Текст книги "Дивед (СИ)"
Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)
Соавторы: Александр Прибылов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)
Тогда ей не дали доспать полуденную норму. Считая по-римски, с восхода, это случилось около семи часов назад.
Час выторговал командир форта.
Час вотадины потратили на личную месть командира. Другой причины заниматься небольшим домом-крепостью имперского ветерана у них не было, если исключить желание награбить немного средиземноморских диковинок. Судя по дыму над местом дома-замка – с диковинками не задалось.
После этого – бросили небольшие отряды на грабёж поместий и деревень, действуя быстро, но осторожно. Одоспешенные всадники с коней не сходили, в сами селения не заглядывали, добычу не тащили и пленников не вязали. Для грязной работы были слуги и оруженосцы. Тяжёлая конница комитата обеспечивала грабителям безопасность – а потому разделилась на довольно большие группы. Селений в округе немало, так что выглядело это сразу и грозно, и жалко. Августина удивлялась одному – куда подевалась вся та клановая конница, что она видела возле форта? Вот если бы под прикрытием комитата грабежом занимались многочисленные и опытные налётчики – картина была бы совсем иной. А так рейдовый отряд к вечеру не без труда нафуражировал себе достаточно волов, свиней и кур, чтобы не заботиться о пропитании в ближайшие дни и принялся обустраивать лагерь.
За три часа, остававшихся до заката, они уже не успевали возвести укрепления – только поставить палатки и наспех приготовить ужин.
Сейчас августа распласталась в порыжевшей от лучей закатного солнца траве и прикрылась яркостью заходящего диска – кто из вражеских наблюдателей и мазнёт взглядом по плоской вершине Холма Пещер, то сразу отведёт глаза. Хорошая позиция!
Внизу, на обратном склоне, ждала охрана – трое кавалеристов дорожной охраны. Какие у них были глаза, когда они поняли, что то ли римская императрица, то ли богиня войны, собирается проползти к удобной наблюдательной позиции, словно ящерка!
Даже пытались отговорить.
Даже нашли плащ поплоше, который она приняла с благодарностью – некрашеная шерсть неприметней, чем центурионский багрянец.
Зато теперь – она была напротив вражеского лагеря, незамеченная, и могла не просто рассматривать и следить, но и слушать людской говор, а что не разберёт – читать по губам.
Было жалко, что такую хорошую позицию придётся скоро поменять, но перед глазами стояли ровные греческие буквы наставления по боевому сопровождению. Она помнила его памятью из будущего, но тогда – читала перевод, а страницы с оригинальным текстом просто пролистала. Теперь она замечала разницу, а временами – хотелось посмеяться над ошибками переписчиков. Но требование менять наблюдателей было прописано твёрдо, в нескольких местах.
Себя Немайн решила сменить, когда закончатся сумерки – в полной темноте она лишь чуть меньше слепа, чем остальные. Тогда нужно будет отойти в убежище и отгрёзить за недобранное днём.
Сидам тоже нужно спать! А вот врагам – не стоит. Пусть у Августины слишком мало сил для того, чтобы разбить их ночной атакой – устроить им веселье вместо предутреннего сна она вполне в состоянии.
* * *
Один из всадников остался чуть пониже вершины – на случай, если вечную августу будут тут искать посланцы от наблюдателей за вражеским лагерем.
В убежище между тем шла подготовка к вылазке. Римский обычай: обязательно атаковать врага теми силами, что уже есть. Сразу, не дожидаясь подкреплений, но, конечно, выбрав верное место, время и цель.
Сейчас вот тоже никто не брался разгромить ополчением комитат, но идея Августины насчёт того, что надо бы испортить врагу ночёвку, была принята дружно, и даже вызвала в беженцах некоторое воодушевление.
Им пришлось бросить почти всё нажитое, и молиться, чтобы дома и хозяйства разграбили не слишком сильно. Не уничтожили шахты. Не пожгли посевы. Теперь людям оставалось только держаться власти в надежде на помощь – и, уж конечно, мстить.
