Текст книги "Танцы на минном поле"

Автор книги: Владимир Свержин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

Глава 16

Президентский кабинет мало напоминал капитанский мостик, но адмирал Баринцев чувствовал себя сейчас, как перед решающим сражением. Карьера адмирала всецело была поставлена на кон в этом кабинетном бою. Заученно четкими движениями он вычерчивал на карте маршрут, одновременно давая необходимые пояснения:

– В данный момент в Индию, согласно заключенному контракту, движется списанный авианесущий крейсер “Москва”. Его задержка в пути, конечно, может обойтись России в довольно крупную сумму неустойки, но, в принципе, задержке в море дней на пять-семь можно найти разумное объяснение. Тем более, что буксировка подобного корабля сама по себе операция не из легких.

– Ну-у, предположим, – задумчиво произнес Сам, разглядывая кривую, вычерченную на карте адмиральской рукой. – И что это нам дает?

– Подойдя на максимально близкое расстояние к предполагаемому объекту атаки, мы планируем нанести удар…

– О каком ударе идет речь? – хмуря брови, громыхнул Президент. – Вы в своем уме?!

Баринцев едва заметно поморщился. Ему был понятен праведный гнев государственного мужа, но, как человек военный, видевший в хитрости род добродетели, он всячески сторонился ханжества. “Уж, не думал ли господин Президент, что он пошлет сводную дивизию морской пехоты пропалывать высокогорные маковые плантации? Удар всегда остается ударом, какими средствами его ни наноси”. Однако ответ его был лишен столь бурной эмоциональной окраски. Он вытащил из кармана кителя пакет с фотографиями и аккуратно разложил их перед недовольным собеседником. Фотографий было немного, и все они в разных ракурсах изображали один и тот же странного вида летательный аппарат. То есть, о том, что он летательный, можно было догадаться только потому, что ни для каких других целей он не подходил.

– Это еще что за летающая тарелка? – разглядывая снимки, медленно спросил Президент.

– Изделие “Басмач”, – пояснил адмирал. – Беспилотная авиационная система дальнего минирования. Одна из последних военных разработок советского ВПК. Своего рода аналог американских бомбардировщиков “Стеллс”, но, конечно, с рядом наших ноу-хау. Позволяет эффективно накрывать минным ковром обширные площади в глубоком тылу противника. Радиус действия до двух тысяч километров. Благодаря спутниковой навигационной системе возможно точное наведение на объект без дополнительной корректировки маршрута. Так что, – усмехнулся Баринцев, – действительно, неопознанный летающий объект.

– Хорошо, предположим, – кивнул Президент, – и чем же вы планируете снаряжать ваше изделие?

Баринцев ненароком кинул взгляд на сидящего по другую сторону стола генерала Кочубеева. Эта высказанная в неявной форме отстраненность Президента от плана операции могла означать только то, что в случае неудачи он разменяет их, не задумываясь, как пешки в большой политической игре. Пойманный адмиралом взгляд главного антитеррориста не оставлял сомнений в том, что они прекрасно понимают друг друга.

– Это своего рода ботаническое оружие, – продолжал рапортовать докладчик. – В прошлом году в Крыму на конференции прошло сообщение о выведении нового сорта мака, который, кроме того, что не содержит наркотических веществ, подавляет растущий поблизости опиумный мак. Мы были вынуждены выкупить у лаборатории, проводившей исследования, почти весь запас семян этого мака для того, чтобы снарядить находящиеся на борту систем дальнего минирования заряды. В нужный момент по сигналу, полученному со спутника, будет произведен выброс семян данного вида над плантациями, после чего система самоликвидируется. К сожалению, – развел руками адмирал, – в нашем распоряжении имелась только опытная партия “Басмачей”, всего двенадцать штук, однако, если вы распорядитесь восстановить финансирование проекта, мы можем в кратчайшие сроки повторить подобную операцию. Нельзя забывать, – напомнил он, – что мак – растение однолетнее, поэтому в следующем году плантации могут быть высеяны заново.

