Текст книги "Дивед (СИ)"
Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)
Соавторы: Александр Прибылов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)
Что характерно, Немайн в этом нарисованном хаосе разбиралась отлично! Да и смотрелась совершенно естественно, истинной собой, несмотря на золотой крестик на шее. Наверное, для эллинов так же выглядела бы Афина Паллада, надень она стихарион вместо пеплоса и лорику сквамату вместо панциря из козьей шкуры.Теодор потерял ещё одно мгновение: так ведь и было! Совсем недавно Немайн носила короткую кольчугу поверх тёмного шерстяного платья. Потом появился красный стихарион, а теперь, вот, и доспех поменялся – на ней действительно, кроме стихариона, был надет кожаный поддоспешник-субармалис, а поверх него – чешуя. Та самая лорика сквамата, которую без римской фабрики особо и не получишь.Ирландская языческая богиня даже внешне преобразилась в римскую августу-христианку. Даже кровавые лохмы свои собрала в приличную причёску. Даже крестик вытащила и пристроила поверх брони, и украшающий его рубин посверкивал алой каплей, напоминая – уж она то, что Господь принёс меч, понимает вовсе не в духовном смысле. Теодор вздохнул. С демоном, какой оставалась римская Афина-Минерва, было бы даже проще. Попытаться изгнать, не получится – пополнить сонм мучеников. Эта же, мало что, предпочла долю человека, так ещё и искренне считает себя правой и благонамеренной! При этом всё, что она делает, имеет какую-то цель. И если сида уклонялась от встречи и разговора до тех пор, пока Теодор не явился в Луэнцин – значит, здесь он ей и нужен.
Преосвященный Теодор ткнул в сторону крещёной богини пальцем.
– Ты знала, что будет война! Я даже думал, что ты её вызвала… Примчался сюда, чтобы тебя остановить, и… Говори: зачем я тебе понадобился?
В ответ увидел искреннее недоумение в серых глазах. Настолько сильное, что даже устыдился. Люди, христиане, готовятся идти на смерть – разве им не нужен пастырь?
Крещёная богиня подумала даже об этом.
Глава 15
МИРОТВОРЧЕСТВО
Какие песни, милый мой,
Когда вокруг лишь ненависти крики,
А в сердце скорбь о глупости людской,
Которою, как некой тьмой,
Ослеплены и малый и великий?
Фёдор Тютчев
Преосвященный Теодор для начала попробовал прекратить войну самым простым способом – просто попросить об этом отвечающее за явление существо.
Немайн удивлённо вскинула бровь.
– Меня вполне устраивал мир, – сообщила она. – Не я, знаешь ли, устроила второй Заговор Варваров. Такое готовят годами.
Она подошла к схеме. Назвать этот рисунок картой епископ не мог. Правда, он догадывался, что сида сказала бы, если бы ей предложили вместо этого непохожего на настоящую местность, но точного инструмента монастырский рисунок с красиво отрисованными городами, замками, лесами… драконами, китами, что пускают фонтаны, всадниками на конях, развевающимися флагами. Ей неважно, что у Красного города черепичные крыши – ей важно, что форт может быть удержан гарнизоном в три сотни человек, а по ведущей из него на Луэнцин дороге может, не мешая встречному движению, двигаться пешая колонна шириной в четыре воина и обоз из стандартных армейских или почтовых повозок. Леса просто обозначены штриховкой как места, где дороги проходят через удобную для засад местность.
Сейчас сида водила пальцем по схеме, показывая, как именно враги окружили Дивед и его союзников… и почему у них ничего не выйдет. Казалось, будто палец богини, и правда, волшебным образом передвигает войска по дорогам-стрелкам, от победы к победе.
– Заговор в целом провалился бы и без меня. Может, ущерб был бы больше, но и только. Сейчас на остатках Валентии собралась удивительно хорошая команда. Клотен, Екатерина, Лорн, Давид. Возьмём начальника дорог: он содержит пути в лучшем состоянии, чем в остатках восточной империи. Вдоль путей работает курьерская почта. Одного этого достаточно, чтобы разбить нескоординированные атаки извне. Нам достаточно победить в одном месте – и высвободившиеся силы обрушатся на противника в другом, решая исход дела в свою пользу и там.