Испортить ночёвку – не великий ущерб, но если можно это сделать почти без риска – отчего нет? Потому, вооружившись кирками и топорами, люди собирали в ближайших окрестностях любое топливо, какое есть. После оставалось его нагрузить на всех пригодных под вьюк лошадок, сложить на плоской вершине Холма Пещер побольше костров и примерно одновременно зажечь.
Стратагема была древней, как мир, ею, верно, в каменном веке пользовались. Много костров – подошёл большой отряд. Соваться ночью проверять – себе дороже, тем более, что ржание и лязг устраивающегося на ночлег войска можно изобразить тем, что есть под рукой. Рабочие лошади ржут неотличимо от боевых, топать, стучать и лязгать тоже найдётся, кому.
В итоге противник, даже если не слишком поверит в слишком уж очевидную хитрость, будет вынужден усилить стражу. Лагерь-то не укреплён! Придётся им всем дежурить в очередь, а спать вполглаза и не снимая брони.
Кроме этого, на стороне Немайн будут слухи.
Во-первых, о римской императрице, пришедшей на помощь Диведу: Второй Августов легион враги, допустим, заняли, а если с моря высадился, к примеру, Пятый Македонский? Или, что верней, добрая тагма берберской конницы?
Во-вторых, о крещёной богине, поступившей на службу Защитнику. Та самая Немайн, по легендам, пугала до смерти и наводила безумие – вот, море огней вокруг могут счесть началом колдовства. Стало жаль, что летающая волынка и люди, способные запустить эту примитивную ракету, остались в Моридуне. Да, всё, на что она способна – это несколько секунд, пока летит, издавать громкий и удивительно гнусный звук. В сочетании с ночной темнотой, неизвестностью и ожиданием враждебного колдовства – оказалась бы чудо, как к месту!
Увы, чего не было, того не было.
Сида только было собралась пристроиться немного погрезить, как её опять побеспокоили.
На сей раз, впрочем, новость была скорее хорошая.
И враги, и сама Немайн забыли, что река – это тоже дорога. А вот комендант Луэнцина – помнил, и, как только рейд противника миновал мост, отправил гонцов вниз по реке. Двое легионеров сплавились вниз на обычном плетёном куррахе, с которого обычно ловили речную форель, которой в Коти – таскать не перетаскать!
Воины заметили активность в убежище, пристали. Тут их и взяли в оборот, то есть потащили на доклад к Августине-Немайн, пока та совсем не заснула.
И это была только первая хорошая новость.
* * *
Второй хорошей новостью было то, что близ убежища между Коти и Аннелл к вечеру собралось немало барок, что шли с разными грузами в Луэнцин – и, наоборот, должны были забрать местный товар. Даже Аннелл, узенькая, что твой крепостной ров, всё-таки позволяла рыбачить с плетёнок-куррахов и перевозить не слишком тяжёлые грузы.
– Некоторые хотели плыть вниз, госпожа Августина. Мы их не отпустили, – тараторила одна из внучек Георгия Луэнцинского, та, что тёмненькая. Судя по прозвищу – Сиорилла, – не старшая, которая была готова пожертвовать собой, но устроить кровным врагам «кровавую свадьбу». – Что с ними дальше делать-то?
Сама сжимала натянутый лук. И стрел в колчане явно убавилось.
– Тебя во Христе-то как зовут? – спросила Августина-Немайн.
– Феоктиста. А сестёр – Феофания и Феофила.
– Мама была гречанка?
– Нет, берберка. Отец с ней в Карфагене познакомился.
А у них традиция женщин-правительниц и воительниц не слабей, чем у кельтов, и девиц воспитывают так, что ух. Во всяком случае дочь нынешнего экзарха Африки, который тоже женат на берберке, не в гинекее вышивает, а служит в гвардейской тагме катафрактариев.
Впрочем, время такое. Всё чаще в бой идут все, способные носить оружие.
Августина даже переделала-перевела песенку, что застряла в памяти из будущего:
– Спокойно жить, сестрица,
Враги нам не дадут.
