Текст книги "Дивед (СИ)"
Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)
Соавторы: Александр Прибылов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)
Вот у воина впереди спата застряла в чужом щите – вотадин провернул его, хрупкий клинок из местного фосфористого железа хрустнул, но враг открылся – и августа метнула в прозор между щитами обычный болт для баллисты. Места для замаха не было, ни убить, ни толком ранить короткая стрелка не могла – зато заставила врага отшатнуться. Воин впереди дёрнул с пояса кинжал.
Щиты трещали, но центурия шла вперёд – с мечами, пьющими кровь, каждый шаг означал взятую жизнь. Солнце стояло ещё невысоко, зато заглядывало кередигионцам в глаза, заставляло щуриться. Не раз потерянного врагом мгновения хватало, чтобы спата легионера нашла цель.
Августа отшагнула назад. Громко сказала:
– Мне нужно видеть поле!
Это был скорей повод не путаться у солдат под ногами, но звучало это командой и требованием.
Эйлет кивнула. Оглянулась. Коротко смерила взглядом телохранительниц подруги. Не то, хилые! Зато её рука цапнула за балахон с крестом ближайшего депотата, что не был занят раненым. Ткнула в одного из музыкантов с тубой и одного горниста, тех, что покрепче.
– Ты и ты, – сказала. – Бросайте трубы. Поднимем августу!
Подставила Августине свой щит.
– Лезь. – Эйлет впилась пальцами в край щита, готовясь принять вес. Готовясь поднять августу над кровавой сумятицей боя. Готовясь внести этот миг в летописи.
Потому что именно сейчас, наконец, завершался растянувшийся на годы цикл коронации полноправной правительницы империи. Назначение отцом соправительницей, признание Сената, миропомазание – это было совершено над Августиной ещё в Константинополе, и никем не отменено. Сенат некогда официально отверг её мать – но не Августину. На деле – потому, что она тогда была слишком маленькой, но формально во власти Августине отказано не было, а умолчание работает в обе стороны.
Здесь, в Диведе, она получила аккламацию – одобрение народа и войска, и благословлённый церковью меч, знак власти и защиты даже более древний, чем царский венец.
Сегодня и сейчас совершается последняя часть церемонии провозглашения правящего императора.
Поднятие победоносным войском на щит.
В победе Эйлет теперь не сомневалась.
* * *
Юстин в который раз пообещал себе заказать шлем с козырьком, как у августы. Стрел он не боялся – а точней, не имел права показать, что опасается получить очередной шрам, который уже не залечится – но сейчас его маленький конный клубок выходил к полю главного боя с северо-востока, и светило время от времени слепило его на левый глаз.
В остальном же всё было хорошо, даже отлично. Враги лезли в карагон, отчего Юстину было ни горячо, ни холодно – главное, что все повёрнуты к нему спиной. Это явно сработала какая-то полководческая хитрость – заставить противника карабкаться на возы, когда его бьют с боков. С одной стороны от карагона мельтешил значок ополчения – всего один, но он двигался вперёд, значит, всё было неплохо. С другого фланга пёрли регулярные центурии – причём обе. Их значки – подвеска из серебряных фалер и «лохматое солнце» – стояли уверенно. Баллистарии попросту счищали копейщиков северян со строя товарищей, как ракушки с днища обросшей лодки! Легионеры понемногу заворачивали фланг, и было видно, что здесь тоже всё оборачивается в пользу диведцев.
Правильно оборачивалось, только медленно.
Над регулярными центуриями колыхался императорский лабарум. Под ним сама Августина, вознесённая над строем, отмахивалась от редких стрел щитом, точно лошадь от августовских оводов.
Вот она заметила свою конницу, своих букеллариев. Докричаться нельзя, далеко, и пальцы не разглядеть – и ей пришлось отбросить щит и семафорить руками.
Зато всё сразу стало понятно, да и работёнку она подкинула весёлую и по силам.
Часть вотадинов забегает в карагон через вход. Маленький конный отряд никак не может им это воспретить – зато с тем, чтобы как следует наподдать в спину и погнать дальше, покалывая копьями в зад – справится отлично!
