Текст книги "Дивед (СИ)"
Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)
Соавторы: Александр Прибылов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)
Янто Коллин больше не командовал ополчением. Оно разрослось и нашлись другие вожди, включая его непосредственного достославного начальника. Августа, однако, не обошла назначением, но доверила ему карагон. Хорошее греческое слово, которое звучит куда солидней и почётней, чем обоз и куда цивилизованней, чем между делом оброненное августой «вагенбург», от которого за версту несёт то ли саксами, то ли франками, то ли вообще готами или алеманнами. Впрочем, понятно было и оно – «бургом» римляне, в отличие о германцев, называют не укреплённое селение, а, наоборот, отдельно стоящее укрепление меньше форта. Часто – просто жилую башню с гарнизоном. Сейчас у него в подчинении были повозки, а при них – возницы и стрелки-аконтисты, в повозках же был запас плюмбат и дротиков – всё, что успели наскрести и сделать. На каждой заранее установлена тренога с креплением под ручную баллисту. Борта, тыл и верх каждой укрыты воловьей кожей или толстым войлоком. У каждой есть надёжные стопоры, чтобы враг не мог её, просто, навалившись, оттолкнуть.
Работёнка, конечно, попахивала навозом, лихости и подвига в ней не было никакого, но делать её было надо. При назначении Августина напомнила Янто о его семье – отца малых детей ей никак не хотелось ставить в первый ряд – и о том, что должность начальника над карагоном, согласно «Стратегикону» Маврикия, подразумевает собственное знамя.
В песнях его помянут как одного из вождей. Может, и в погодных хрониках запишут. Детям и внукам гордость и статус. Собственный значок – это звание сотника. Не центуриона регулярных частей, но не хуже вождей ополчения.
Противника Янто пока не видел вообще. Враг был где-то впереди и чуть внизу, скрытый то ли изгибом, переводящим вершину холма в его склон, то ли просто спинами пехотного строя. Ему, впрочем, разглядывать северян было совершенно не нужно. Разворачивание «фоссата» – временного лагеря, из которого можно будет вести осаду лагеря кередигионцев, от противника вообще никак не зависело.
То, что казалось просто обозом, быстро, почти мгновенно превратилось в укрепление. Повозки становились рядом, колесо к колесу, с глухим стуком опускали стопоры, возничие же спешно выпрягали волов. Считанные минуты скрипа осей, мычания, пыхтения и тяжкого дыхания людей – и готов вал квадратного временного форта со входами, в которые нельзя ворваться напрямую.
Старая хитрость: на участке, где должен быть вход, линия укреплений выдвигается вперёд. Чтобы войти, нужно обойти выдвинутый участок, что для своих – небольшая морока, зато для врага – крупная проблема.
Янто утёр пот со лба. Вдохнул воздух, пахнущий дурно выделанной кожей и грязной шерстью. Осмотрел получившийся форт. С досадой отметил, что кузнецы не успели наковать триболов, которые можно было бы быстро разбросать перед укреплением. Пожалел, что нет времени вбить вокруг повозок заострённые колья – вот их он приготовил, и если дело затянется, он непременно улучшит укрепления. Потом надо будет ещё и ров откопать…
Это потом, а форт нужен прямо сейчас.
Ополчение, там, впереди, может не выдержать боя щит-в-щит. Даже те ополченцы, кто имеет доспех, свой, или снятый с побеждённых в недавних делах врагов, это не легионеры. Зато в укреплении им цены не будет!
Потому действовать нужно быстро и чётко.
Впереди кричат трубы и слышны размеренные, громкие и страшные щелчки тетив ручных баллист. Как эти северяне ещё не разбежались?
– Пора, – сказал Янто и достал из седельного вьюка кожаный футляр. Уже из него извлёк тонкое, полупрозрачное, раскрашенное в зелёный цвет, тело небесного фонарика – клееный и крашеный рыбий пузырь с медными проволочками и свечкой.
Подчинённые разглядывали чудо, которое видели один раз в жизни – когда императрица лично запустила такой на городской площади – кто с восторгом, кто с любопытством, кто с суеверной опаской.
Янто спросил почти весело:
– Ну, кто желает мне помочь? Будем запускать ночной огонёк днём!
* * *
Эйлет снова оказалась свидетелем в середине сражения. Императрица, по традиции, должна была выполнять свои боевые обязанности, то есть обслуживать баллисту и стрелять. Отец её, великий Ираклий, изображал командира катафрактов и единоборца, а Майни из любви к механике возглавила стрелковую центурию.