– Мы с вами еще вернемся к этому разговору, – произнес Президент, поворачивая голову к генералу Кочубееву, и давая, тем самым, понять Баринцеву, что обсуждение введения в серию новых систем вооружения не входит в его ближайшие планы. – Что у вас слышно, Иван Михайлович?

– Группа полковника Данича напала на след похищенных боеголовок и людей, совершивших это похищение. Сегодня я жду новостей с территории Чечни, где, вероятнее всего, в данный момент находятся похитители. В случае успеха прошу разрешения на проведение поиска.

Президент испытующе уставился на Кочубеева:

– Надеюсь, Иван Михалыч, ты понимаешь, чем это чревато, если твои ребята там, не дай Бог, провалятся?

– Если мои ребята там провалятся, – дерзко глядя на Президента, заявил Кочубеев, – то, значит, никакие другие успеха добиться не смогут.

– Ладно, – вздохнул Президент, – даю тебе добро. Рискуй. Но смотри у меня, – он угрожающе поднял кулак, – за успех ты мне головой отвечаешь!

– Есть, – прогремел генерал, прикидывая в уме, что, в случае неудачи, все головы оптом и в розницу будут стоить так дешево, что даже думать об этом не имеет смысла.

– Хорошо. Юрий Юрьевич, Иван Михайлович, – Президент устало потер пальцами виски, – я вас понял. Судить о чем-то пока преждевременно. Будем надеяться, что мы находимся на верном пути. Держите меня в курсе новостей. Благодарю вас, пока все свободны.

Оставшись один, он откинулся в кресле, закрыл глаза. Последние дни он чувствовал себя что-то не в форме. “Ерунда”, – утешал он себя. – "Недомогание, обычная простуда. Стоит собраться, и все пройдет”. Однако, несмотря на все старания, болезнь не уходила, и постоянно гложущее чувство тревоги не способствовало выздоровлению. “Как-то необходимо дать знать террористам, что их требования выполняются”, – не открывая глаз, думал он. “Черт возьми, не по телевизору же об этом докладывать! Впрочем, – он резко выпрямился в кресле, – почему же не по телевизору? Можно и по телевизору. Как, помнится, говаривали древние, – «умному достаточно”.

Пресс-секретарь Самого, вызванный на главный ковер страны для получения очередных ценных указаний, покидал кабинет в состоянии легкого недоумения. Однако на то он и был пресс-секретарем, чтобы облекать в обтекаемые формы сказанное и сделанное Самим. Зачем на этот раз Президенту понадобилось освещать в средствах массовой информации возможный скандал с опозданием к месту переплавки авианесущего крейсера “Москва”, он не понимал. И уж тем более не понимал, чего ради Сам заботился о каких-то там летающих тарелках, якобы замеченных на границе Бирмы, Лаоса и Таиланда за несколько дней до прибытия этого самого крейсера в Калькутту. Но в одном он не сомневался – внезапный интерес Президента к неопознанным летающим объектам никак не связан с пробудившейся любознательностью. Причина, несомненно, была другой. Какой – оставалось только гадать.

Сообщение, лежавшее на столе перед полковником Коновальцем не могло не радовать. То есть, с одной стороны, оно свидетельствовало о том, что моральный облик молодых советских дипломатов, в частности, сотрудника секретариата Мухановского А.Ф. продолжает неуклонно падать, толкая незадачливого МИДовца на скользкий путь измены Родине. Зато с другой стороны оно свидетельствовало, что расчеты контрразведки были верны, и коллеги из ЦРУ благополучно заглотили подброшенную им наживку. Коновалец еще раз перечитал сообщение топтунов. За сухими официальными строками в его тренированном воображении вставала трогательная, прямо-таки рождественская картинка.