Теодор печально улыбнулся. Она не сказала главного – кто именно обеспечит самую первую, бесценную победу, с которой и начнётся, по сути, избиение младенцев. Он попробовал посмотреть богине в глаза – и, разумеется, не обнаружил в них тени смущения. Вместо этого сида широко улыбнулась, показав островатые для нормального человека зубы. Гордо обвела взглядом своих – да, уже своих! – командиров. Теодор отметил, как они невольно выпрямляются по её взглядом и разворачивают плечи.
– Или вот Макдара, Гарет, Лусий – каждый на месте. Я придумываю хитрости… ну или снаряды из пращи швыряю, победу обеспечивают они. Лусий вон ночную атаку провёл идеально, потому что не исполнял моих инструкций буквально, а на месте сообразил, как надо лучше. Макдара и время выиграл, и заложников вытащил почти без потерь. Я бы лучше не сделала. Гарет блестяще организовал марш и выиграл бой. Чем, кстати, подтвердил правоту Юлиана. Он был прав, когда взял ездящих баллистариев в личную охрану, а Аммиан Марцеллин, настаивая на их непригодности в этом качестве, попросту возвеличивал личную храбрость полководца.
Немайн слегка размахивала руками, и Теодор заметил на пальце сиды перстень с огромным рубином – при каждом взмахе он зловеще посверкивал, напоминая о реках крови, которые может пролить это древнее существо. В Моридуне она такое украшение не носила! Невозможно было даже предположить, что такая вещь могла попасться среди военной добычи. У Гулидиена личная печать скромней, а его предок состоял в личной свите императора Феодосия! Кроме того, камень, и даже тон золотого сплава явно подобраны, чтобы совпадать с крестиком на шее крещёной богини. Разве что на нём камушек очень маленький. Крохотная кровавая капля.
Преосвященный Теодор тяжело вздохнул. Да, он скакал остановить чудовище, а нашёл защитницу земли, но возможных рек крови это не отменяло. Если Немайн развернётся во всю мощь… останутся ли певцы, чтобы рассказать о подвигах павших героев?
– Немайн, – сказал Теодор. – Я понял. Да, они готовили нападение загодя. Да, ты обороняешься и караешь врагов, в общем-то, за дело и по справедливости. Но… они тоже люди. Пощади их. Дай миру шанс. Бог велел прощать.
* * *
Немайн молчала. Уши её опустились – не как перед атакой, а, скорее, безнадёжно. Голова склонилась к левому плечу. Пальцы украшенной злым рубином руки отстучали дробь по покрытому пергаментом столу.
– Миру мир. Лишь бы не было войны. Делай любовь, а не войну. А?
Слова странной триады были правильными, но произносила она их откровенно насмешливо. Да и любовью она явно назвала не христианское расположение к ближним.
Командиры за её спиной ухмылялись – их явно веселило как сида совместила серьёзный разговор, девичью скромность и солдатский юмор.
– Ты уже наказала напавших, – заметил Теодор. – Ну, здесь.
Немайн снова выстучала дробь. Наклонила голову в другую сторону.
– Мир через силу. Принуждение к миру. Запугивать врага, чтобы избегать войны. А?
Опять триада. Другая, злее… только преосвященный по тону сиды слышал, сквозь весь сарказм, что она-то звучит для Немайн приемлемо.
Вот тогда Теодор улыбнулся.
– Да хоть бы и так.
Немайн вздохнула. Прошлась – несколько шагов к окну, несколько – обратно к схеме. Её сапоги – по слухам, идеальные для всадников, резко постукивали по дощатому полу очередной «хитростью» – каблуками, которые не позволяют ноге провалиться в стремя. Слово было тоже новоизобретённое, хотя знающие люди определили его как тюркское. Впрочем, сида не раз демонстрировала знакомство с восточно-римскими порядками, а тех же тюрок в императорском войске времён персидской войны было – десятки тысяч.