– Так, – сказал Юстин. – Сейчас мы им всем покажем, как обзываться «скотокрадами»! Мы благородные рейдеры, конная центурия святого Луки, императорские букелларии – и сегодня именно мы наносим решающий удар!
Его ребята, по правде, стосковались за годы угона коров по высокому – так вот им немного трескучей военной риторики. Теперь – к делу.
– Глядите туда! – Юстин ткнул рукой туда, куда показывала и императрица. – Видите, лезут в крепость, будто их вышвырнули из таверны и они хотят продолжить драку? Строй развалился, порядка никакого. Уже проиграли, только пока этого не поняли. Так покажем им это! Ударим им в спину – и пусть бегут, не останавливаясь!
Конница, на ходу разворачиваясь из «клубка» в лаву, начинала неторопливый разгон.
* * *
Анна филиа Иоаннис проклинала свой балахон с крестом – у неё за спиной раненые, и ходящие за ними женщины, и депотаты, у которых из оружия только посохи – а в милость ворвавшихся в карагон врагов она не верила ни капли. Северяне и так, в обычное время, любили играть в «разделяй и властвуй», оставляя в живых, а то и отпуская без выкупа пленённых деметов, в то время как десси ждала смерть или, в лучшем случае, продажа в рабство за море, и хорошо, если в Гибернию – не все ирландцы друзья диведским десси, но выкупить пленников обычно можно. Увы, есть ещё земли фризов, франков, готов, ломбардов, да и в римских владениях в Африке или Италии поди найди невезучего сородича!
Хотя бывало, и находили, и возвращали. Дочь одного из предыдущих королей, помнится, вернул лично епископ Утики, не поленившись совершить далёкое и опасное плавание через океан.
А теперь у Анны даже любимого копья нет, а к ней и к полотняным навесам лазарета бегут наперегонки, выпучив глаза, северяне.
Пальцы сжали посох.
Хороший, с залитыми свинцом оконечностями – но это не колесничное копьё.
Анна шагнула вперёд, готовясь, если не защитить себя и пациентов, так прихватить с собой хоть кого-то из нападающих, когда вотадин выронил копьё и рухнул перед ней на колени с воплем:
– Милосердия! Во имя Христа, милосердия!
Она едва успела остановить удар. Оглянулась в недоумении – и увидела, как через северный вход в укрепление врывается конница. Единственная, какая осталась на этом бранном поле – славный отряд святого Луки. Они привычно, точно правя угнанным стадом, направляли бег чужой пехоты, причём не столько рубили и кололи, сколько подгоняли и запугивали.
К лазарету подскакал на своём невысоком коньке, какие лучше всего годятся для рейдов в холмах, Юстин. Весело осклабился.
– А я к тебе, благородная Анна, с подарком! Этот вот, видишь ли, решил повоевать и подрезать одного из моих ребят… Так что я вот, привёз. Согласно традиции.
Он положил к ногам целительницы, воительницы и просто волшебницы отрубленную голову с застывшей на лице гримасой боли и ужаса. Уже третий такой «подарок» за два дня. Кажется, будто армия и ополчение Диведа превратились в ручных хорьков, которые таскают задушенных крыс… не хозяйке, правда, а её ученице.
Анна стояла, посох в руках подрагивал от нерастраченной ярости, на губы сама собой вылезла улыбка, хотя за поддержание «традиции» она была готова этого Юстина отходить посохом… только другим, без свинца.
Сказала она другое.
– Разоружай этих, и гони сюда. Присмотрим, чтобы не баловали. А у тебя на сегодня ещё много работы. Ловить тебе беглецов, не переловить…
Когда на тысячное войско приходится только пять десятков конных, работы у них, и верно, непочатый край, и после победы она только начинается.
Юстин весело гикнул и повёл своих ребят заниматься хлопотами победителей.
Глава 20
ОТВЕТ
Ты падала и восставала,
Ты по дороге столбовой
Бродила с нищенской клюкой
Иль меч тяжёлый подымала
И шла на заповедный бой.