Бросай шитьё и спицы,
Берись за добрый лук.
Феоктиста Луэнцинская улыбнулась и кивнула.
– Только вяжут-то одной спицей, – заметила она.
– Можно и двумя, – заметила Августина. – Точно знаю! Только не умею. Меня другому учили.
Феоктиста скосила глаза на необычную рукоять спаты на боку августы.
– Нас тоже, – сказала. – Дед учил тому, что сам знал. Феофания тоже хорошо стреляет. А Феофила – нет. Поэтому дедову спату мы отдали ей.
Свидетельством того, что она хорошо владеет своим оружием, была стрела, торчащая из глаза одной из барок.
Августина перегнулась над валом, изучая судёнышко – и другие, что вынужденно пришвартовались у невысокого земляного вала – единственной защиты укрепления-убежища со воды. Довольно солидная лодка, рассчитанная на работу кормовым веслом – и как рулём, и как движителем. Корма и нос загнуты высоко вверх, сзади – небольшая платформа, чтобы воднику было удобно стоять, не раскорячиваясь на круто изогнутом днище. Глаза нарисованы не в передней части борта, как велит средиземноморская традиция, а на вертикально загнутом форштевне.
Переходная форма то ли к позднейшим носовым фигурам, то ли к драконьим и змеиным пастям кораблей норманнской эпохи.
Между баркой и берегом продолжался спор: лодочник считал, что с ним обошлись не по-людски, начав стрелять. Кораблик, опять же, обидели. В глаз – это кому угодно обидно, даже если щербину от стрелы можно замазать и закрасить.
Фергал Апр аргументов не принял.
– Да, – сказал лодочнику, – поцарапать краску это нехорошо… А отворачивать от берега кто начал?
– Так вы же груз выбросите и заставите людей вывозить, – ответил тот.
– А ты против?
– А ты мою семью кормить будешь, когда меня хозяйка за утерю груза вышвырнет без платы за крайний рейс? На мою работу желающих полно. В Моридуне те, кто когда-то ходил по Хафрен или по рекам к востоку, пробавляются подённой работой, и место на корме хорошей барки не упустят.
– А кто у нас хозяйка? – поинтересовалась Августина.
Услышав ответ, захохотала.
Недоумевающему воднику ситуацию разъяснил Апр.
– Здесь она, почтенная Кларита Юлия. Спит. Если бы ты смылся, то подвёл бы хозяйку, а то и подверг бы риску…
Похожие разговоры происходили с экипажами других судов. Были и те, что побольше: ходили до Луэнцина, чуть не царапая лишённым киля днищем речную гальку. Были плетёные куррахи, у которых своего веса, считай, и нет – то до того хлипкие на вид, что в них садиться страшно. Главное – было их немало, и большинство оказались способны подняться по реке до форта даже ночью.
Выходило, что значительная часть гарнизона Луэнцина успевает затемно переправиться на юг без всякого риска, а часть горняков можно вернуть в форт. В обороне цитадели от ополченцев будет чуть больше толка, чем в полевом сражении, тем более, ночном.
От затеи с кострами Августина отказываться не спешила. Во-первых, врагу действительно не стоило давать провести ночь спокойно. Во-вторых, после того, как неприятель поутру убедится, что множество костров было всего лишь обманкой, он неизбежно расслабится и не будет принимать всерьёз новые костры, которые появятся на вторую ночь – назначением которых будет помощь в ориентации войскам, которые проведут ночное нападение.
Это означало, что «грёзить» сиде придётся в лодке. Пока гребцы поднимут лодку против течения до Луэнцина, она прихватит не меньше половины положенного, а ведь будет и обратная дорога!
Ещё ей пришлось будить Клариту Юлию.