– Мир, в отличие от войны, требует участия двух сторон. Если Кередигион согласится заключить мир хотя бы на несколько лет и немедленно уйти с земли Диведа… – она задумалась. – И, чтобы не было кровной мести, пусть выплатят виру за убитых мирных. Это не по-римски, но нужно, если мы не хотим, чтобы скоро всё началось наново. По счастью, таких убитых немного, так что требование исполнимо.
Теодор обрадованно кивнул… но радовался он рано.
– А раз настаиваешь на этом ты, – сказала Немайн, – то ты, преосвященный и отправишься послом к вотадинам! Они всё-таки христиане, так что, думаю, особой опасности тебе не грозит. Вот и увидишь, кто тут поджигатель войны, а кто так, отбивается по мере сил…
Она помолчала. Криво ухмыльнулась. Добавила:
– А не договоришься, можно будет припомнить и другие поговорки. Недорубленный лес вырастает. Кто щадит врага, вредит другу. Убивайте всех, Бог на небе узнает своих.
За спиной у одетой в блестящую чешую вместо вместо знакомой серой кольчуги ушастой римлянки стояли соратники, которым именно эта триада была больше по душе. Немудрено: епископ наконец понял, что рубленые фразы триад – цитаты. Чьи-то слова, вычитанные в книгах, из которых он узнал лишь одну. «Кто щадит врага, вредит другу» – это из Вегеция, который в начале тёмных времён писал о старых победоносных легионах, чтобы сохранить о них хотя бы память. Немудрено, что командирам Второго Августова это понравилось! Епископ подметил, как задумчиво кивнул Макдара и хищно осклабился Гарет, а Лусий Сигмат даже потянулся за навощённой дощечкой – записать. И это были самые спокойные, думающие, солидные люди в её окружении! Ученица-волшебница, прославившаяся тем, что за едва начавшуюся кампанию успела в староирландском стиле отрезать врагам две головы чем-то занята, а дочь начальника дорог, которая по молодости и не видит других решений, кроме окончательных, отсыпается с дороги.
Ирландец в преосвященном отце Теодоре вдруг пакостно хихикнул и посоветовал пользоваться моментом, пока из триады присутствует самая умеренная. Неуёмная Немайн, которая, крестившись, нашла себе новых подруг по душе – римлянок и христианок, что в неистовстве и кровожадности ничем не уступают ни Морриган, ни Бадб. А то и превзойдут!
Потому преосвященный Теодор попросту не мог отказаться стать послом мира. Вечный крест епископов, вынужденных говорить то с Аттилой и его гуннами, то с Аларихом и его готами, то с Гензерихом и его вандалами. Одному Теодору «повезло»: он поедет к обычному местному королю говорить от имени крещёного ужаса воинов, стылого ветра, вороны битвы.
* * *
Между западными воротами Луэнцина и лагерем короля Кередигиона пролегло всего миль пять, и всё-таки преосвященный Теодор успел ощутить себя то ли Приском Панийским, то ли Лупом Труаским – послом, заблудившимся между враждебными народами в разорённом краю. Да, ему не доводилось проезжать опустевших городов со стенами, подобными скорлупе выеденного яйца – ещё стоят, а защищать им некого, кроме случайных путников и лесных зверей.
Совсем скоро нужно начинать сбор ячменя – а в полях пусто, только пролегли вытоптанные конными патрулями тропы. К югу, за Коти, кое-кто рискует, и сторожко выкатывает на поля жатки – снять полузрелое зерно хотя бы на фураж. Здесь враг слишком близко, но и он не выслал фуражиров – судьба передового отряда заставляет вотадинов беречься и рассчитывать на подвоз провианта и фуража с севера.