Теперь ты перешла рубеж, –
К былому нет возврата ныне.
Ты гулкий кинула мятеж –
Как гром – на царские твердыни.
Эдуард Багрицкий
После боя небо казалось необъятным, словно Господь отворил его для душ, павших за други своя. Августина нисколько не сомневалась, что и на той стороне было немало людей, достойных такого распахнутого неба, и их число прибавлялось с каждой минутой.
По полю боя бродили злющие ополченцы. Те, кто не сумел выполнить манёвр. Те, кого гнали и рубили в спину – и кто потом, под последним устоявшим значком и с начальником карагона во главе, сами били и рубили в неприкрытый бок и в спину не ожидавших контратаки врагов. Они понесли потери, самые тяжёлые в этом бою, и именно их отправили собирать трофеи и помогать депотатам искать выживших.
Только как удержаться от кровной мести за родичей и просто за товарищей, тех, кто ещё утроим стоял в одном строю, балагурил, мечтал о будущем… да просто дышал? Чей щит уже никогда не прикроет твой бок и спину?
Раненым врагам оставалось гадать – что спасёт их от удара листовидного кинжала дешёвой моридунской штамповки, походного тесака или топорика, а то и булавы? Мольба о христианском милосердии? Напоминание о переменчивости воинской судьбы? Жадность, подогретая обещанием выкупа?
Ополченцы обычно не слушали слов тех, за чьим оружием и кошелями они пришли. За кровь родича следовало брать кровь, не деньги – не то, глядишь, предложат семье выставлять в ополчение жену или дочь, потому как мужчин-то в ней нет. Так что мольбы и посулы слушали разве те, кто успел обагрить клинок, в бою или после – неважно.
Увы, отправить собирать трофеи было больше некого. В неполной миле к северу красовался невзятый ещё вражеский лагерь, и регулярные центурии не смели ломать строй. Слишком многие вотадины сумели спрятаться за невысоким валом, а насколько быстро меняет военное счастье удачная вылазка осаждённых, диведцы видели только что. Здравый смысл подкрепляла чеканная максима из «Стратегикона»: «После победы – всё дело в порядке» и память великого Ираклия, который всегда преследовал противника до полного рассеяния, но никогда – очертя голову. Время для захвата неприятельского лагеря ещё придёт – когда тяжёлая пехота отдохнёт хотя бы немного, когда из тыла пригонят обратно лошадей, и многочисленная конница лишит врага всякой надежды на снабжение и помощь, когда баллистарии соберут уцелевшие станки. Тут сидельцам в лагере и покажут, что такое постоянный безответный обстрел – сперва так, по площади, потом по палаткам и скоплениям людей.
Сама же Августина могла навесом выбивать живые мишени – и сама удивлялась что засевшему в голове баллистическому чутью, что простувшемуся кровожадному азарту.
Когда же вотадины в лагере проникнутся безнадёжностью – можно будет предложить им жизнь. Сперва всерьёз, как честное обещание плена и освобождения за выкуп. Потом – поддельно, изобразив ошибку и создав ложную надежду на прорыв, чтобы перебить их в поле.
Если не поможет ни то, ни то, значит, будет скучная, но недолгая и без потерь, осада крепости, которая не может отстреливаться. Луки и примитивные арбалеты сильно уступают в дальности баллистам, даже ручным.
Потому центурии стояли – два невзрачных прямоугольника из усталых людей. Выглядели они не грозно и непарадно. Солнышко, наконец, разгулялось, и легионерам пришлось прикрыть блестящее железо плащами – кому охота запечься в собственном поту, точно каплуну во фруктовом соусе? Именно на такой случай хитрые римские магистры милитум, префекты да трибуны и оставили за собой право носить именно белые плащи, оставив прочим чинам оттенки, которые хуже отражают солнечный жар.
