Текст книги "О том, что сильнее нас"

Автор книги: Владимир Мальцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 32 страниц)

Через пять минут Аня увела Ленку, сказав потом, что просто почувствовала, что той становится очень плохо. Возможно, это было ошибкой, даже почти уверен, что здесь была ошибка, но – Аня была в плотном контакте, она могла видеть многое, чего не видел я. И она – слышала Ленкин рассказ, чего опять же не слышал я, так что могла оперировать информацией из двух источников. В этот момент – на острие атаки была Аня, и только она могла решить, кому отдавать пас.

По пути к метро девушки продолжали разговор. Вкратце – Ленка рассказала Ане свою версию всей истории. Разумеется, отличающуюся от моей. Ненамного. Главное различие – в роли матушки. В Ленкиной версии матушка была бедной заблудшей овечкой, которая не ведает, что творит. Про наркотики разговора не было. Но Ленка много говорила о том, что продолжает любить меня и будет любить до конца жизни. О том, что со мной у неё масса всего общего, а с Мишей – общего нет ничего. О том, что те полгода со мной были непрерывной сказкой, которая не повторится. О том, что уже сто раз вернулась бы ко мне, но, пока существует Миша, она этого не сможет сделать. О том, что купила лодку и сейчас пытается купить болотные сапоги, чтобы весной провезти Мишу по тем речкам, по которым возил её я. Что замуж она за него не вышла и никогда не выйдет, так как в любом раскладе хочет иметь резерв свободы, да и люди они слишком разные. О том, что ещё одна-две таких случайных мимолётных встречи – и она опять пойдёт за мной куда угодно…

* * *

Страшная штука – винт. И вдвойне страшная – потому, что не представляет интереса для правоохранительных структур. Сетей транспортировки и торговли с крупными партиями зелья нет и быть не может, так как срок хранения готовой дури измеряется несколькими часами при неумелой варке и несколькими сутками при высокотехнологичной. Больших денег тоже нету, так как варится по простейшим технологиям на кухне из дешёвых и легкодоступных компонентов, самый нелегальный из которых – эфедрин, выпускаемый фармакологической промышленностью, во многих странах продающийся свободно, а в нашей – хоть и по рецепту, но достать нет проблем. Да и изготовление винта, вместе с употреблением, происходят внутри замкнутых мелких групп – варщик и сколько-то потребителей. Варщика выбить – варить станет другой из той же группы, благо секретов нет, а процесс примитивен. Выбить целую группу – от неё ни одной ниточки на другие группы не потянётся, замкнуты группы. Невыгодная вещь для милиции – ловить винтовых, нельзя на этом громкого дела слепить, которое в газеты попадёт, а потом начальство по головке погладит.

В наркологии действие винта и симптоматика винтовой наркомании прописаны также слабо, преимущественно теоретически. По тем же причинам – кастовость и неинтересность для милиции, винтовые наркоманы попадают ко врачам-наркологам только на той фазе, когда у них уже разрушена половина органов. Так что те их и перепасовывают к другим врачам. Для лечения посаженных систем организма. Когда я допёр, что дело скорее всего в винте, точнее, не сам допёр, а друзья подсказали и доказали, и убедился, что медицинская литература здесь помощник слабый, – мне пришлось самостоятельно найти несколько действующих винтовых наркоманов и четырёх бывших, двое из которых уже полные инвалиды, заручиться гарантиями их друзей, открывающими двери и развязывающими языки, и как следует с ними потолковать. И такая вот раскрылась картина.

Подлый это наркотик. Варится он на основе эфедрина, потому большинство даже считает, что действующее вещество там тот же эфедрон, что и в мульке. А чорта с два. Действующее вещество там первитин, он же метаамфетамин, что намного серьёзнее. По действию это психостимулятор, близкий к кокаину и амфетамину, но психостимулятор с двумя исключительно своеобразными побочными действиями.