Владелица пусть не пароходов, но очень нужных барок, лодок и куррахов, храбрая умница, которая и старые шахты осматривать полезла, и по опасным дорогам скакала в одиночку, чтобы побольше людей ушло от вражеского плена, даже во сне выглядела важной и занятой. Может, потому, что спала не раздеваясь, и не в кровати, а в кресле. И то – это было лучшее, что нашлось в единственном жилом доме в укреплении-убежище. Последние годы на район шахт набегов не было – форт, система предупреждения и летне-тренировочный лагерь Второго Августова в дневном переходе отбивали у приграничных разбойников желание ходить за Коти. Залезть-то было можно, и даже какую-то добычу сыскать тоже, вот вылезти с нею обратно – почти никак.
Теперь, даже в сравнительной безопасности, спасшиеся люди оказались почти на голой земле. Вспомнились рассказы о первом, до Артура, саксонском нашествии и жителях городов и вилл, бежавших в леса и холмы – при том, что для поддержания населения римской Британии требовалось римское же, развитое сельское хозяйство.
Европейские историки могут сколько угодно ссылаться на археологию и писать, что в брошенных городах не найдено следов геноцида. Население, которому позволили бежать, убивали не копья и топоры, убивали голод и холод. Римская Британия – население от трёх до семи миллионов человек по разным оценкам. Варваризированная – меньше миллиона, и многие из этого миллиона приплыли из-за Северного моря. Куда делать разница? А они её не замечают, и вместо того пытаются представить дело так, словно бритты как-то сами превратились в германцев-саксов, заодно уменьшившись в числе.
Что происходило на деле – Немайн могла видеть теперь, собственными глазами, пусть и в самом мягком варианте: катастрофы-то пока не случилось.
Спасибо тому, что наученные печальным опытом соседей диведцы поставили в убежище классическое римское зернохранилище – деревянный домик на сваях. Гладко оструганные ножки защищают от сырости – и от крыс, которые не могут по ним взобраться. Будут каша и хлеб, хотя ради простых ячменных лепёшек придётся покрутить жернова. В ближайшие дни голода можно не бояться.
От холода спасало лето.
* * *
Спасительнице многих и соратнице странной ушастой августы нашли чуть ли не единственное сравнительно приличное место для сна. Августина сильно подозревала, что сама она, случись ей задремать даже на троне, выглядела бы прикорнувшим в недозволенном месте питомцем, а не дремлющей королевой, утомлённой государственными делами и тревогами.
Но и её тоже, несмотря на сочувствие, потрясли бы за плечо.
– Что? – вскинулась Кларита. Обычно ясные глаза – заспанные, с тенями сна за синей радужкой. – Только же глаза закрыла! Нет, это кошмар, и ты, ушастая, мне снишься.
– Да, – согласилась не умеющая врать ушастая и виновато свесила уши, – больше похоже на сон. Но даже во снах нужна хозяйка барок, знающая, как и куда их разгрузить и вообще какой с них толк. Потому что один молодец, Дейниол, кажется, уже пытался смыться вниз по течению, даже не узнав, нужна ли нам помощь.
Кларита Юлия помотала головой. Вокруг царила полутьма. Из-за синевато-серой парусиновой занавеси – явно обветшавший и списанный парус патрульной флотилии – слышалось сопение, громкое дыхание, даже храп. Её закуток освещал тусклый огонёк простенькой масляной лампы, и фитиль почти прогорел.
Она взяла было в руки покрывало – символ женского достоинства показался почти неуместным, отложила.
– Воды хоть принесите, умыться… И лампа ваша коптит… У нас что, ночь?
За занавесью, что характерно, раздались шаги. Воду незамедлительно подали – в глиняном ведре со щербинкой наверху. В тёмной – словно в ведро зачерпнули поздний вечер – поверхности отразилось тяжёлое злое лицо с дурацким неримским носом. Рядом показалась ушастая – у неё тоже не римский, толстоват. У сармат и их потомков случаются похожие. Персидский, что ли?
– Второй час, – подтвердила сида. – Река – это здорово! У нас уже есть связь с городом, ну, с цитаделью. Предместья вотадины, уходя, зажгли. И из пленных в плату за проход отпустили только детей и половину взрослых.