Скромный российский дипломат, очевидно отказывая себе во всем, имел привычку посещать казино “Метелица” на Новом Арбате. Очевидно, нужда так изглодала его душу, что, давясь обедом за сто двадцать условных единиц и запивая его коктейлями, по пятнадцать условных единиц каждый, он стоически надеялся на нежданную улыбку Фортуны. Однако та оказалась дамой крайне неулыбчивой, и раз от раза несчастный Альберт Федорович покидал казино, унося в кармане только неистребимую веру в чудо. Но разве может быть не вознаграждена такая преданность? Нет, друзья мои, конечно же, нет! Санта Клаус явился проигравшемуся вдрызг дипломату, не дожидаясь Рождества. Явился он в образе мелкого сотрудника посольства Северо-Американских Штатов, но какая разница, Север всегда остается Севером. Сумма, предложенная Санта Клаусом, вряд ли могла влезть в детский носок. И все это за сущую безделицу – признание в искренней любви к стране, вскормившей тех самых людей, чьи портреты красуются на предложенных долларах. Стоит ли говорить, что признание было получено безотлагательно. Вслед за ним в руки энергичного американца перекочевала копия доклада, подготовленного МИДом для Президента.

Коновалец блаженно улыбнулся и повел плечами, как в цыганочке. Доклад, полученный американскими коллегами, составлял предмет его несомненной гордости. Вместе с майором Жичигиным, он корпел над ним три вечера, придавая дезинформации гладкость и правдоподобность. Доклад касался возможности дальнейшего развития дипломатических отношений со странами Причерноморско-Прикаспийского региона, а также перспектив сближения России с этими нефтяными державами и возможности создания Евразийского Блока в противовес расширяющемуся Блоку Североатлантическому. Очередная пачка "дезы" была готова к использованию и ждала только часа для запуска в дело. А в том, что подкормка понадобится, Коновалец не сомневался ни на секунду. Получив подобные известия, по ту сторону Атлантики не могли не поперхнуться и не потребовать от московской резидентуры деталей и подробностей предполагаемых неприятностей. Понятное дело, подобная активность обойдется Ленгли в кругленькую сумму. Но, имея шестьдесят четыре миллиарда годового бюджета, отчего не позволить себе подобный кураж. Одно плохо, деньги за эти блестящие шедевры дипломатической беллетристики шли не в его карман, и даже не в бюджет департамента контрразведки, а в руки ничего не подозревающего Мухановского.

“Ничего, – Геннадий Валерьянович сощурил глаза, отчего его лицо приобрело необычайно хищное выражение, – недолго тебе, голубь, веселиться. Новый год встречать тебе в следственном изоляторе". Мысль о том, что заокеанские коллеги беззаботно съедят предложенную “дезу” не посещала голову полковника Коновальца. Для этого он слишком долго работал в структуре, где доверчивость считалась едва ли не основным пороком. Золотое правило разведки: ”Факт сам по себе еще ничего не означает”, он помнил, как “Отче наш”. Можно было предполагать что, получив тревожные известия из Москвы, американцы кинутся проверять и перепроверять упомянутые в докладе факты со скрупулезной тщательностью. Большинство фактажа им, скорее всего, проверить удастся. Это заранее закладывалось в плоть доклада. Следовательно, совпадение результатов проверки с материалами доклада будет весьма велико. Заключительный же штрих мастера будет сделан чуть позже, недели, эдак, через две, когда во время очередного контакта сладкую парочку прихватит за задницу группа искусствоведов в штатском. Понятное дело, следить они будут за американцем и на чистого дотоле Мухановского выйдут случайно, но сам по себе арест по обвинению в шпионаже потомственного сотрудника МИДа не только наделает много шума в обществе, но и придаст дезинформации видимость правдоподобия. А для хорошего “шпиля” это уже немало.

В дверь постучали:

– Разрешите, Геннадий Валерьянович!

Коновалец оторвался от своих размышлений. Его губы тронула едва заметная улыбка. Человек, просивший у него аудиенции, был великим артистом, и если бы при этом он не был столь же великолепным контрразведчиком, можно было бы смело говорить, что он зарывает талант в землю. Вошедший звался Степан Назарович Повитухин. Он одинаково убедительно смотрелся и в образе работяги, возвращающегося с ночной смены, и в роли высокопоставленного чиновника, а доведись ему предстать английским лордом, и здесь бы он был естествен и убедителен. Вернувшись с Северного Кавказа, майор Повитухин продолжил поиски с неизменной тщательностью и железной хваткой.