Поля на ничьей земле никто пока не жёг, они наливались соками, но только ветер бесстрашно шелестел в колосьях, да в вышине пищали ласточки. Было ещё неясно, кто будет пытаться собрать с них урожай. Обе стороны надеялись на лучшее: кередигионцы на полные желудки и сытых коней за неприятельский счёт, диведцы – на то, что удастся отстоять своё. А Господь, верно, если попустит смертоубийство, в добычу победителям оставит лишь горький пепел. Епископ не питал излишних надежд на то, что договориться удастся. Приск хотя бы вёз Аттиле золото, а Теодору самому придётся требовать возмещения за убитых… Впрочем, один аргумент у него был, и подсказала его именно та, кто разбирается в войнах лучше, чем любой из обычных людей. Сида Немайн, подёргав ушами, заметила, что если удастся договориться сейчас, то произошедшее может вовсе не означать того, что случилась война. Крупный набег, только и всего. Пока войско самого Артуиса Кередигионского не вступило в бой, всё можно списать на молодого принца и комитат, которые якобы решили попробовать весёлого рейдерского хлеба. «Инцидент» – так назвала это сида, демонстрируя тонкое владение юридической латынью. Incidentia – нечто второстепенное. Не сама война, лишь повод к войне, который может быть ещё улажен. Припомнив беседу, Теодор лишь вздохнул. Там, где он сердцем ощущает видит боль и смерть, ушастая замечает лишь юридический казус. У неё в груди, верно, даже не камень, даже не хрупкая кузнечная сталь – укреплённое ударом римского механического молота вязкое, пластичное железо.
Но она крестилась. Значит, металл в её груди можно растопить.
Пока же разрушения в округе были ещё незаметны для того, кому нет нужды ночевать в пути: чернела, вместо того, чтобы белеть, малая почтовая станция. Кто её сжёг? Свои, при отступлении, чтоб враг не использовал? Враги, чтобы лишить обороняющихся возможного укрытия?
На воняющей гарью стене успели отметиться надписями обе стороны – как принято перед боем, обменялись оскорблениями, только что заочно. Кередигионцы писали на чуть отличающемся от местного бриттском, диведцы – на латыни. Все были уверены, что враги их ругательства прекрасно поймут.
– Не совсем, преосвященный, – заметил один из клириков в свите Теодора. – Наши ещё и картинку нарисовали. Для неграмотных.
Картинка, разумеется, была совершенно неприличной и жутко оскорбительной.
– Легионеры. – сухо заметил другой. – Поклонение Приапу мы, слава Господу, извели, но склонность рисовать похабщину у солдат осталась, а то и возросла. Прежде это был культ, рисунок на стене был маленьким святилищем, к ним даже подношения возлагали, и уж никак не музюкали совсем где попало. А нынешние на каждом мильном камне… изображают.
Теодор едва удержался от того, чтобы откровенно заржать. Он, хоть и ирландец, но ирландец-то начитанный. Кто же не знает Гермеса Трисмегиста, которого в древности почитали божеством? В общем, то, что солдаты теперь дорисовывают сами, в древности высекалось на камне совершенно официально. Увы, армейский принцип гласит: что работает, не трогай. Он-то и не позволил уничтожить языческую традицию полностью, только теперь постоянно подновляемые рисунки на деле означают то, что дорога регулярно патрулируется.
Так неприличные изображения на столбах стали знаком силы и безопасности для граждан, а солдаты попросту привыкли метить таким похабным образом всё подряд…
Часа через три путников окликнул патруль северян. Восемь легковооружённых пехотинцев, сжимающие в руках тонкие длинные дротики. Солдаты Кередигиона пахли луком и потом: лук они ели, а не вспотеть на июньском солнышке в толстой стёганой куртке мудрено. Их командир осмотрел епископа и его свиту с явным подозрением, но признал настоящими и даже выделил двоих в сопровождение до лагеря.
Последнюю милю ехали медленно, сообразуясь с шагом проводников, зато поменялись новостями. Епископ сказал, что едет поговорить о возможности мира и может помочь с ранеными и больными, если есть. Вотадины заметили, что мир – королевское дело, как тот решит, так и будет, но, вообще говоря, комитат – это не всё войско Кередигиона. Богатые, заносчивые, наглые. Зарвались и нарвались, но это не означает вообще ничего. Теперь-то подошли настоящие парни!
* * *
Лагерь вотадинов выглядел как обычный римский маршевый лагерь – разве что ров был мелковат, а поверх вала меж редких кольев красовались плетёные из ивы заграждения. Епископ так и не решил что это ему напоминает больше: то ли деревенский плетень, то ли большие корзины. Легче, чем колья – нужен меньший обоз. Будет время – обитатели лагеря нарубят дерева в ближайшем лесу и укрепятся по-настоящему, наскоро же и такое укрытие лучше, чем ничего.