Больше всего везло тем вотадинам, кого подбирали депотаты или собирали рейдеры Юстина. Это, вообще-то, было не их дело, но до чего же им не хотелось упускать хороший выкуп! Один удар плохонького штампованного кинжальчика, красная цена которому – полдесятка свинцовых денариев с орлиной головой и тремя колосьями, и ополченец отправляет на тот свет человека, способного заплатить за себя золотом! Или, чаще, скотом, по известному соотношению: два золотых за корову.
Всё-таки в холмах, в городах и среди пограничных налётчиков понятие чести толковали неодинаково. Ни для ополчения, ни для регулярных центурий добыча не была самоцелью. Одни защищали себя и свои семьи, и щадить тех, кто подвергал их угрозе, настроены не были. Другие служили за доход от поместья, жалование – скромное, но приятное, награды и раздачи – щедрые, но нечастые. Для них выкуп с пленников был очень приятным, но всё-таки побочным заработком.
Приграничные налётчики привыкли с добычи жить.
Больше того, им уже нашептали про обычай императора Ираклия раздавать свою долю войскам – половину всем понемногу, половину отличившимся.
Отряд святого Луки числил себя среди отличившихся. Они помнили – когда Юстин, склонив голову в искреннем подчинении и настолько же притворном покаянии, признал перед августой свою вину в нарушении диспозиции, та, вздохнув, провозгласила совершенно дикий для римского правосудия принцип:
– Победителей не судят.
Да от этой фразы, верно, перевернулись урны с прахом классических римских юристов, зато собственное маленькое войско начало смотреть на августу с обожанием. Это было разом и прощение, и признание заслуг, так что всякого зажиточно выглядевшего пленника новоиспечённые императорские букелларии воспринимали как пополнение собственной мошны.
* * *
Один из пленников, вытряхнутый из украшенной кольчуги и поножей, пришёл в себя в месте, которое отвели в карагоне для легкораненых пленных. Его, бессознательного, честно привезли ребята Юстина, после чего Анна констатировала контузию и велела сложить к несрочным. Пленник надеялся остаться неузнанным, но, на его беду, раненых обходил с утешением епископ Теодор.
Присел рядом на траву, не жалея скромного своего одеяния, спросил:
– Ну и стоило ли оно того, сын мой?
Артуис пожал плечами.
– Без портов, без городов, без железа в горах… Моё королевство должно было или подчиниться тому же Гвинеду, или попробовать добыть то, без чего может быть только нищей провинцией. Знаешь, что мне нужно было, по самому скромному счёту? Горное оборудование. То, что есть в наших шахтах, одряхлело, ломается, а новое сделать некому. А руды, что можно было добыть по-прадедовски, копанками, прадеды и выбрали.
– Сломать у соседа забор, чтобы починить свой?
– Когда в округе нет леса, – сказал Артуис, – и не такое случается.
Теодор вздохнул.
«И не такое случается» – местная, крестьянская поговорка. Потомок гордых северян, злой и образованный захватчик, вжился и врос в эту землю. Теперь, без брони и оружия, он и напоминал крестьянина, в голодный год пошедшего разбойничать.
«Прости, меня, Господи, но мне детей кормить нечем!» – и в неповинного ни в чём проезжего из кустов летит стрела.
В краях, в которых помнят годы без лета, когда не вызревал даже овёс, таким удивить некого.
Как некого и разжалобить.
Артуис сидел, положив на колени натруженные руки – да, с мозолями от меча и пера, а не плуга или молота, но руки того, кто честно нёс крест своего сословия, а не прожигал жизнь в наслаждениях. Наконец, король вздохнул.
– Независимо от того, что ОНА со мной сделает, и кто она есть на деле, я теперь буду признавать её истинной августой и дочерью Ираклия Великого, – сказал он. – Такой проиграть не стыдно: били же соседей франкские королевы-матери? И да, преосвященный Теодор – похоже, меня она оглоушила лично. По крайней мере, стреляла по той части линии, где был я.
Теодор кивнул.