Первое из них есть то, ради чего данный препарат разрабатывался изначально, кажется, в двадцатых или тридцатых годах. Получен он был при поиске химии, которой предлагалось кормить проституток в борделях, дабы активнее себя в постели вели. Второе – определяет его применение в наши дни в армии США (не постоянное, а разовые дозы перед боем в отдельных родах войск). Первое – таково. В течение получаса после приёма дозы принявший становится абсолютно внушаемым, абсолютно управляемым и абсолютно безвольным. В большей степени, чем под гипнозом, и даже в большей степени, чем под скополамином или другими «сыворотками правды». Второе – это именно выраженный психостимулятор, резко обостряющий скорость мышления, обостряющий чувственность, поднимающий скорость принятия решений и подавляющий усталость до тех пор, пока не наступит откат.

Вот отсюда и получается вся подлость винта как наркотика. Физиологической зависимости он не вызывает, но сила психологической зависимости, так как она складывается из трёх факторов сразу, говорят, превышает силу физиологической зависимости от героина или от алкоголя. Мало того, что бедняга привыкает к ускоренной работе нервной системы, как с кокаином. Мало того, что теряет способность к получению без наркотика полного сексуального удовольствия… Так ещё и попадает в рабскую зависимость от варщика, особенно если тот хоть чуть-чуть в этом разбирается. Гипнотическое внушение – штука предельно страшная и мерзкая при злоупотреблении.

Как удалось выяснить, свойства винта и даже его упрощённого варианта, мульки, как стимулятора сексуального – довольно частый предмет «злоупотреблений». Этот наркотик можно не только колоть, но и нюхать и глотать… Запах не особо сильный и неприятный, вкус тоже. Можно легко подмешать практически во что угодно, подсунуть девушке, её сразу становится гораздо легче уговорить, а потом она превращается в сексуальную рабыню, так как однократно испробованный секс под винтом или под мулькой – может отшибить всякое желание к сексу «обычному». В некоторых компаниях шпаны из-за такого применения упрощённые варианты винта так и называются «сексовкой».

И по последствиям винт не лучше того же героина. Мало, что винт очень быстро разрушает нервную систему. Варка дури в бытовых условиях, а иных не бывает из-за малого срока хранения, оставляет в продукте огромное количество загрязняющих примесей, рушащих и почки, и печень, и сердце, и кроветворную систему… Черноватые прыщи, к примеру, – канал вывода организмом избытка йода (используется в основном из нескольких технологических процессов варки), с которым не справляются почки, прямо через кожу. Бензин, толуол, десяток других загрязнителей… И всё это – в кровь. Обычно три-пять лет, и человек превращается в полного инвалида. А слезть с винта – можно только с помощью очень сильных внутренних поплавков. Потому, кстати, женщинам соскочить с иглы и проще, чем мужчинам, – одним из таких поплавков может стать беременность. Второй способ слезть с винта – от ужаса. Так как винт на одной из фаз действия неплохо «прочищает» мозги, иногда наступает момент, в который человек видит, что ещё одна доза – и конец. И может осмыслить свойства этого конца. А на этом может испугаться настолько, что завяжет, причём без рецидивов. К сожалению, люди, сорвавшиеся с помощью этого механизма, в большинстве случаев уже инвалиды. Первый способ – всяко лучше.

Ну как, теперь чуток становятся понятны некоторые особенности Ленкиного поведения во всей этой истории? Учитывая гипнотическую составляющую… Вот и я про то. То есть, когда всё сложилось – ну таким дурнем себя чувствовал, столько себя проклинал за то, что столько времени не видел того, что настойчиво лезло в глаза, начиная с самого первого после разрыва Ленкиного визита… А что тут можно сделать, как помочь – загадка сия велика есть. Каждый из винтовых, с кем я говорил, – толковал о полной безнадёжности. Только сама… Только с помощью «внутренних поплавков»… Ах, эти поплавки утонули и починить их можно только внешним воздействием? Ну, пробуй-пробуй, а мы посмотрим.