Главные ворота смотрели на юг – к врагу, через них и въехали. Палатки внутри оказались круглыми, а не привычными, прямоугольными, но стояли правильно. Римская традиция чувствовалась, но замечались и перемены. Легионер Второго Августова отрезал бы: «упадок»! Немайн с её константинопольскими словечками могла бы помянуть «деградацию», но на деле в новой организации были свои плюсы. Теодор успел подумать, что северянину диведский лагерь, наверное, показался бы слишком старинным, неприспособленным к изменившимся временам, неудобным и требующим необъятного обоза. Тут епископа и его свиту встретили двое воинов с золотыми браслетами на руках. Теодор отметил: оба не в клановом, в красном. Показывают: служба королю для них превыше родства. Вот плащи были разные.
– Король Артуис приглашает преосвященного Теодора в свой шатёр, – сказал тот, что носил на плечах белый бирри с кровавым подбоем.
– Прочих почтенных клириков прошу следовать за мной, – сказал другой, в алом палудаментуме. – Вам приготовят шатёр, покормят обедом, а потом отдыхайте.
Над лагерем, точно, витал запах свежеприготовленной каши с мясом.
– У вас, верно, есть раненые, – заметил Теодор. – Мои люди могли бы помочь в уходе.
– У нас и свои клирики есть, – сухо ответил воин в бело-красном плаще, что собирался проводить его в палатку-преторию. – Да и раненых в комитате немного.
Теодор кивнул.
Тех, кто смог добраться до своих, и верно, немного. Кольчуги с прочих он видел недавно в Луэнцине. С раненых пленных доспехи, разумеется, тоже сняли.
* * *
Король Артуис выглядел бодрым, невесёлым и совершенно невоинственным, несмотря на сверкающий мускульный доспех и птериги с золотым тиснением.
– А, – сказал вместо приветствия. – Я такого не ожидал. Недооценил… эту! Вот как её называть? Эта… она же тебя ко мне не на переговоры отправила, а от своего города и войска прогнала! Теперь при ней не осталось священников. Даже просто из клира – никого. Так?
– Э?
Ничего лучшего Теодор сказать не сообразил. Сам бывший король, книжник, и за годы служения церкви даже помудрел, но Артуис поставил его в тупик. Чего, видимо, и хотел.
– Ты о Немайн, сын мой?
Артуис горько усмехнулся.
– Тебя она тоже запутала, да? У меня половина войска верит в то, что эта… что она – сида, а то и вообще ирландская демоница, явившаяся помочь местному некоролю.
– Демоны – это у вас, – спокойно заметил Теодор. – Сиды это люди. А Немайн, ко всему, крещёная и даже набожная.
Он совершенно не ожидал, что будет защищать Ушастую. Но, как ирландец и просто человек чести, иначе поступить не мог.
Артуис меж тем всплеснул руками. Теодор заметил, что пальцы у него, несмотря на возраст, ровные, гибкие и ловкие.
– Так о чём я и говорю! – возгласил король Кередигиона. – Человечка, да. Лиса константинопольская, с тысячей уловок. Сейчас ей выгодно, чтобы оба войска видели в ней сиду… и даже я ничего не могу тут поделать.
Подошёл к раскладному походному столику, ухватил за горлышко кувшин из цветного франкского стекла, плеснул красного, как кровь, вина в пару чаш – до краёв, по-скифски неразведённого. Одну сунул епископу, другую пригубил сам.
– Хочешь спросить, почему я ничего не могу сделать? Отвечу. Потому, что вариант, при котором она не сида и не творит своё чёртово колдовство, которое только и может испугать настоящих воинов – хуже. Вот, любуйся. Хочешь – читай. Мне его сын привёз, а ему Макдара со стены зашвырнул, так что никакой тайны тут нет.
И сунул под нос епископу свиток с золотой буллой.
Теодор просмотрел короткое послание – точней, приказ римской императрицы. Августины Флавии Ираклии Немайн. Придирчиво изучил печать. Король чуть насмешливо смотрел, как посол диведцев перестаёт понимать, кто и зачем его отправил в чужой стан. Наконец, Теодор взъерошил волосы обоими руками.