– Я проверил круг людей, имевших доступ к информации о демонтаже ракет на Северном Кавказе.

– Ну-ну, и что?

– Мне удалось отыскать человека, непосредственно отсылавшего пакеты с фотографиями подполковника Дунаева на все точки маршрута следования группы.

– Вот даже как?! – полковник потер руки. – Это хорошо, это, можно сказать, отлично. И что он?

– Он утверждает, что пакеты, запечатанные надлежащим образом, ему лично в руки, под роспись, вручал генерал-майор Лаврентьев Павел Семенович за две недели до начала операции. На каждом пакете было наименование воинской части, в которую он отсылался фельдъегерской почтой, имя командира, которому надлежало вскрыть пакет, и пометка о том, что его следует вскрыть сразу после объявления начала операции и уничтожить немедленно после окончания. Текст, надписывающийся на подобных пакетах, не менялся, пожалуй, со времени введения фельдъегерской почты.

– Понятно, – кивнул Коновалец. – А что у нас с Лаврентьевым?

– А вот с Лаврентьевым у нас как раз хреново, – махнул рукой майор. – К моменту проведения данной операции ему уже было шестьдесят два года, и, буквально спустя неделю после ее проведения, он был выведен за штат.

– Вот оно что! – Коновалец сурово сжал губы, обдумывая. – Ты предполагаешь, это он?

– Утверждать не могу, – пожал плечами Повитухин. – Но, исходя из того, что, как сообщают коллеги из Кизляра, фотографии, прибывшие на объекты, отличались одна от другой, а время, маршрут следования и все прочие детали группе Артиста были досконально известны заранее, есть основания для серьезных подозрений в адрес генерала Лаврентьева.

Некоторое время Коновалец сидел молча, взвешивая все “за” и “против”.

– Да, пожалуй, ты прав. А где сейчас этот самый генерал, ты уже интересовался? – спросил он, сцепив перед собой пальцы в замок.

– Интересовался, – кивнул майор. – Ничего хорошего. Родом Лаврентьев из Ржева и, по слухам, после отставки собирался возвращаться туда. Сослуживцы говорят, что у него там оставалась дочь с мужем.

– Ну-ну!

– Но в военкомате Ржева, ни о каком отставном генерале ничего не знают, и в пенсионных списках Павел Семенович Лаврентьев не значится.

– Понятно! – Коновалец наклонил лобастую голову и исподлобья посмотрел на своего собеседника. – А дочь? – скороговоркой произнес он.

– Дочь действительно имелась. Скобарь Валентина Павловна, урожденная Лаврентьева. Я связался с Ржевским УВД, утром они мне перезванивали. Получается следующая картинка: в августе девяносто четвертого года, то есть, почти за четыре месяца до акции, они с мужем спешно продали трехкомнатную квартиру в Ржеве, и купили другую, по словам соседей, где-то на берегу Черного моря.

– Может быть, может быть, – выдохнул Коновалец. – Где точно, неизвестно?

– Соседи точно не помнят. Но что-то вроде Сухуми или Батуми.

– Ну, Сухуми – это вряд ли, – задумчиво произнес полковник, – там постреливают, а вот в Батуми, вроде бы спокойно. Квартиры там, по сравнению с Россией, стоят копейки, но, что самое привлекательное, если мы берем за основу версию о предательстве генерала Лаврентьева, в этом месте практически прозрачная граница с Турцией. Так что, свалить оттуда за рубеж пара пустяков. Давай-ка, дорогой мой Степан Назарович, проверь, не вылетал ли наш генерал из Москвы в Батуми где-нибудь в ближайшие дни после отставки.

– Вы думаете, он вылетел из Москвы? – Повитухин недоверчиво посмотрел на начальника.