* * *

Не чокаясь, мы пили водку. Я понимал, что это – конец. Что из такого состояния – Ленка сможет выйти только сама, и очень-очень нескоро. И только если чудом. Что даже если выйдет – возвращать её ко мне будет нельзя. Не появится того драйва, который был и который необходим, чтобы её реабилитировать. Даже в постели будут одни разочарования, так как после подобного человек на годы теряет способность получать без наркоты полное сексуальное удовольствие, а для неё это всегда было очень важно. Одна только Аня была преисполнена энтузиазма, утверждая, что половина дела сделана и что быстрое вытаскивание Ленки она просто даже обещает и гарантирует. Как я её не убеждал, что это абсолютно нереально и что единственное, что она сможет сделать, – это позвонить Ленке, рассказать о знакомстве со мной и предоставить возможность порасспрашивать.

А у меня на той «вечеринке» – начинался самый странный, самый идиотский период жизни. Ко мне возвращалась Ника. Ко мне возвращалась Саша. Ника рассказывала, что она послушалась советов, пошла к психиатрам, ходила к ним неоднократно, и как раз сегодня – должна была ложиться на лечение, а вместо этого поехала помогать в операции. Что сегодня она получила такую встряску, что теперь сомневается, нужно ли то лечение. В ней всё перевернулось. Саша в свою очередь – рассказывала, что у неё со своим вся эпопея подходит к окончательному разрыву. С дикой тоской вспоминала те планы, которые мы с ней когда-то строили. Намекала об их осуществимости. Обещала поднять меня из того полумёртвого состояния, в котором я пребывал, и – тащить, тащить, тащить… Саша долго не замечала, что рядом Ника, долго не могла понять, кто она мне. Впрочем – я и сам тогда не понимал. Наконец, Саша заметила. Посмотрела на меня странным взглядом. Ещё раз посмотрела на Нику.

– Вов, слушай меня внимательно. И запомни. Этот. Человек. Тебя. Любит.

У Саши начиналась истерика. Она лежала на диване, замотав лицо в волосы. Слёзы текли ручьями. Пришлось утешать. Вот попробуйте представить такую сцену. То ли две, то ли три девушки и один мужчина, принимавшие участие в операции, оживлённо беседуют за столом. В метре от стола, на диване – мы целуемся с Сашей. Сбоку, в метре как от стола, так и от дивана, на стуле сидит Ника и смотрит на нас тем самым взглядом, от которого весь воздух в комнате наполняется вибрацией. Представили? Станиславский отдыхает?

Маразм крепчал. Саша вдруг, исследовав висящие на стенке фотографии, обнаружила, что у неё с Ленкой, несмотря на то что они абсолютно разные во всём, есть одна общая черта. Одинаково длинные и почти одинаковой формы носы. Мало того. Не помню уж, к какому слову пришлось, но вдруг выяснилось, что Сашин всё ещё хахаль и Ленкин урод – однофамильцы. Саша, наверное, полчаса бродила в прострации, приговаривая про двух длинноносых дур, сбежавших от одного и того же человека к двум однофамильцам-пустобрёхам, один из которых алкаш, а другой наркоман. А вернувшись домой – повесила на стену плакатик, гласящий: «На свете есть две дуры с одинаковыми носами. А у дураков мысли сходятся». Вот так.

В общем, кончилось тем, что Ника осталась. И на этот раз уже почти прочно. Половина идиотизма, наполнявшего наши отношения ранее, исчезла. Та половина, «автором» которой была Ника. Оставался только тот идиотизм, который привносил я. Привносил начавшим развиваться рецидивом романа с Сашей, избежать которого я не мог, да и не хотел. В то время мне казалось, что именно Саша является единственной женщиной, которая меня действительно сможет поднять, если захочет. Было похоже, что она хотела. Я – человек подчас очень жестокий. Но врать я не умею и не хочу. Я прямо говорил Нике, что такой выворот возможен. А эта невероятная женщина – ждала.