– Дела… Стул предложишь?
Король Кередигиона лично придвинул ему складной.
– Ну? – спросил. – Какова? Если я отказываюсь признать все её штучки сидовскими кознями, моё войско оказывается, чёрт бы её побрал, противниками римской императрицы. Ладно, своим ребятам я могу сказать, что она узурпаторша, и они будут драться даже более зло, зная, что при поражении с ними поступят как с мятежниками. Только война превратится из доброго соседского набега в наведение римского, чтоб он был проклят, порядка. Усмирение мятежной территории. Мы будем усмирять вас, вы нас. Насмерть, пока стоит последний воин.
Король грузно плюхнулся на хлипки стул – гибкие ножки аж подогнулись. Широким жестом залил в глотку щедрый глоток.
– А если я соглашусь с тем, что она сида, – продолжил король, – она убедит в этом оба войска, и мои будут ждать неимоверных козней и биться с оглядкой, а ваши даже в самый трудный момент будут надеяться на чудеса. Это если эта – чудес не подделает. А она, чтоб её, может. Императрица она наверняка ложная, а вот механик, судя по рассказам, настоящий. Вот чтобы ты ей не мешал, тебя сюда и спровадили.
Теодор покачал головой.
– Печать очень похожа на настоящую.
Король кривовато улыбнулся.
– Чудеса тоже будут похожи на настоящие. Ты, преосвященный, Тита Ливия читал?
Епископ покачал головой. Пока был королём – не достал, а стал епископом – появились другие интересы, кроме как читать про старину другого народа, причём писаное язычником, который ни уха ни рыла не понимал в военном деле.
– Зря. Полезные вещи там есть. Например, о том, как древние использовали свою ложную религию. Был там такой полководец – Сципион Африканский. Так вот, сам он в демонов не верил, а войска свои держал в суеверии и чудеса подделывал. Например, вычислил, когда отлив совпадёт с сильным ветром в сторону моря и обошёл укрепления вражеского города по открывшемуся морскому дну. Солдаты верили, что полководцу помогают боги и держались, даже если дела оборачивались трудно. Ваша ложная сида – такая же. Ты говорил – она христианка? Нет, преосвященный, христиане тут мы. Она – сципионианка. Не верует в Бога, а использует чужую веру для своей мирской выгоды.
– Наветы и слухи, – спокойно возразил Теодор. – Я видел, как она молится. Сегодня около полудня, несмотря на дела, тоже час провела в церкви, перед образом Христа. А она, поверь, очень занята.
Артуис кивнул.
– Представляю. Готовить город к осаде те ещё хлопоты… Стой! Ты сказал – час после полудня?
– Да. Даже чуть больше.
Король Кередигиона выдохнул, осел в кресле – казалось, ножки из толстых прутьев даже чуть распрямились.
– Сегодня, около полудня, – медленно, тщательно проговаривая каждое слово, произнёс он, – я отдал приказ армии остановиться и окопаться. Я должен был это сделать – здесь самая близкая к северо-восточным бродам точка дороги, и сюда выходят после ночной неудачи всадники комитата. Я – был должен, она – это высчитала. И что говорят в городе? Что крещёная богиня остановила моё войско молитвой, так?
Епископ помотал головой.
– Какие-то такие глупости я мельком слышал, – признал он. – Но дураки есть везде!
– Это не глупости, – отрезал Артуис. – Это самое сципионианство и есть. Теургия, чтоб её. Создание чудес. Пойми, люди вообще хотят чуда. А там, в Луэнцине, с моей армией на подходе, они его жаждут! Только вместо водицы с уксусом от истинной церкви они получат густое, хмельное вино.
Король неловко наклонил кубок, и с его края упала густая, тёмная, как венозная кровь, неторопливая капля.
Артуис помолчал, покрутил в руке наполовину полный кубок.
– Знаешь что? – спросил, наконец. – Мне всё равно, настоящая она императрица или нет. Я сюда пришёл в простой набег, но сейчас… Сейчас я дам войскам отдохнуть, завтра мои священники отслужат обедню – и мы сметём эту нечестивицу с лица земли. А если она бежит хоть и в Моридун – пойдём за ней до самого моря. Пока её не выдадут живой, мёртвой или хотя бы отрубленной головой – мира не будет.