– Я сплю, – повторила Кларита. Набрала в пригоршню воды, плеснула в лицо. Вода была приятная, уже остывшая после тёплого дня. Стало легче. Ещё стало смешно: в этом как бы сне она умывается из простого ведра речной водой, что пахнет рыбой и тиной, но полотенце подаёт римская августа. А ещё наваливались дела – почти привычные, разве чуть трудней и рискованней. Нужно решить судьбу грузов – что оставить в убежище, что отвезти в форт. Нужно организовать перевозки между фортом и убежищем. Нужно доставлять припасы – кто знает, сколько продлится опасность снаружи? Не возьмут ли форт и убежище в осаду? Вывезти на юг хотя бы детей, и обязательно под защитой родственников и доверенных людей.
– Справишься, – сказала августа Августина, точно назначала на должность. – Ты умная и везучая. Только у тебя вчерашняя скачка по окрестным селениям прошла обыденно.
– Вот именно. Все хоть что-то сделали…
– То же, что и ты, только превратив просто срочную работу в опасное приключение или эпический подвиг. И я тут показала себя хуже всех!
Снова ушки свесила.
– Да про твой бой против четырёх уже песни пытаются сочинять! А у Клотена Гулидиена в комитате трое бардов есть, они вообще соревнование устроят, кто лучшую балладу сочинит! «Бой впятером на одну»!
– Вчетвером!
– Ну, чуть преувеличили для красоты слога. Не вдвое же и не втрое! А так всё вышло как и должно быть в песне: ты же всех положила, лишь один выживший вернулся и рассказал, как было славно и ужасно.
– Да не было там ничего славного. Будь там правда кередигионский комитат, затравили бы меня, как лису… Мне повезло, в засаде были обычные клановые арендаторы, даже не старшина. Такие же ополченцы, как те, что сбежались в убежище, только предатели…
– Значит, ты тоже везучая, – заключила Кларита. – Найдём такую третью – точно победим!
* * *
Эйлет довелось ночевать в сравнительном удобстве – в последнем и единственном мансио перед Луэнцином. Почтовая станция в Красном Городе, раскинувшемся внутри и вокруг бывшего форта Алаб, именем которого его часто и зовут. Влез бы целиком, но сыродутные печи не любят уходить далеко от леса, а лес за шесть сотен лет рубки на уголь от города и форта заметно отодвинулся, и городу пришлось выбрасывать вокруг промышленные зоны и предместья, хотя всё население прекрасно уместилось бы в прямоугольнике старых, ещё имперских укреплений. Ещё форт утратил рвы, которые когда-то в четыре ряда окружали его стены. На их месте, сразу за южными воротами, и встали полотняные палатки центурии. Подвижная часть, пусть не комитат, а всего лишь ездящая пехота, не должна в случае подхода противника позволить зажать себя в стенах! Отсюда до Луэнцина – восемь миль, можно дойти с утра, не устав.
До Красного города дошли часу к восьмому, после чего, полюбовавшись красными черепичными крышами – из старой, классической римской черепицы – стали ставить лагерь. Город и форт выстроены давно, ещё до того, как началась разработка сланцевых карьеров, и его жители настолько этим гордятся, что сохранили черепичное производство, хотя сланец прочней и дешевле.
Гарет объяснил, что центурия вполне могла выдержать чуть более долгий марш и явиться к угрожаемым местам вечером, но подходить уставшими к тем, кто мог успеть отдохнуть и теперь поджидать римлян, не стоило.
– Вотадины бывшие федераты, и командуют ими потомки римских офицеров, которые кое-что помнят. Ну и постоянная война с нами сказывается. Они, гады, может, и оварварились, но вот глупей не стали. Знают, что контрудар наличным резервом – неизбежен, словно восход солнца.
Пришлось принять эту тактику. Как и непрочное утешение:
– Немайн, или Августина – умная и храбрая, а убежище южней Луэнцина – нормальная штука, тупо спешенной конницей его не взять, если защитники хоть чего-то стоят. А они будут стоить! Вспомни старую присказку про баранов под руководством льва. Львица, знаешь ли, тоже сойдёт.