* * *

Саша упорно появлялась раз за разом. Делала всё, чтобы меня покорить. Приезжала в пошитом с великолепным вкусом эльфийском костюме. Привозила гитару, на которой начала учиться играть. Часами просматривала карты, намечая возможные путешествия. Часами просматривала фотографии, выбирая ландшафты и сюжеты под себя. Просила объяснить некоторые основы фотографии, брала напрокат камеры, пробовала снимать что-то сама... И каждый раз – срывалась на личные темы, почти доводя до той фазы, на которой её уже дважды срубало в страшные истерики, заканчивавшиеся очередным разрывом. Но сейчас – она каждый раз останавливала накрутку за полшага до того обрыва, резко меняя тему, резко начиная хохмить и хамить…

– Саш, что происходит? Ты же так изведёшь и меня и себя. Неужели не помнишь сама, чем дважды заканчивалось?

– Да всё я, Вов, помню. Так больше не будет.

– Пока ты ко мне не вернёшься – так и будет. Ты же сама это прекрасно видишь.

– Не вернусь. У меня есть Виталий, я за него скоро выйду замуж. Ну да, мы с ним срёмся, ну да, он спивается. Но это мой выбор. Не надо было тогда меня отпускать.

– Попробовал бы я тебя тогда не отпустить. Кто ж меня спросился-то? А кто мне все уши прожужжал, что не любит, а параллельно ещё кучу любовников держит?

– Дурак ты. С момента, как я впервые пришла к тебе и до момента, как познакомилась с Виталием, ты был один. Я была без ума от тебя. Если бы ты знал, сколько я тогда ночами слёз выплакала, сколько мечтала! Пойми, я тебя по-настоящему любила. Я не могла это произнести, но – любила. Да и сейчас люблю. Да и всегда буду. Но мы с тобой не пара, не получится у нас ничего. Но приезжать – буду, и в путешествия ездить мы будем вместе. Я тебя подниму и оживлю. Ну как я могу потерять единственного человека, который мне всегда правду говорит?

Заводит музыку и начинает танцевать. Одна. Очень красиво. Пластика у неё – обалденная, хотя и совершенно непонятно, на чём основанная. Гибкость рук и ног ниже среднего, а танцевальная пластика великолепна. Вот как это возможно?

– Вов, ты уже несколько раз обещал поставить шест для стриптиза. Поставил бы, я бы и разделась. А так – фиг тебе. Пока нет шеста, на раздевание и не надейся!

– А я и не люблю стриптиз, предпочитаю раздевание в иных контекстах…

– А на иные – тем более не надейся! Кстати, а что это у тебя вон там над кроватью за сперматозоид к потолку прилип?

– Где???

Саша показывает на приклеенную Ленкой над диваном светящуюся в темноте загогулину. Фу, пошлячка. Но ведь и правда похоже. Все прочие звёздочки да планеты – соответствуют, а эта – гм… Наверное, комета имелась в виду. И ведь и правда в точности над постелью, в единственном месте, где подобная ассоциация может возникнуть!

* * *

– Вован, ты можешь сейчас приехать?

– Я за городом, так что только часа через два с половиной.

– Через два с половиной – меня здесь не будет.

– А что случилось?

– Известный тебе человек собирает свои вещи и уезжает.

– А я – расстраиваться не собираюсь. Давай через два с половиной часа приеду?

– Нет, я сейчас не смогу быть одна. Поеду тогда на толкинутую тусовку, сейчас как раз в Битце собираются. Толкинулся сам – толкани другого!

– Я тебе вечером позвоню.

– Если буду…

Вот так вот. Женщины-с. Нет бы самой давным-давно разрулить да выставить его, так нет же, дождётся, пока её выставят, а на этом смертельно обидится и кинется в глупости. Если честно, я этого еёйного Виталия – в принципе не могу понять. То есть, выдержки и спокойствия у парня – как у штабеля мешков с песком. Я бы на его месте уже сто раз сбежал. Хотя скорее – сознательно спровоцировал бы, чтобы меня выгнали, так оно всегда спокойнее.

Теперь – придётся ждать. Разъярённые женщины приходят в себя не так уж и быстро, а если связаться с ними до того, как в себя придут, – быть беде.