– Оч-чень не уверен. Шансы примерно пятьдесят на пятьдесят. Сколько-нибудь опытный разведчик так бы ни за что не поступил. Поколесил бы, запутывая след, и улетел бы, скажем, из Киева или же ушел из Одессы морем. Но Лаврентьев не разведчик. Операция готовилась долго, генерал – человек пожилой, и нервы у него, вероятно, не железные. Поэтому, вполне возможно, что как только он получил возможность бежать, он воспользовался ею, не особо заботясь о правилах конспирации. Если это действительно так, то подобный штрих многое дает к психологическому портрету Лаврентьева. Во всяком случае, версию отработать надо. Ну и, конечно же, затребуй из архива личное дело подозреваемого, глядишь, еще что интересное всплывет.

Повитухин кивнул: – Слушаюсь, товарищ полковник. Разрешите идти?

– Давай, Степан Назарович, – Коновалец протянул руку. – Работаем.

В Москве было холодно. Но для зимнего времени это в порядке вещей, ибо Москва находится на широте Доусон-Крик, и воспетые Джеком Лондоном суровые полярные герои вполне могли устраивать излюбленные состязания собачьих упряжек ну, скажем, на Рублевском шоссе. Но москвичи предпочитали заполнять дороги многолошадными железными упряжками. Одной из них в этот момент правил старший лейтенант Полковников. В салоне автомобиля работал приемник, оповещавший москвичей, сроднившихся со своими средствами передвижения, о том, что происходит в мире, по ту сторону тонированных или прозрачных стекол их машин.

“Как сообщает еженедельник “Свободный мир”, – вещал из колонок приятный мужской голос, – вероятность того, что ядерное оружие Советского Союза расползается по планете, весьма велика. Как стало известно собственному корреспонденту еженедельника Евгении Севериновой из информированного источника, только за последние несколько лет зарегистрировано семнадцать случаев попыток хищения ядерного оружия с воинских складов…”

Полковников усмехнулся. Цифру “семнадцать” для статьи он взял с потолка, помня, что доверие к неокругленным цифрам значительно выше, чем к их круглым собратьям.

“Однако, как утверждает тот же источник, самое сенсационное дело все еще находится в производстве, и результаты его пока не могут быть опубликованы…”

“Пока не совсем понятно, – продолжал приятный мужской голос, – о чем, конкретно, идет речь. Возможно, это сообщение прольет свет на те самые пропавшие ядерные чемоданчики, о которых уже раньше говорили бывший Секретарь Совета Безопасности генерал Лебедь и академик Яблоков. Возможно, речь идет об опасном оружии, находящемся в руках безответственных, или преследующих антигуманные цели, лиц или организаций. Как утверждает собственный корреспондент «Свободного мира», редакция распологает более полной и документально подтвержденной информацией на эту тему. В нужный момент она будет передана в администрацию Президента”.

Надо было свершиться чуду, чтобы эта страшная история не сработала. О том, чтобы этого чуда не произошло, старший лейтенант Полковников позаботился заблаговременно. Не успела еще высохнуть типографская краска на первых оттисках, как страшилка перекочевала в сеть “Интернет”, оттуда – в дневные выпуски разнообразных газет калибром поменьше, и еще Бог весть, куда. Газетная утка выросла жирная и наваристая.

Скандал должен был громыхнуть завтра рано утром, когда выяснится, что помещение редакции еженедельника “Свободный мир” раскурочено до последнего гвоздя, и драгоценная дискета, никогда, впрочем, в природе не существовавшая, пропала бесследно. Нельзя сказать, что начальство ушедшего на дно “Центра Усовершенствования” бурными аплодисментами приветствовало затею молодого старшего лейтенанта. Однако, выслушав аргументацию аналитика, руководивший работой организации полковник Талалай, скрепя сердце, дал разрешение на планируемый акт вандализма. Слово было сказано, согласие получено. Дело оставалось за малым – за благополучным окончанием этого безнадежного начинания. Это был любимый тост Ривейраса. Алексей Полковников, гнавший сейчас служебную “Ауди” в сторону Страстного бульвара, всячески к нему присоединялся. Первый шаг был сделан. Теперь оставалось главное – подготовиться и, что еще важнее, подготовить Женечку к неизбежной пресс-конференции Центра общественных связей ФСБ, которой предстоит состояться завтра.