Теодор наклонил голову вбок.
– Я даже не успел о мире и попросить, – заметил он. Поставил побелевшими пальцами на стол кубок, из которого не отпил ни глотка и вышел из шатра.
Когда за епископом запахнулся полог, Артуис провёл рукой по лицу, точно утирал пот. Выплеснул вино из чаши – не больше глотка. Хитрый сосуд притворялся объёмным, но на деле вмещал немногим больше напёрстка.
– Вот так, рыжая парфянка, – сказал себе под нос. – Иногда противник поднимает твои снаряды и запускает обратно. Лови!
Глава 16
ЛИСА
А вот, ветрам послушный,
Под самою луной
Несётся шар воздушный
Высоко над землёй,
Александр Введенский
«Рыжая парфянка» между тем принимала результаты муторной возни с рыбными пузырями. Клеить довольно большие мешки из пузырей – забава та ещё, так что стоило показать людям, ради чего они мучаются. Ради чего местным медникам пришлось тащить волосинки-проволочки, а заодно отчего в церкви изъяли упаковку дорогущих восковых свечей.
Немайн оглянулась – крыши кругом сланцевые, другие внутри стен не разрешены, а вот в предместье… Могло и не повезти, но сотни усталых глаз, ожидающих в обмен на свои труды хоть чего-то, были важней опасности небольшого пожара. В конце концов, в городе всё так же остаются вигилы. Тушить пожары их работа.
Рядом, впитывая каждое движение, стоят ополченцы-конники. Именно им доведётся повторить то, что сейчас показывает ушастая сида, причём вблизи от вражеских патрулей и ночью. У большинства конников, что пойдут в ночные разъезды, будут с собой самые простые масляные фонари – но отборный десяток получит вот это изделие.
Сделать их удалось одиннадцать, но одно сида запустит прямо сейчас.
Рыбный пузырь шёлковую классику не напоминал – скорее уж, дешёвую пластиковую плёнку. Но когда сида поводила проволочной рамкой – охотно поймал воздух, надулся и не собирался провисать, хотя Эйлет – как самая рослая из трёх подруг – на всякий случай придерживала его макушку. Осталось только прикрепить к пересечению проволочек-нитей свечу. Восковую – с сальной там, в вышине, нагар снимать будет некому.
Анна Иоанновна подала из-за спины горящий фитиль. Ученица императрицы отлично помнила о бытовой беспомощности наставницы, в том числе – неспособности развести огонь обычными кресалом и трутом.
Свеча занялась, и внутри оболочки засветился размытый, нереальный, волшебный огонёк, который даже сумел заставить посверкивать золотые нашивки имперского агента на рукавах Эйлет.
– Вот, – сказала сида и дёрнула ухом. – А ещё можно желание загадать и приспособить к фонарику. Отправить прямо в небо. Маленькую, лёгкую записку.
– Как в церковь, – уточнила Анна Ивановна. Явно вспомнила таблички с просьбами к былым божествам и поспешила откреститься от обвинения в язычестве. Немайн чуть усмехнулась. Проклятия-то писали на свинце, а он тяжёлый. Скромный пузырь почти наверняка откажется поднимать ввысь просьбы к высшим силам сотворить с кем-нибудь злое. Правда, люди таковы, что ради гадости ближнему наверняка додумаются до монгольфьера, а то и стратостата…
Для оболочек рыхлый и толстоватый «литой папирус» не подходил, но тут пришёлся в самый раз. Маленький клочок бумаги – для коротких записок – нашёлся у Эйлет, как и походная чернильница. Воздух в оболочке уже нагрелся, и придерживать её уже не приходилось – отлично держала форму сама.
– Что писать?
Немайн обвела взглядом людей.
Чего они желают? О чём готовы молиться?
Победы? Да, но кто тут мечтает о славе и добыче? Единицы.
Прощения грехов? Это нужно всем людям, но молитвы нужно произносить сердцем, а не отправлять на небо машиной.
Счастья? По сути верно, но слишком уж неточно.
