, говорят, живет в действительности будущего. Меня эта действительность интересовала в меньшей степени, потому что был июль, была страшная жара, и я передвигался по улице короткими перебежками от тени к тени.

Глава общины и профессора́ Высшей школы отвели Николу на Калемегдан[13]13
  Калемегдан – старинная крепость на стрелке Дуная и Савы.


[Закрыть]. Играл военный оркестр. Пока Тесла восхищался видом на Саву и Дунай, я прикрыл лицо газетой и подремал. Жара спала. Я открыл окно. В нем затухал малиновый пожар над Бежанийской косой. Ветер с Савы посвежел. Я услышал, как поет какая-то женщина. Плескалась вода. Я вышел прогуляться; весь город говорил только о нем.

– Он остался таким общительным, – шептал кто-то.

Говорят, что в Высшей школе он заявил, что его успехи принадлежат не ему лично, а всему нашему сербскому народу.

– «Народу», пошел бы он в задницу! – разозлился я. – Народ, что ли, изобрел мотор переменного тока? Народ придумал беспроволочную передачу энергии?

Из распахнутых дверей трактира «Дарданеллы» лился запах, которым древние греки и евреи кормили богов. Аромат жаркого пригласил меня войти. Я столкнулся со стриженым парнем, который нес из трактира кувшин пива. Парень упал и пролил пиво. Я бросил на стол серебряную монету. Она затрепетала как мотылек, и парень успокоил ее, сжав большим и указательным пальцами.

Внутри на стеле висел портрет человека с горящими глазами. Под ним старинным почерком стояло: «Господин Сава Саванович». На другой фотографии группа мужчин в шубах позировала на фоне убитого тираннозавра. Подпись: «Георгию Йонеллу – Джордже Янкович, Неготин, 1889».

Любительская труппа давала представление «Девять Юговичей». Румяные юноши декламировали под мерцающими лампами. В это время два поэта жестоко поспорили, кто из них умрет первым. Оба старались перекричать друг друга:

– Я для тебя прекрасный некролог напишу!

Из угла помахал мне рукой «мастер сонета», которого я встретил на Скадарлии. Зал был полон, и лысый господин пригласил меня за свой стол.

– Что будете? – спросил официант.

Приняв меня под свою опеку, зеленоглазый лысый господин приказал официанту:

– Принесите господину что-нибудь конкретное.

Уйдя в Кантовы «дымы и туманы», официант принес отбивную величиной с локоть.

– Так-так! – одобрительно кивнул господин.

Он протянул мне руку и представился: Банди Форноски, сербский вице-консул в Бухаресте. Начитанный Форноски сообщил, что «Стандарт», орган Консервативной партии Англии, предложил поделить Сербию между Австрией и Болгарией.

– Вы знали об этом?

– Нет, ничего не слышал. – И я добавил: – Я не знаю, кто такой Сава Саванович.

– Очень славный человек, – таинственно ответил Форноски.

– Он был поэтом? – попробовал угадать я.

Форноски воздел руки:

– Нет, поэтом он не был. Его деятельность носила иной характер.

– Так кем же он был?

– Вампиром, – умильно ответил вице-консул.

Пока на улице дымы, похоже, превращались в кошек, а кошки в дымы, Форноски своим южным говорком поведал про оловянные рудники в Румынии, которые он основал со своим младшим партнером, князем Вибеску.

– Это сладкие денежки, – закончил он, оскалившись, как пантера.

– Да, замечательно, – сказал я.

В зале было много людей, ожидающих, когда освободятся места. Форноски не успел проститься, как официант схватился за спинку стула:

– Вам он нужен?

В это время белградская община готовила для Николы прием в пивной Вайферта. Там поэт Лаза Костич сидел, раскорячившись за столом, как будто его только что спасли после кораблекрушения. Там было слишком много поэтов, болтунов и пустомелей. Постаревший Йован Йованович Змай продекламировал в честь Николы стихи:

 
Я не знаю, правда ль это,
Или слухи заставляют
Электричеством заняться,
Когда ты нас посещаешь…
 

Борода у старого поэта дрожала. Высокий американец согнулся и поцеловал ему руку. Все рыдали. И пока они проливали слезы, я от скуки чесался в кресле гостиничного холла. Я отодвинул занавеску и увидел, что закапал дождь.