Глава 17

Перелет на Северный Кавказ был позади. Старший лейтенант в пятнистом бушлате с серым смушковым воротником неторопливо и деловито проверял документы прилетевших, в основном, военных, поскольку вот уже три года гражданские рейсы на этот аэродром были редкостью. Он привычно ощупал фактуру бумаги, оценил оттиск печати и отметил наличие секреток. Правда, хозяин этого удостоверения, двухметровый бородач, судя по документам, капитан ФСБ, не слишком напоминал образчик российского офицера. Но за свою службу старший лейтенант повидал много, а потому отвык удивляться. “Значит так нужно”, – подумал он и возвратил следующее удостоверение спутнику капитана.

– На ту сторону собираетесь?

– До станицы Гупаловской как добраться? – Немного помолчав, спросил чернобородый капитан, игнорируя вопрос офицера аэродромной охраны.

– Вечером в ту сторону автобус будет, – охотно ответил лейтенант. – А нет – идите на трассу, тормозите любой военный грузовик. До развилки он вас довезет, а там уж, не обессудьте, километра четыре пехом в гору. Если повезет, может, конечно, кто подберет. Но вообще-то, машины туда редко ездят, место глухое.

Поблагодарив старшего лейтенанта, офицеры подхватили свои вещи, и бодро зашагали к трассе. В отличие от московских шоссе, забитых иномарками, дорога, тянувшаяся мимо аэродрома, по количеству старых советских автомобилей вполне напоминала путь в “светлое будущее” застойных времен. Картину меняла лишь хищная зеленовато-бурая туша БМП с повернутым в сторону трассы пушечным стволом, притаившаяся в распадке ближайших холмов.

Ждать пришлось недолго, и тупорылый ГАЗ-66 затормозил возле голосующих офицеров.

– Куда вам? – поинтересовался водила в зеленом армейском ватнике без погон.

– До развилки на Гупаловскую подвезешь?

– До развилки? – водитель почесал лохматую голову. – Можно и до развилки. Залазьте!

Войтовский забрался в кабину, а Ривейрас полез в кузов, забитый мешками с картошкой. Устроившись с относительным комфортом, он заложил руки за голову и, чтобы не думать о гуляющем в кузове холодном ветре, о предстоящей операции, о проклятых боеголовках, постарался сосредоточиться на чем-нибудь милом и приятном. Он вспоминал жену, всхлипывающую на кухне, когда он, заскочив домой буквально на несколько часов перед вылетом, вдруг, ни с того, ни с сего ринулся искать дембельский альбом, и, аккуратно вырезав из него одну из фотографий, сунул ее в нагрудный карман куртки. Сын пошел в этом году в первый класс, и теперь, по секрету от матери, копил оставшиеся от завтраков деньги, чтобы купить папе ко дню рождения бронежилет, такой же, как в кино… Владимир зябко поежился. Как ни крути, теплее от этих мыслей не становилось.

– Вам куда от развилки? – спросил в это время его напарника водитель грузовика.

– В станицу, – коротко ответил Войтовский.

– Да-а, – протянул водитель. – Тогда, считай, вам повезло. Я как раз туда еду. – Он замолчал и, повременив немного, спросил: – Закурить, часом не найдется?

– Найдется. – Капитан вытащил из кармана пачку “Родопи”. – Угощайся.

Шофер кивнул и вытащил из пачки пару сигарет.

– Не возражаешь?

– Бери, не стесняйся.

– А в станицу к кому? – затягиваясь табачным дымом, произнес парень.

– Мне б из Пластунов кого найти, – неопределенно ответил Войтовский.

– Эка, сказанул! – Усмехнулся водила. – Это тебе и ехать никуда не надо. Вот он, я, Никита Пластун. Прошу, как говорится, любить и жаловать.

– Пластун? – переспросил его пассажир.

– Так точно. Да ты, капитан, не журись. У нас в станице, кто не Гупаловы и не Юхименки, то, почитай, все Пластуны.