Оставалось убеждать себя, что это действительно так. Ещё – прочитать письмо из тюка, предназначенного в Луэнцин: ответ отца и матушки на её послание из вчерашнего утра, когда никакого кередигионского налёта не было, и главной опасностью и приключением было нисхождение в заброшенные золотые шахты. Родители, как и ожидалось, волновались, но за каждым словом чувствовалась рука отца, придерживающая беспокойные слова и выводящая буквы, значащие поддержку и одобрение. Разумным выглядел и совет держаться поближе к Немайн: сида же, холмовая. Что с ней может случиться в холме-то? Опять же, она неплохо видит при самом слабом свете… Всё равно письмо выглядело посланием из минувшей эпохи, из времён до.
Сейчас довлели иные заботы. Например, необходимость привести в себя власти Красного Города. Сначала горожане просто притихли, переваривая и принимая новости. На этом этапе местные дуумвиры справились отлично. Встревоженные люди собирались в город из предместий, их устраивали – кого у родни, кого в зданиях коллегий, совета, церкви, и, конечно, в почтовой гостинице. Всё то, что успел бы и Луэнцин, если бы не предательство на трёх, всего лишь трёх сторожевых постах!
Наконец, насмотревшись на страх сограждан, дуумвиры явились перед дочерью-наследницей начальника дорог. Выглядели они представительно – мудрые мужи чуть старше среднего возраста, одеты подчёркнуто по-римски, с претензией на столичный шик.
– Варвары уже прошли линию сторожевых постов! Они могут напасть внезапно! – звенел набатом один.
– Наш город важен! Мы поставляем крицы в Моридун! Нам нужна хотя бы одна регулярная центурия для обороны.
Эйлет слушала – и понимала, что они видят не имперского агента, а именно девицу-наследницу, молодую – что верно, и глупую – что неправда. Она видела и их растерянность – то, что нужно было сделать сразу, они исполнили, и оказались в страшной пустоте, вождями испуганных людей, которые жались друг к другу, как овцы в непогоду.
Им нужна была уверенность, которую могли дать профессиональные воины, и они даже были готовы… платить. Вот этой девчонке, у которой вдруг завелась центурия – и свиток с золотой буллой, который им, видимо, казался не однозначным императорским приказом, а чем-то вроде волшебного жезла.
Эйлет никогда не думала, что будет когда-нибудь испытывать острое желание перерезать десятка два вполне прилично, по-римски, выглядящих людей. Притом – мирных, даже немного лебезящих. Самих дуумвиров – и тех, кто не имея официальной власти, пел им в уши. Собственно, она наглядно увидела маленькую иллюстрацию на тему «падение империи». Сначала каждая провинция сама за себя, потом каждая область, мелкий городишко, коллегия, род, семья… И вот остаётся голый человек на голой земле, которому нечего больше делать, кроме как подыхать от голода и холода. Красный Город не может долго протянуть без Луэнцина: его печи работают, пока есть привозная руда без вредных примесей, добытая и обогащённая в Луэнцине. Без неё, не будет качественных криц, а без них уже Красный Город становится не нужен Моридуну: загрязнённой фосфором болотной руды и без него достаточно. Страх перед прорвавшимися варварами не даёт горожанам это осознать, а скорее даже, вспомнить.
Августина достаточно рассказывала, что происходило с малыми городами дальше. Бывшие углежоги и плавильщики останутся без работы. Они подадутся на заработки в Моридун, пополнив ряды беженцев и безработных – именно потому, что Моридун всё ещё растёт, и у них там будет надежда на нормальную жизнь. Станут, например, строителями – улучшить свои дома желают многие, а под рукой будет источник дешёвых качественных стройматериалов – сам Красный Город. Добывать будут не в карьерах, а в лучших зданиях пожалуй, уже бывшего города – та самая городская элита, которая сейчас пытается его спасти за счёт соседей, не пожелает жить в большой деревне, и потратит свои сбережения на домики в столице. У многих дела, что позволяют жить в разных местах – та же Кларита Юлия вполне может руководить своими перевозками из Алаба. Сейчас она предпочитает жить в Луэнцине, но на втором месте у неё – не Красный Город, а Моридун. И это сейчас, когда с Красным Городом всё в порядке. Кто выберет для жизни обезлюдевший город-призрак, лишённый лучших своих построек? Город и сейчас невелик, чуть больше тысячи граждан, а кто останется?