Летучий фонарик уже начал проситься вверх, слегка подталкивал удерживающие его руки, словно ожил. Тогда сида и вспомнила, что кричали горожане, встречая возвращающихся в город легионеров.
Августина улыбнулась.
Иногда привычные, избитые, формальные слова – лучше всего. Недаром на гербах пишут девизы!
Она встретилась глазами с приготовившей перо Эйлет. Громко, чтобы слышали все, продиктовала:
– Pax et Prosperitas!
Мир и процветание.
То, чего народы хотят от империи.
То, что делает империю несокрушимой – если удастся избежать гнили, что тяжко.
Вот Анна Иоанновна аккуратно подвязывает к проволочке послание в небеса.
Вот сама Августина разводит руки – и смотрит, как первый в Диведе летучий фонарик неторопливо уходит в яркую синеву летнего вечера.
Народ на площади ахал, кто-то крестился, кто-то шептал молитвы или повторял вслед за ушастой римлянкой её просьбу. «Pax et Prosperitas!». Дети показывали на проплывающий огонёк пальцами, махали ему ладошками или просто отвечали сверканием глаз на мерцание тусклого огонька.
Августина смотрела на них и понимала: эти от неба уже не откажутся. Даже если это будет всего-навсего запуск небесных фонариков по праздникам.
* * *
Анна Иоанновна проводила наставницу взглядом.
Патрули уходили в ночь, в сыроватую свежесть и пение цикад, и Ушастая шла с ними – опять в волшебной лёгкой кольчуге. О том, что с утра небольшая армия выдвинется навстречу противнику и погонит его со своей земли, знали уже все. Горожане провожали Августину исполненными надежды взглядами – и видели святую, легионеры знающе усмехались. Хороший римский командующий всегда норовит осмотреть нового противника лично. Поле предстоящего боя августе тоже нужно изучить.
Большеглазой сиде безоблачной ночью не темно, а в самый раз. Это в полдень она будет щуриться и почти перестанет различать цвета… Августа взяла с собой одну лишь телохранительницу – тёмно-русую Феофилу, мечницу. Впрочем, помимо фамильного клинка с украшенной головой орла рукоятью, нынешняя Феофила позвякивала длинной, до пят, катафрактской кольчугой и гордо сжимала щит, который явно желала показать всем-всем-всем, да темнота мешала.
На щите, в жёлтом поле, красовался не слишком искусно нарисованный двуглавый орёл.
При седле, в кожаном футляре, вместо запасных пуль к праще августы, прятался небесный фонарик – такой же, как тот, что недавно улетел с главной площади. Простая вещь, но на войне бесценная: даже в нынешнем виде запуск фонарика остаётся отличным ночным сигналом. Достаточно договориться, что один фонарик, к примеру, означает «всё спокойно», два – «враг близко», три – «патруль замечен, отступаем». А ведь их можно сделать и разноцветными!
Анне было обидно, что самая красивая часть механического волшебства августы, который та именует массовым пуском малосерийных изделий, проходит мимо, но упрекать наставницу было не в чем. Война, будь она неладна, диктовала свои правила и свои темпы. Вот и у лучшей белой волшебницы Диведа не нашлось времени полюбоваться плодами трудов своих, нужно спешно готовить новые чудеса, простые и нужные.
Эйлет, как дорожница и целый имперский агент, получила задание по душе, и теперь над городом разносился стук топоров и молотков: обозные повозки и почтовые коляски переделывали наподобие тех, что у баллистариев. Приделывали стопоры, кроили, шили и пришнуровывали кожаную защиту верха. Там же суетилась ещё одна внучка Георгия Луэнцинского, Феофания, её белёсая голова мелькала в полутьме, как ориентир. Что поделать, она единственная из сестёр, которая осилила-таки весь «Стратегикон», и теперь хотя бы примерно представляла, как должна быть устроена повозка, которая не просто везёт припасы, а идёт вместе с армией в бой. Время от времени забегал и проверял сделанное Григорий Макдара. Он знает, что именно Августина собирается творить в поле и знает, что жизни его людей – что легионеров, что горожан-ополченцев – зависят от качества работ.