– А Валерий Пластун у вас там есть? – печально вздохнул Михаил, понимая, что если не назвать имени, ему, пожалуй, придется иметь дело с доброй сотней разновозрастных Пластунов.

– Валерий, – на минуту задумался его собеседник, – есть. Аж три. Тебе какой нужен?

– Ну-у, эдак с меня ростом, – пояснил Войтовский.

– А-а, Валерка! – догадался Никита Пластун. – Он мне по отцу четырехъюродный брат, а по матери – двоюродный дядя, – продемонстрировав глубокие познания в области переплетения генеалогических лиан, он с простодушной хитрецой уставился на офицера. – Да только он здесь сейчас не живет.

– Не живет? – озадаченно посмотрев на него, переспросил Войтовский.

– Не-а! – покачал головой водила. – Почитай, года два в станице не объявлялся. Так что, ежели чего надо, ступайте к Колюхе, младшаку его, может, он чем поможет.

– А Колюху этого где искать? – Со скрытой недоверчивостью осведомился Войтовский.

– А чего его искать? – пожал плечами Никита. – Он в заповеднике лесником служит. Так что, коли соль и спички у него еще не кончились, там, в горах, в лесу и сидит.

– Послушай, Никита, – обратился к нему капитан, – я так понимаю, ты человек вольный, не мог бы ты нас до Валеркиного младшака довезти?

– А чего ж? – хмыкнул Пластун. – Коли на лыжах ходить умеете, можно и сводить. Картоху мне разгрузить поможете, так и до вечера там будем.

– Согласен, – кивнул Войтовский.

– Ну, тогда по рукам.

Никита не обманул. Когда начало темнеть, лыжники увидели перед собою бревенчатую избу-пятистенок, темнеющую впереди на лесной опушке.

– Света нет, – тихо, но так, чтобы слышал идущий рядом Войтовский, проговорил проводник. – Да и Шахрай не лает. На дальний балаган, что ли, пошли, – задумчиво предположил он.

– Может и пошли, – откликнулся Войтовский. – Вон лыжня идет, – он ткнул палкой в сторону леса.

– И верно, – кивнул Никита. – С утра снег был, а лыжня видна. Значит, недавно пошел, – добавил он. – Знаете что, заходите-ка, покуда, в дом, топите печь, дрова и спички там есть. А я пойду по лыжне, авось догоню. А то, ежели уйдет на дальний балаган, ищи его потом, неделю может носа не казать.

– Может, все же, подождем вместе? – Облокотившись на воткнутые в снег палки, предложил Ривейрас.

– Никита дело говорит, – прервал его Войтовский. – Пошли в дом, время дорого.

Через пятнадцать минут в русской печи уже потрескивали дрова, охваченные жарким пламенем, и Ривейрас, прислонясь спиною к нагревающейся печной туше, ждал, когда закипит вода в изрядно закопченном котелке. В дверях появился Войтовский с новой охапкой дров.

– Да, – произнес он, смерив, пустую комнату скептическим взглядом. – Ну что, Валера еще не появлялся?

– А что, должен был? – Брови Ривейраса удивленно поднялись.

– А как же! – Изумился Михаил. – Сам посуди: командир сказал, что он в станице, значит, так оно и есть. Он абы чего говорить не станет. Теперь, дальше. Когда мы у Никиты во дворе мешки таскали, помнишь, соседский мальчонка забегал?

– Было дело, – согласился Владимир.

– Так вот, Никита ему на ухо что-то нашептал, мальчонку как ветром сдуло.

– Да мало ли чего, – пожал плечами Ривейрас. – У этого Никиты, поди, сотня дел без нас.

– Может, и так, – согласился капитан. – А может, и нет. Пока мы мешки таскали, пока отдыхали, чай пили, пока лыжи нам разыскивали, часа полтора прошло. Вполне хватит времени, чтобы дойти куда надо, а может, и вернуться. Особенно, если идти, точно зная куда, а не крутиться по закоулкам, как мы.

– А мы сильно крутились? – Удивился Владимир.