В Кодексе Феодосия даже есть статьи, которые строго-настрого запрещают строительство в крупных городах за счёт бюджета мелких и разрушение их общественных построек. Малые аграрные города, что не имели своего производства, это не спасло – на их месте оставалось небольшое сельцо с церковью и небольшим рынком. Может, ещё убежище на случай вражеских набегов да почтовая станция.
– Метрополии – звери прожорливые. Моридун проглотил восемь городов, и не подавился! – почти восхищённо вещала сида. С Эйлет и Анной она давно позволяет себе сложные слова, которые прячет от остальных. Знает – поймут. – Вента Силуров выжила потому, что там была администрация области и епископская кафедра. Город Легиона – понятно, армия всегда подкармливает поселения вокруг. А больше… Даже довольно крупный порт, Лугор, не уцелел: оказался слишком далеко от Моридуна, чтобы стать его морскими воротами, а ни для чего другого он, в общем-то и не был нужен. Сейчас там маленькая рыбацкая деревня, и даже не бриттская, а гаэльская. Видимо, пришли на пустое место. То же и Лланелли – рыбацкий порт и местная торговля, и больше ему не вырасти – если не найдёт нужное Моридуну ремесло, которым заниматься можно только там…
Пересказывать всё это до полусмерти перепуганным людям, даже подобрав слова попроще – без толку.
Хотелось сунуть свёрнутую в трубочку грамоту с золотой буллой под мышку, и, демонстрируя нашивки имперского агента, достать блокнот из связанных навощённых табличек. Ведь следует переписать имена тех, кто препятствует выполнению приказов Защитника и императрицы, не так ли?
Не позволила себе. Не нужны ей недоброжелатели в тылу.
Решительно кивнула.
– Да, ваш город действительно важен. Увы, у центурии приказ. Чтобы помочь вам поддерживать порядок, я не буду забирать с собой всадников из дорожных патрулей. Они хорошие бойцы, и помогут вам защитить город, если к нему прорвётся какая-нибудь часть налётчиков.
Вот тут было уместно сверкнуть императорской печатью. Так, чтобы забыли, что городу попросту оставляют то, что у него и так есть. Кто-то, может, сумеет рассмотреть и завуалированную угрозу: будете мешать, дорожную стражу заберу. Вигилов она увести не может, а дорожников – ещё как!
На деле-то, мочь – может, а сметь – не смеет. Связь и хотя бы сравнительная безопасность дорог предельно важны. Без них область развалится на изолированные города и долины, а войско – на отряды, ведущие каждый свою войну.
Теперь оставалось ждать утра, и постараться восстановить силы за короткую летнюю ночь. Заснуть, заглушив мысли о том, что из-за этой ночёвки может и опоздать… и что именно этот, собственный просчёт заставляет её так жестоко судить местных управителей. С другой стороны, они ведь и правда, пытались сорвать армейскую операцию, погубить соседей, да и, чуть попозже, себя. От испуга. Она ворочалась среди простыней и подушек – мягких, а мысли приходили жёсткие. О том, что нехватка мужества и чувства долга делает все прочие добродетели бессмысленными – страх обратит их в противоположности, а хороших, полезных людей – почти во врагов. О том, как этого избежать, и не лучше ли будет городскую администрацию назначать из тех, кто доказал личную храбрость, а не выбирать? Подумалось даже: может, все беды империи оттого, что слишком уж сильно в ней развито местное самоуправление?
Постель была свежей и мягкой, но явившаяся на смену беспокойным мыслям дремота оказалась жёсткой, как конопляная мешковина.