Часть VIII. Adagio sforzato

Hayashi-ni ha yoru sijuka-ni imasu.

Tori nenai dake.

Genbatsu-wo matteimasu.

(приблизительный перевод на японский язык русского народного хокку « Тихо в лесу глухом. Только не спят дрозды. Знают дрозды, что получат пряник. Вот и не спят дрозды»)

А через день после выставки – Аня начала лгать. Сначала о том, что не может до Ленки дозвониться. Потом придумала некий сон, из которого как будто поняла, что продолжать нельзя. Как будто ощутила в том сне Ленкины чувства и решила отступить. Потом, потом, потом… Только год спустя я смог вытащить из неё хотя бы минимум информации о происшедшем, да и то без гарантии, что правдивой. Когда я, исчерпав все прочие версии, спросил в лоб, а не наслал ли Миша в тот же вечер на неё своих бандюков для напугать, она ответила, что не совсем так, но в этом роде. И ушла обратно в глубокую несознанку, в коей пребывает и по сей день. Впрочем, в том, что произошло именно нечто в этом роде, я, пожалуй, уверен на все сто. Хотя бы потому, что Ленка таки вышла за Мишу замуж. Подав заявление всего через пару дней после той выставки, на которой она на дух отрицала самоё такую возможность. Жаль. Если бы Аня сразу позвонила мне о случившемся – уменя были наготове нужные ребята. И из милиции, и из ФСБ. Так что, по свежим следам если – ни один из супостатов не имел бы шанса доехать до дому. А ведь знала о подготовленных оборонительных схемах. Впрочем – одного содержательного соображения я всё же от неё добился сразу. Поняв наконец, что это может быть винт, а винт, кроме медицинской симптоматики, ещё и характеризуется очень специфическим запахом, исходящим от наркомана, я ознакомил Аню с достаточно адекватным и узнаваемым описанием этого запаха. И она тут же сказала, что – да, у Ленки были духи с приблизительно этим ароматом, она даже дважды спрашивала Ленку, какой они фирмы и марки, а та оба раза от ответа ушла.

Надежды растаяли, но долг – остался. Нужно было ждать, пока Ленка начнёт дёргаться сама. Если начнёт. Обеспечить, чтобы поблизости от неё периодически появлялся кто-либо, кто бы мог этот момент ущучить и протянуть руку помощи. Моя помощь, кроме разве что невидимой, на первом этапе уже исключалась. Ленка бы её заведомо не приняла. Обеспечить существование места, в которое она смогла бы уйти. Ко мне, по вышеприведённым соображениям, исключается, к матери путь всегда есть, но Ленка может его не видеть, остальных мест у неё точно нет, надо их организовать. Оборонительные рубежи отнюдь не демонтировать и держать в боеготовности. На случай если Миша вдруг развернёт военные действия – обеспечить, чтобы некоторое количество людей, могущих принять очень жёсткие встречные меры, знали подоплёку, имели фактуру и в случае чего – смогли бы действовать немедленно и с максимальной эффективностью. Попробовать выяснить, кто такой Миша, уж слишком многое выглядит странновато. До сих пор удалось выяснить немногое. Практически только то, что нигде не работает плюс что имел минимальное отношение к журналистике – нарылась пара бредовых статеек двухлетней давности, опубликованных под весьма напыщенным псевдонимом. Наработать технологию открытия пути возврата Ленки к матушке, то есть – поиск способа в момент Ленкиного срыва мгновенно слить матушке достаточно информации, причём в достаточно понятном виде, чтобы она приняла Ленку без расспросов, предоставив политическое убежище и помощь, не начав разбираться – что, да как, да почему – и наводить свои порядки во всём. Примерно такая вот получалась программа действий.