– Э, Володенька, – протянул его напарник, – пора тебе на отдых. Совсем ты, видно, притомился. Мы семь раз направление меняли. Опять же, лыжня, – ни с того, ни с сего заметил Войтовский.

– Что, лыжня? – Стряхивая невольную дремоту, спросил угревшийся у печки Ривейрас.

– Лыжня характерная, – повышая голос так, чтобы его мог слышать некто, не присутствующий в комнате, ухмыляясь, начал капитан. – Проложена недавно, не более часа назад. След четкий, края не обвалились. Снежный отвал в сторону дома, а не от него, как должно быть, в случае, если бы “младшак” ушел на дальний балаган. И, что характерно, полное отсутствие собачьих следов. Так что, когда здесь был лесник со своей собакой, одному Богу известно, но сегодня его тут точно не было, собачья конура наполовину снегом засыпана. Нас с тобой приволокли в своеобразный отстойник: понравимся, будет встреча, нет, можем ждать здесь до посинения. Я прав? – Куда-то в пространство крикнул он.

Раздался негромкий скрип, какой обычно бывает у ворота старого деревенского колодца, и часть стены, примыкавшая к печке, отошла в сторону. В проеме показалась глумливо ухмыляющаяся физиономия майора Валерия Пластуна.

– Нет, ну так не интересно, – обижено произнес он. – Следопыт чертов, всю игру поломал. – Пригнувшись, чтобы не зацепить головой балку, перекрывавшую вход в потай, Валерий, делано кряхтя, вылез в избу и довольно расправил свои широченные плечи. – Ну, привет, Михайло. Какими судьбами?

– А какими судьбами мы вообще движемся по миру, – хмыкнул Войтовский.

– Понятно, – кивнул Пластун, – значит, по делу. – Он перевел взгляд на стоявшего возле печи Владимира. – Это тоже из наших?

– Угу, – кивнул Михаил. – Последнее пополнение. Знакомься – старший лейтенант Владимир Ривейрас. – За этими словами последовало крепкое рукопожатие и долгое, неспешное чаепитие под неторопливую беседу.

– Вот оно, значит, как, – хмуро кивнул Пластун, дослушав до конца повествование Войтовского о возможной ядерной угрозе и цели их приезда, вытекающей из этой самой угрозы. – Вот оно, значит, как, – медленно повторил он, отхлебывая темный, пахнущий хвоей отвар из эмалированной кружки с ручкой, обмотанной для удобства капроновым шнуром. – Цели ясны, задачи определены. Обеспечить вас снарягой – это раз, сопроводить на ту сторону – это два, помочь в проведении операции – три, и обратно, в Москву – четыре. Я ничего не перепутал?

– Все верно. – Кивнул Войтовский.

– Ну, вот и славно, – широко улыбнулся Пластун. – Значит, сейчас на печку спать, а с утра приступаем к работе.

Тихий хлопок едва ли был слышен в салоне несущейся по трассе “Волги”. А в следующую секунду его сменил звук лопнувшей шины и судорожный визг тормозов. Белая “Волга” остановилась у обочины дороги, поскольку езда на трех колесах не соответствует статусу уважаемого человека, да и просто вредна для здоровья, особенно в горах.

Вчера вечером майор Пластун, ознакомившись с поставленной перед его коллегами задачей, задумчиво почесал голову, и после некоторой паузы изрек:

– Ну, в Грозный, понятное дело, соваться не стоит, нас там никак не ждали, а сдуру можно и член сломать. Воспользуемся-ка лучше “цыганской почтой”.

– Чем? – спросил Войтовский.

– Есть у меня на примете один забавный крендель, – начал Валера. – Не знаю уж, кто он такой, и какую должность занимает в Ичкерии, но, судя по тому, что ездит на “Волге”, не самую маленькую. Так вот, этот самый орел регулярно, как намаз, два раза в неделю ездит в сопровождении одного только водителя в сторону границы, а там, в лесочке, некто в штатском, но, судя по повадкам, в чинах, передает ему кейс, после чего высокие договаривающиеся стороны, еще минут пять поговорив, расстаются, довольные друг другом.