– Скорее всего. Судя по тому, как твои люди бросились мстить за тебя, они тебя любят. Августа это использовала, чтобы заставить их сломать строй. Чтобы те, кто должен был прикрывать линии спину на случай обхода или засады, тоже бросились в беспорядочную свалку. Меня, по правде говоря, беспокоит её способность использовать против людей не их пороки, а самые светлые стороны. Страшный это дар – превращать верность в слабость, честь в ловушку.
– Византийка, – пожал плечами Артуис.
Он, как и многие, использовал старинное название города, который позже стал Новым Римом, Константинополем, столицей мира. Новым Вавилоном, блудницей, сидящей на Звере, пускай и крещёной.
– Скорее нет, чем да, – заметил Теодор. – Она и жила-то там… Ну, года три. А так кочевала с отцом по бивакам, ну или в башне на острове томилась.
– Мне хватило, – заметил Артуис. – Теодор, скажи, что с моим сыном?
– Отступил в лагерь. Знамя там, по крайней мере, его. Потому наши берегутся и держат строй… Ты, сын мой, что вообще собираешься делать дальше?
– Ничего, – сказал Артуис. – Я в плену, а пленники переговоров не ведут. Надеюсь, сын прорвётся.
Теодор покачал головой. Он разбирался в военном деле достаточно, чтобы понимать – здесь и сейчас для Кередигиона всё кончено. Можно поднять всех, кто обязан или желает служить, спрятаться за стены старых римских фортов и старинных укреплений на холмах, вести войну засад в лесах и горах. Только это будет возможно, если диведская армия сейчас не двинется вперёд. А она двинется, сминая любое возможное сопротивление, не позволяя собраться войскам, да ещё и призывая деметские кланы восстать и перестать быть людьми второго сорта, униженной податной массой.
С повозок за пленными присматривали бывшие возницы, а теперь – охранники временного укрепления. Рядом ходил взад-вперёд легионер с перевязанной рукой – у Августины людей было негусто, и легкораненые помогали со службой попроще. Невдалеке депотаты кого-то перевязывали. Кто-то стонал. Кто-то ругался сквозь зубы.
Тень от повозок укрывала их обоих от зноя – ещё один кусочек продуманной заботы даже о пленном враге. Тень лежала ровными четырёхугольниками, точно и её разметил механик с мензулой и рейками. Епископ задумался: это, всё-таки, форма милосердия или просто точное следование инструкциям Маврикия и Ираклия по разбиению лазарета?
* * *
Совсем неподалёку, без всякой тени, на сочной июльской траве – она отчаянно пачкалась соком, но это никого не беспокоило – сидели несколько усталых воинов, обсуждали, что делать завтра. Устроились в кружок, не по чинам. Как бы римляне ни любили порядок и чинопочитание, война перемешивает чины и сословия, как повар – суп.
Разве говорили, по традиции, от младших к старшим. Картина выходила радужной и одновременно совершенно неприемлемой. Четверть армии как корова языком слизала. Анна клялась вернуть в строй половину. Со временем. Когда выздоровеют. Для этой эпохи – невероятно много, ещё одно подтверждение, что ученица императрицы – настоящая волшебница без всяких оговорок. Даже если волшебство – это знание, где нужно нажать, чтобы кровь не текла.
Такова была цена небольшой ошибки. Августина знала, что дружина обязана мстить за павшего вождя, потому и била не насмерть. Она хотела, чтобы комитатские Артуиса выносили, спасали, охраняли – и перестали участвовать в сражении. Это должно было ослабить и деморализовать линию, притормозить её. Тогда ополчение бы не побежало, а отошло за укрепления, и бой сложился бы совсем по-другому. Увы, вотадины то ли сочли Артуиса убитым, то ли решили, что лучшая помощь раненому вождю – сломать врага побыстрей… Это должен был показать опрос пленных. Пока важно было то, что просчитывать своих нынешних противников у Августины пока не получалось, и это было очень плохо. Припомнилось, что епископ Теодор в ночь перед боем обещал разговор о норове местных королей… да и людей вообще, но с ним сначала ругались, потом запускали огонёк, потом нашлись другие дела. В бою – обернулось кровью.