* * *

Начал с последнего пункта. Мне повезло даже не просто крупно, а очень крупно. Найденное – исключало вариант с матушкой совершенно, но зато давало надежду, что с самой Ленкой всё менее безнадёжно, чем казалось. А нашёл я супружескую пару, живущую в одном доме с матушкой и имеющую с ней шапочное, не более, знакомство. Опять в Интернете нашёл, совершенно случайным образом. Он – высочайшего класса психиатр-нарколог, она – психиатр тоже высокого класса, но общего профиля. На разбор потратили несколько часов. Моего рассказа было недостаточно, сыпались многие десятки вопросов. Как я позже понял, половина вопросов была контрольной, так как слишком уж с трудом верилось в происшедшее. Вердикт был вынесен с 98-процентной уверенностью. У матушки – очевидные очаговые органические поражения головного мозга, то есть никакая она не полусумасшедшая, а очень даже полностью. У Ленки – скорее всего то же самое. Предрасположенность передаётся по наследству. Чаще всего развивающиеся очаговые поражения начинают проявляться как раз в возрасте приблизительно двадцати пяти лет, и в случае таких нагрузок на психику, как здесь, могут развиваться очень быстро. Но наличие подобных поражений гарантирует человека от попадания в зависимость от многих наркотиков, психостимуляторов в том числе. Люди с таким диагнозом могут использовать наркоту, даже в больших дозах, просто для снятия стресса, а при нормализации жизни – бросать её не задумываясь. У матушки – такая форма болезни, что она почти наверняка не будет способна понять слива информации и возврата дочери ни в какой форме и будет действовать по серии заранее заготовленных шаблонов. Тем самым, на её помощь и на возврат Ленки к ней – рассчитывать нежелательно. Надо искать иные пути отхода. Про саму Ленку они, по-видимому, также оказались правы. Все дальнейшие наблюдения показали, что Ленка медленно, но постоянно и неумолимо теряет контакт с миром, интересы, навыки, адекватность… И, похоже, слезает с наркоты, употребляя её сейчас уже только эпизодически. И не факт, что столь тяжёлую. На всякий случай – попросил я и себе диагноз поставить. Нашли конечно, кучу всяких мелочей, но, к чувству глубокого удовлетворения, как говаривал незабвенный товарищ Брежнев, – психологического свойства, а не психиатрического. Впрочем, назови они меня психически здоровым, фиг бы я им поверил. Ну вот сами подумайте, будет ли абсолютно психически здоровый человек писать текст, подобный этому вот? Да ещё и собираться его публиковать?

Получается, что правы были и отец, и Георг. Плохо это. Органика не лечится. Можно лишь иногда затормозить её развитие, это трудно, не всегда удаётся, и по силам лишь квалифицированным врачам, как правило – с регулярными курсами лечения в стационаре, читай психушке. Надежду вселяло лишь то, что процесс мог зайти не так глубоко, как кажется с первого взгляда. Точный диагноз с пониманием глубины – ставится только в стационаре, двухмесячным наблюдением. Реже сразу, но только если хорошему врачу удастся увидеть пациента в состоянии обострения. Совсем редко – диагноз может оказаться понятным и просто человеку с эрудицией, но для этого больного нужно видеть не просто в период обострения, а в состоянии острого психоза, а оно случается только при тяжёлых формах, нечасто и кратковременно. В остальных случаях можно легко перепутать. И наркотическое отравление, и тяжёлые неврозы, основанные на всяких комплексах, и органика – ведут к однотипной шизоидной картине. Наркотики тут явно были, мощнейший комплекс вины, вполне способный дать такой невроз, – тоже, так что роль органики могла оказаться существенно меньшей, чем казалось с первого взгляда, и тяжесть болезни могла оказаться невысокой, легко поддающейся стабилизации. Так что прекращать усилия – никак нельзя. Я же всё-таки был когда-то спасателем, первую помощь учили оказывать… И первая заповедь – пока не появятся трупные пятна или иные неопровержимые признаки, человека следует считать живым и усилий по реанимации отнюдь не прекращать.

* * *

Наверное, самое грустное было в понимании того, что процесс начался вовсе не той осенью, а раньше. Ленкины спонтанные многочасовые ночные прогулки, недельное исчезновение в самом начале, странные «полуобмороки» с мышечным напряжением, наконец, тот огонь в глазах – всё получало объяснение, причём самое простое из возможных, а потому, скорее всего, верное.