* * *
Рассвет привычно перекрасил тёмно-рыжие черепичные крыши в багряницу, и на сей раз застал всё ещё сонный Красный Город врасплох: те, кто всю ночь подыскивал слова, которые заставили бы вожделенную центурию остаться, сейчас просыпались от звуков рожков и туб.
Эйлет подняли заранее, затемно: пусть она и сестра-воительница, но тут, какой-никакой, город. Девушке нужно выглядеть хорошо, хотя бы и для того, чтобы украсить собой выступающее войско. Те, кто прибежали искать её в покоях почтовой станции, застали в буквальном смысле конский топот.
У южных ворот лагерь исчез, спрятался в повозках обоза – по наставлениям, одна четырёхколёсная упряжка на пятерых стрелков. Отдельно шли десять вьючных лошадей с общим хозяйством, которое не распределить по десяткам – каждый из которых состоял из восьми человек. Так восемьдесят человек боевого состава вместе с ездовыми и коноводами оказывались сотней.
В давние времена Республики боевой состав был ещё меньше – так и личных рабов и прислуги у солдат было больше, и на шесть десятков легионеров приходилось, скорее всего, больше четырёх десятков нестроевых.
Трубачи дули в свои инструменты искренне и старательно: ради этой службы они освобождены от лагерных работ. Впрочем, на этих трубах особо сложной мелодии не выведешь. Для подъёма духа существует совсем другой инструмент.
Волынка, разумеется.
Вот она и выла что-то довольно бодрое и даже воинственное. Центурия строилась. Копыта лупили железными башмаками по брусчатке, ржание перекликающихся лошадей тонуло в лязге колёс гружёных повозок, куда более тяжёлых, чем стандартные почтовые. Спереди – дозор, при прохождении по городу он прикрывает командование центурии и её значок от любых неожиданностей, что могут прилететь в лоб. Спину прикрывает обоз.
Шлемы, вне опасности, подвешены у сёдел. Продольные гребни, ряд заклёпок вдоль основы-обруча, стрелки, прикрывающие лицо, нащёчники и назатыльники с прикрытыми сочленениями – их не срубить удачным ударом. Почти все – продукция моридунской фабрики. Украшений почти нет – разве у тех воинов, кто носит дедовскую броню. Бывали жирные годы, бывала и любовь к золочению шлемов и украшению их фальшивыми самоцветами из франкского стекла. Надёжная защита, но шлем Августины лучше! Хотя бы потому, что большой козырёк позволяет ей укрыть от стрел всё лицо, просто склонив голову.
Увы, даже если фабрика вскоре перейдёт на новую модель, которую Августина зовёт бургиньотом, пройдут годы, прежде чем все перейдут на новую модель. Шлем штука дорогая, а нынешние, всё-таки, тоже хороши.
Гарет опирает на стремя древко значка – золочёный лавровый венок увит настоящими шёлковыми лентами, на каждой вышито название одержанной победы. Их больше двух десятков, и посверкивающий в рассветных лучах значок сам кажется маленьким лохматым солнышком.
К сигниферу и тессерарию Эйлет пристраивается слева, сбоку и на полкорпуса позади. Она может быть выше чином, но старшие командиры в центурии они – до тех пор, пока Августина не объявит о выходе из отпуска.
Пора трогаться, но сначала Гарет чуть поднимает значок и возглашает:
– Мы римляне!
– С нами Бог! – откликается строй. Дружно и, кажется, искренне.
– Мы римляне! – повторяет Гарет громче.
– С нами Бог! – орут легионеры. И Эйлет, на сей раз, тоже.
– Мы римляне! – Гарет буквально рвёт глотку.
– С нами Бог! – центурия звучит как единое существо. Эйлет чувствует, словно у неё – две сотни рук, две сотни глаз и восемь десятков стреломётов, готовых жалить врага – сквозь землю, дерево, броню, тела стоящих впереди – прямо в сердце.
И кажется, отряд сам себе отдаёт команду на начало марша, пусть и голосом Гарета, а ещё гудением туб и короткими криками рожков.