Теперь приходилось вспоминать Сунь-Цзы, о том, что, если знать себя и не знать противника, проиграешь половину сражений. Пришёл на память и Пирр Эпирский с его тяжёлыми победами над римлянами и не менее тяжёлыми словами, и снова Сунь-Цзы – что лучше всего победить, не сражаясь. Припомнился и отец, который в кампаниях против персов временами достигал уровня истинно совершенномудрого полководца. Большинство посланных против него персидских армий он ухитрялся уничтожить без регулярного боя. Почему он так не мог с арабами? Именно потому, что персов знал, а новых арабов-мусульман – нет.
Персов он изводил в основном преследованием, а ещё больше – попросту не давая собраться вместе, разгоняя гарнизоны и отдельные части. Врага нужно было преследовать. Тот, кто не развивает успех – отдаёт его врагу. Тот, кто не поддерживает товарища – получает удар сбоку.
Августине нужно не дать Кередигиону оправиться от поражения, ослабить врага.
Августине нужно поддержать основные силы, потому что победа двух центурий и ополчения над сильной ауксилией из федератов – это, конечно, славно, но мало что меняет в схватке основных армий.
Нужно торопиться, но поспешать-то и нечем.
Ополчение понесло потери, размотано и дезорганизовано. Сейчас оно держится на злости – и то годно только собирать трофеи.
Центурия, которая стояла и отбивалась тонкими лёгкими копьями и мечами от тяжёлых копий – тоже устала. Легионеры ещё могут, если нужно, ещё идти или сражаться, но недолго.
Баллистарии, благо ездящие, могут чуть больше, но тоже вымотаны.
Букелларии нахватали столько пленных и добычи, что сами себе не верят. Они, на кураже, день-другой продержатся в сёдлах, но ждут делёжки.
Армия заслужила днёвку, осада лагеря кередигионцев не будет простой и быстрой – понимали все. Нужно разделить добычу, но сначала отобрать среди трофеев доспехи для букеллариев, реорганизовать ополовиненное ополчение, собрать и починить треноги баллист, поблагодарить Бога молебном, предать земле павших и привести к причастию живых – чтобы знали, что греха на них более нет.
Это требовало времени.
Времени не было.
Совсем.
– Всё решается не здесь, а на востоке, – напомнила Августина очевидное-позабытое. – Но то, что происходит здесь, влияет на восток. Нам нужно поддержать Клотена. Увы, нечем. Баллистарии и линейные центурии нужны для осады лагеря. Потом – нужен бросок на север, хотя бы вот до Бремии. Только тогда про наш бой можно будет сказать не «отбились», а «победили». Кроме того, это сорвёт сбор ополчения хотя бы в самом южном паге Кередигиона. Больше того! Большинство населения там наши, деметы. Значит, можно поднять хоть кого-то. Общая речь, общие чтимые святые, старое братство, общая традиция. Добрая плата и грабёж вотадинских поместий, в конце концов. Ну и в победоносное войско люди всегда охотней идут, чем в разбитое.
Августа обводила взглядом свой маленький штаб, с которым успела сработаться. Григорий Макдара, опытный, надёжный, давно переросший должность центуриона. Эмилий Лусий, храбрый, думающий, инициативный. Вполне достоин места на центурионской лесенке. Такие люди и придавали армиям Рима времён расцвета империи их неповторимый характер. Анна Иоанновна – великая и ужасная, ученица, у которой стоит поучиться. Гарет и Вендубар, хребет её личной центурии, стойкие и надёжные. Эйлет, которая, кажется, умеет всё, как и положено имперскому агенту. Янто, осторожный и находчивый. Юстин, который делает по-своему, но правильно, и обсуждает не каждый приказ.
Было странно понимать, что самых давних подруг из этой компании она знает не больше месяца, а самых недавних знакомцев – два-три дня.
Сейчас она им верит и готова доверить спину. Даже Юстину. Особенно Юстину – бывший холмовой разбойник теперь начальник её букеллариев, её собственного конвоя.