Пожалуй, я только в этой истории начал понимать один из самых грустных законов природы. Я специально проверил по всей классической литературе, до которой смог дотянуться. Вроде бы – всё подтвердилось. Расспросил чортову прорву народа, верен ли мой вывод в части литературной статистики. Каждый подтвердил, что – да, он видит то же. Итак, формулируем. Самую сильную, самую чистую, самую светлую, самую нежную любовь к себе – вызывают женщины, стоящие на пороге сумасшествия. Настоящего сумасшествия. Не расшатанной комплексами или наркотиками психики. Настоящего. С начавшимися процессами разрушения в мозгу. Неизбежность дальнейшего разрушения читается на подсознательном уровне и вызывает острую нежность. Настоящая, а не показная, непредсказуемость, центральная точка мифологии о Настоящей Женщине, – специфична только для них. Умение с головой тонуть в эмоциях и чувствах, отринув любой расчёт, любой прагматизм, – тоже часть мифа о Настоящей Женщине и тоже специфична только для них. Вот так. Как оно ни прискорбно.

* * *

Тем временем раздрай в моей жизни нарастал. Я жил с Никой. На её глазах развивался рецидив моего романа с Сашей. Александра таки выставила своего. Не сказать чтобы она так уж явно рвалась ко мне. Скорее – она показывала, что это мне следовало бы этим заняться. Окружив себя при этом странноватыми друзьями и подружками, ехидно комментирующими происходящее. Но сближались мы – быстро и неотвратимо. Она вывезла меня на свою тусовку толкинутых, познакомилась с моим отцом, познакомила наконец меня со своей мамой… Я чувствовал грядущее плохое. Много плохого. Но – не мог иначе. Саша изменилась. Сильно изменилась. Она стала очень много лгать. Не мне. Звонят ей при мне по мобильнику пять человек подряд, начиная с матери и кончая ближайшей подругой, – врёт всем пятерым. Вопрос о том, когда именно наступит тот момент, когда она начнёт лгать и мне, – был всего лишь вопросом времени.

Но дёргалась Саша по-чёрному. Что-то её удерживало и от того, чтобы прояснить суть наших отношений мне, и от того, чтобы прояснить самой себе, и от того, чтобы хотя бы намекнуть друзьям и подругам.

– Ну, и зачем ты меня опять притащила на сборище, на котором сама же старательно заблокировала любое развитие близких для меня тем, да и для тебя небезынтересных?

– За шкафом!

– Не пойдёт! Выкладывай.

– Выкладываю. Недавно я рассталась со своим почти мужем. Теперь я – девушка серьёзная, лесбиянка, мужики меня не интересуют. Как только опять заинтересуют – ты первый узнаешь, а пока жди.

– Ну, и как это называется?

Следует исполнение мультяшной песенки про то, как «а я маленькая гадость, а я маленькая дрянь».

Ох как я ругался тогда на Сашину маму. И ох как я ей сегодня благодарен. За сделанную тогда всего одну, но большую глупость. Она была в восторге от того, что Саша ко мне возвращалась. Она никогда не воздействовала на Сашу жёстко. Она видела, что Виталий, с которым Саша прожила два года, очень сильно тормозит её развитие. Но у неё рука не поднималась пресечь их роман. Сейчас же она готова была на всё, только бы Саша к нему не вернулась, а вернулась ко мне. Нет, не навсегда. Это – тоже открытым текстом говорилось. Насчёт серьёзных отношений – она была категорически против. Она пристально и внимательно отслеживала развитие нашего с Сашей сближения, и в тот момент, который сочла правильным, – смылась в Италию отдохнуть, оставив Сашу мне. То есть, это она думала, что мне. На самом деле – стае друзей и подруг. Которые, собственно, всё и порушили. Честь им и слава за то.

– Слышь, Вов, а ты понимаешь, что мы с тобой очень скоро опять посрёмся?

– Наверное, понимаю.