– Который час? – спросил я официанта.

– Половина первого, – ответил юноша в нос.

Дождь застучал, как тысяча часов.

Наконец послышался стук колес, раздались голоса. Несколько человек вошли в холл. Он стоял спиной ко мне, поскольку прощался с усатым Андро Митровичем. (Я запомнил все их имена, как будто они были моими родственниками.) Он обернулся, и я поднялся. Он подошел. Он благоухал фиалкой. Поцеловал меня:

– Наконец-то, мой король вальса!

Смотрю, изменила ли его Америка.

Как всегда, энергичный, как всегда, усталый.

– Что это ты так похудел? – озабоченно спросил я.

– А что это ты так растолстел?

Не отрывая от него взгляда, я похлопал себя по животу. Каштановые глаза смягчились и засияли. И только теперь я выказал ему соучастие. Он вздрогнул и махнул рукой. Я рассказал ему, что преподаю в гимназии, что профессор Мартин Секулич, изобретатель электрического шарика, умер, а все наши – Йован Белич, Никола Прица и даже Джуро Амшел – определились с занятиями и переженились. Потом я вздохнул:

– Ну и наскучался же я сегодня!

– А я – нет! – ответил он, и мы рассмеялись.

– Как наш король Александр? – полюбопытствовал я.

– Безбородый.

– А какой еще?

– Низкорослый.

Мы вышли пройтись. Наши ноздри дразнил запах прибитой дождем пыли. Увлекшись разговором, мы плыли в благоухании летней ночи. Забыв про короля, он принялся рассказывать о Змае Йоване Йовановиче. Превыше всего он ценил в нем доброту. Вся его родня умерла, сказал он с болью. А глаза у Змая добрые, ими «душа говорит».

О сне и речи не было. Он сказал мне… как это точнее… Что он хотел бы перевести Змая на английский, но не знает никого, кто мог бы помочь ему с переводом.

Я спросил, помнит ли он Ненада и Винко Алагичей.

– Да, – сказал он, – это моя родня.

– Ненад убил Винко из-за наследства, – сообщил я. – Несколько лет он провел в тюрьме. Жандармы окружили его банду под Биоковом и ранили его в живот. Умер в страшных муках в пещере, как волк.

– Уф! – выдохнул Никола.

После обмена новостями мы заговорили о минувших днях.

Я припомнил, что у Джуки и Милутина были разные характеры. Однажды они рассыпали пшеницу для просушки. Пришла корова и съела половину. Его мать едва не лопнула от злости. Покойный Милутин утешал ее:

– Брось, Джука. Это наша корова съела нашу пшеницу.

– А я совсем забыл это, – удивился Никола.

Мы вспоминали Джуку с улыбкой, поскольку только так надо вспоминать покойников. Рефреном нашей беседы белградской пахучей ночью были слова:

– А помнишь?!.

– Да, вспомнил! – поражался Никола и вдохновенно добавлял: – А ты помнишь?..

Вспомнили мы голод в теткином доме в Карловаце и вальсы Штрауса. Ночь подходила к концу, а мы все говорили.

– Смотри, какое небо ущербное, – указал я пальцем. – Звезды поразбивались.

Не часто бывает, чтобы полный мужчина средних лет, каким был я, смеялся звонким хохотом молодости.

Сначала покраснело над соборной церковью. Потом погасли фонари. А мы все еще говорили. В окружении высоких и низких шляп, белых платочков и больших шапок мы переплыли на пароходе белую Саву. Я задирал голову, опершись о ненужный зонтик. Птицы пели в прибрежных вербах. Мир пробуждался. Пахло илом и предстоящей жарой. Рыбаки расселись по своим местам. Слышался плеск. Нас провожали чайки и другие ранние птицы. Мы простились на Земунском вокзале, так и не сомкнув глаз.

– Сколько прошло времени с нашей последней встречи? – вздохнул он, пожимая мне руку.

Я ответил на рукопожатие и сказал:

– Время не существует!