И она, конечно, будет прислушиваться к их советам.
– На тамошних деметов я бы особо не рассчитывал, – заметил Янто, сам демет. – Отвыкли драться за себя.
– Им за это двести лет зубы в глотку вбивали, – заметил Юстин. – Теперь они просто крестьяне – кроме жрущей с рук у вотадинов клановой старшины и тех, кто подался в порубежники. Вот эти и набегут, причём со всех границ, да и не только из Кередигиона. Очень многих не жди, августа. Нас никогда не было много. Столько, сколько может кормиться налётами, да так, чтобы никого не разорить и не вызвать лишнего беспокойства у королей… Лучшие, опять же, уже здесь.
– Сколько? – спросила Августина.
– Сотни две, и будут они малость похуже моих седоусых мальчишек, но по большей части народец годный. Будут лить тебе в уши всё, что они думают, ты желаешь услышать: про общих святых, кровь, историю, римские обычаи… Но на деле они явятся потому, что им будет нестерпимо видеть, как хорошую добычу берут другие. И тебе придётся править ими не кнутом и пряником, а петлёй и кошелём золота.
Августина кивнула. Уточнила.
– Не мне. Тебе, Макдара. Принимай командование этой маленькой армией. У нас нет резервов и свободных войск для помощи Защитнику на востоке – зато есть я сама. Лабарум над войсками и полусотня охраны – немного, но уж что есть. Смотрите…
Она расстелила на траве схему дорог. Если южнее Красного Города свернуть с Домициановой Золотой на Фронтинову Горную, можно быстро выйти во владения будущего тестя Защитника. Небольшой отряд, верхами, с припасами на вьюках…
Для Августины дело привычное: так, собственно, и ходила армия её отца. Так и она сама последний месяц странствовала по землям Диведа. Рейдеры тоже непривычны к телегам, а вот гонять вьючных животных, особенно угнанных…
– Если я выйду завтра, – сказала Августина, – через двое суток лабарум взовьётся над соединённым войском Диведа и Брихейниога. Настроение у наших прибавится, а у врагов станет паршивое…
– А как же мы? – спросил Гарет.
– А вы нужны чтобы взять лагерь вотадинов, а потом и Бремию.
– Не бойтесь за вечную, – сказал Юстин. – Мы за неё теперь глотки зубами рвать будем. И потому, что присягнули, и потому, что деньги взяли, и потому, что второго такого случая ни у кого из моих ребят не будет.
Помолчали.
– Не пойдёт, – сказал, наконец, Макдара. – Ты не должна принести только знамя. С той стороны не трусы, этого не хватит. Нужно обязательно показать врагу, что поменялся не только штандарт над рядами. Ничего лучше баллистариев я для этого не вижу. Они отличаются от всего, что там есть с обеих сторон. Неважно даже, насколько они будут опасны для врага – главное, что их появление создаст разницу, которую невозможно не заметить.
Гарет кивнул.
– Всё так. Кроме того, мы твоя центурия. Мы понимаем, что ты не можешь изображать простого центуриона, когда нужна вечная августа. Но мы, как ни крути, твои. Такой же знак присутствия, как и лабарум.
– Дать перед выступлением днёвку необходимо, – заметила Анна. – Люди не железные. Даже если кажутся такими.
– Добычу тоже нужно поделить, – заметил Юстин. – И грехи отпустить. Знаешь, быстро скакать по малознакомой дороге, рискуя нарваться на засаду чуток спокойней, когда знаешь, что случись чего, попадёшь в рай, а не отправишься на простирку в чистилище.
– Нет никакого чистилища, – твёрдо сказала Августина. – Ад и рай. Туда или сюда. Или – или.
Штаб удивлённо поднял на её глаза.
– Или – или, – повторила императрица и улыбнулась. Словно вспомнила что-то приятное, но полузабытое, вроде читанной годы назад книги.
Тогда все вспомнили. Почти все, Анне пришлось шёпотом объяснить Макдаре и Лусию, что к чему. Юстин только пожал плечами. Он-то собрал слухи о вечной, прежде чем идти к ней на службу. Один из них только что подтвердился.