– Тогда запомни. Через полтора года, двадцать третьего августа, я к тебе вернусь. В любом случае. Наверное, выйду за тебя замуж. Вот я пишу эту дату тебе на обоях, чтобы не забыл. Двадцать третьего августа следующего года я вечером войду в эту дверь и останусь навсегда. Смотри, чтобы дверь была открыта и чтобы ты был один.

– Саш, мне примерно то же самое обещала Ленка. Помнишь, что из этого вышло?

– Я не хочу быть второй Ленкой. Я – это я. И со мной всё будет по-другому. Вов, а ты знаешь, что мы много ездить будем?

– Разве? Я поизносился, рюкзаки особо тяжёлые – уже не могу таскать, а ты – вон какая крошечная.

– Ничего, я всё и за себя, и за тебя тащить смогу. Я не Ленка. Хоть и крошечная, но сильная.

– Зря так думаешь. У меня – тяжёлые маршруты в заначке. Действительно тяжёлые. Хоть и интересные.

– А мы в них не поедем. Ты много ездил по своим маршрутам и идеям. И где ты теперь? Так что теперь выбирать буду я.

Но съездить куда-либо – мы смогли ровно один раз, да и то одним днём. По половодной Клязьме покататься, мотор испытать. Планировали втроём, но Серёжа, который привёз нас к месту старта на машине, посмотрел на то, как хлипкая посуда еле борется с течением, подумал, сказал «не поеду» да и остался ждать на берегу. А мы, отъехав всего-то километров на десять, решили, что если плыть дальше, то и правда не успеем назад выгрести. И устроили шашлык на покрытом гигантскими вётлами с нераспустившейся ещё зеленью громадном лугу, с которого только-только сошла вода. Там – я сделал первый снимок после перерыва. Там – сияющая от счастья Саша сказала, что именно это место она неоднократно видела в своих снах. И мстительно добавила, что мотор – первой испытывает она, а не ещё какая-то, и что сапоги Ленкины она первой надевала и вот теперь заслуженно щеголяет в них, да и вообще впредь всё так и будет.

– Вов, а давай я тебе фотки покажу, как мы в прошлом году на байдарке сплавлялись, когда я у тебя спальники напрокат брала?

– С удовольствием!

– Вот здесь мы погрузились, проплыли всего полкилометра, насчитали в воде пять телевизоров, восемь холодильников и кучу всего прочего, вот на этом перекате за старой мельницей распороли обе лодки до неремонтопригодного состояния, а вот мы на платформе ждём обратную электричку.

– Та-а-ак. Знакомая платформа-то. Топканово, похоже? По Смедове катались?

– А ты откуда знаешь?

– Сейчас, наверное, со стула упадёшь, держись крепче. Мельница там одна, там, где вы пропороться могли, с каждого берега ровно по одной тропинке подходит, вы же на левый вылезали?

– На левый…

– А дальше – по тропинке вам пришлось через пару заборов перелезать, а домик там – вот такой-то стоял, мимо которого вы проходили, верно?

– Ну да…

– Так вот, этот домик принадлежит моему дяде в качестве дачи, и когда-то я там немало пасся летом. Когда Смедова ещё не загаженная была, а раков, голавлей и щук в ней была – прорва.

– Это ты мне припомнил мою дачу напротив твоего пионерлагеря? Пожалуй, переплюнул, это совпадение покруче будет!

– А ты – не знала, что на совпадения я мастер?

– Ну не настолько же…

Саша была плотно окружена подругами. Наедине мы практически не оставались. Для полного камуфлета – к ней активно пытался вернуться Виталий. Напряжение росло. Саша дёргалась. То кидалась в агрессию, то в нежность. Вдруг, когда Саша у меня в очередной раз тусовалась с подругой Анечкой, которую она вообще-то обещала привезти на час, а потом выставить, дабы мы хоть немного наедине побыли, – Саша выставила Анечку, но не совсем, а в соседнюю комнату, – по-хозяйски оглядела диван и, подойдя ко мне и расстегнув одну пуговицу на моей рубашке, велела достать и постелить одеяло.