Августина – умирала. Её вернули обратно. Она – знает. И, судя по мечтательной улыбке, пребывала она не в аду.
Поодаль раздавалось ржание лошадей. Коноводы возвращали транспорт спешивавшейся для боя коннице и ездящей пехоте.
* * *
Вот с чем Августина не ожидала заминки, так это с отпущением и причастием. Поймала епископа у развёрнутого походного алтаря, перекрестилась перед суровым ликом Спасителя. Начала было обсуждать практические вопросы – и от слов епископа точно с размаха на стену налетела.
– Общего причастия не будет, – коротко сказал он.
Тут и увидел – глаза-прицелы, прижатые к голове уши, сжатые добела губы. Сообразил: за своих людей августа готова на всё. А свои у неё, теперь, всё небольшое войско.
– Павших похороним, – сообщил Теодор, – отходящих исповедуем. А тех, кто цел – к причастию допустить не должно до покаяния и духовного очищения. Святитель Василий Великий советует трёхлетнее воздержание от святых тайн.
Августина вздохнула. Она могла сослаться на Аврелия Августина – в его трудах можно найти ответ на любой вопрос. С епископом Иппонским она была очень, очень во многом не согласна – но без поддержки его авторитетом ушастой и глазастой римской августе было вообще никак. Ни убедить, ни выжить, ни за человека сойти. И всё-таки она попыталась ответить сама, не закрываясь привычным уже щитом сочинения «О граде Божием».
– Святитель жил в совсем иные времена. Слова эти, сколько помню, он произнёс до того, как готы перешли дунайскую границу. Тогда хотя бы внутри империи был мир. Тогда не нужно было, очертя голову, спешить с одной войны на другую, из битвы – в битву. И то, заметь, он всего лишь дал совет, не предписание. Даже тогда соблюсти получалось не всегда.
Теодор чуть склонил голову – не согласно, упрямо.
– Хочешь, чтобы твои солдаты брали тело Христово, не вычистив человеческой крови из-под ногтей?
Августина посмотрела на свои пальцы – в том числе на тёмную каёмку под коротко остриженными ногтями.
– Ерунда какая-то, – пробормотала она, – я в рукопашной-то не была.
– Кровь или грязь, неважно, – сказал епископ. – Важно состояние души. У вас души – нет, не грязные. Раненые.
– И мы, раненые, снова идём в бой. Исцелиться полностью мы не успеваем, но ты отказываешь в перевязке. Зря…
Она уже почти рычала – и почти пела.
– Мои люди не за добычей пошли и не за славой. Как сказано апостолом, довольствуются жалованием своим, и явились на скорбные поля дабы убивать убийства и жертвовать собой за спасение братий. Даже бывшие скотокрады, презрев приказ, резались с англами грудь в грудь, как на суде Божьем. Кто умер – достойны венцов мучеников, кто жив – готовы к ним, потому что ничего ещё не окончилось, и я после днёвки поведу сотню на тысячи, потому что если Бог похощет, то и один погонит тысячу!
После чего выдохнула, помотала головой и добавила:
– Потому будет восхваление Бога и благодарность ему за дарованную победу, и причастие всех живых – и тех, кто уже пролил кровь, и тех, кто только готовится.
Теодор покачал головой.
– Ты говоришь словами своего отца, но тот сражался с врагами веры, а северяне – такие же братья во Христе.
– Ты называешь братьями во Христе тех, кто явился опустошить наши города, растлить дев? Тех, кто напал на тело внешней церкви – на последнюю имперскую землю на этом острове? Но ведь именно империя есть препятствие пришествию Антихриста! Как же можно сравнивать тех, кто встал за величие римлян, чуждое порабощению, с людьми беззакония?
Теодор прокашлялся. Он был ирландец, и никогда толком не понимал, зачем нужна Империя, пусть и читал послания апостола Павла. Собственно, этого и многие греки не понимали – вплоть до императорских секретарей.