Это воодушевляло людей – все видели, как командующая стояла даже не в строю, а впереди, в стрелковой линии, и садила по подступающему супостату уже средними болтами. Рискованно, но Августину прикрывали щитами телохранительницы, надеть чешую и маники её уговорили, а шлем у неё и свой хороший – зато настроение у войска геройство августы поднимало ещё как. Правда, скоро стрелкам придётся отступить…
Сто двадцать двойных шагов. Над головой прошелестела стрела – не своя. Враг стрелял из-за щитов первой линии, и стрелков было явно немного. По-настоящему они станут опасны чуть позже, когда дело дойдёт до бронебойных стрел почти в упор и до выстрелов в лицо.
Две минуты до свалки – если чего-нибудь не произойдёт.
Страшно. Эйлет в своей отличной чешуе из лучших композитных нагартованных пластинок казалась себе всего лишь глупой ручьевой форелью, над которой занёс острогу рыбак.
Последний залп – уже обычными, массовыми болтами среднего веса – оказался чуть удачней предыдущих. В линии кто-то заорал, пошатнулся – но на месте раненого возник другой белёный щит. Зазубрина закрылась, и вражеское войско продолжило надвигаться.
Противник пока выглядел линией железных истуканов со смазанными расстоянием лицами. Эйлет уже знала, что самое жуткое будет в последние мгновения – когда враги увидят друг в друге людей. Людей, которые хотят тебя, лично тебя, убить.
Бывало, что такой момент останавливал сходящиеся армии, и они замирали напротив друг друга, как стены, продолжая осыпать друг друга стрелами, дротиками… даже камнями. Особенно камнями – потому что в основе строя стрелков обычно нет, а просто стоять и ничего не делать – невыносимо тяжело.
Сейчас основная задача Эйлет – следить за своими сигналами, сигналами врага и командовать шестью трубачами: тремя с тубами, тремя с рожками.
Эйлет облизала губы. Они пересохли, солёный вкус пота мешался с травяной пыльцой. Ей из фляги отхлебнуть нельзя. Солдату один глоток простят. Агенту, девице – нет. Вот августу телохранительницы поят – так все знают, что в оплетённой стеклянной фляге не винище, а яблочный отвар. Что делать, если в местном сознании образ императрицы прочно слился с образом ирландской богини войны? Любовь Августины-Немайн к яблокам в любом виде лишь укрепляла в людях веру в её божественность.
Сто десять двойных шагов.
Эйлет покрутила головой. Это её главная обязанность – смотреть. Смотреть, не склонять головы несмотря на всё чаще посвистывающие стрелы.
Ничего.
Сто двойных шагов.
Внизу, на подсыхающем лугу, вылетели навстречу два маленьких конных клубка – все, кого в обеих армиях не поставили в пеший строй. Скотокрады шли под своим новым знаменем, и оно развевалось, показывая миру вышитого белой нитью бодливого быка. Навстречу им вышли союзники Кередигиона, мерсийцы – их ещё меньше, десятка два, но это все, кому враги дозволили не спешить умирать за Кередигион.
– Бык! – закричал один из мерсийцев, верно, разглядел флаг пограничных налётчиков. – Скот на забой! Мясо для воронов! Мясо!
На красном щите у него был именно ворон.
– Мясо! – заорали мерсийцы дружно и нагло. – Мяяясо!
В этот миг Эйлет остро пожалела, что выучила язык англов. Ей было жутко. Зато внизу, на подсохшем заливном лугу, дикие крики на варварском языке ничуть не смутили вольных рейдеров, которые без всякого «Стратегикона», на собственном разбойничьем опыте убедились, что настоящие дела делаются тихо и слаженно. Их вождь даже не отдавал команды голосом – подавал понятные лишь вольным всадникам сигналы рукой в латной перчатке.
Эйлет склонилась к длинному уху Августины, поспешно доложила, что конница вступила в бой против неприятельской средней, и это – не остатки комитата.
Впрочем, где комитат – известно. Стяг-дракон давно замечен в середине пехотной линии. Сегодня они не побегут.
Сто шагов.
Эйлет снова осмотрелась и на мгновение замерла, глядя, как над рядами диведского войска, за их спинами, неспешно вознёсся в небо раскрашенный в зелёную полоску небесный фонарик.
Значит, Янто не подвёл. Карагон готов.
– Карагон готов! – доложила Эйлет августе, и та оторвалась от накручивания взводной рейки.
– Ополчению отступить в карагон, – сухо отдала команду и вернулась к стрельбе.
Эйлет дала сигнал, и рожки гнусаво пропели приказ. Тубы молчали: «Отступить в карагон» – команда не всем солдатам, а частям. Нужно не бежать, а быстрым шагом вступить под прикрытие повозок. Вот только времени – мало, мало, мало.
Девяносто двойных шагов.
* * *
Новоиспечённый командир отряда Святого Луки, Юстин Флавий пока не имел когномена. Нет, прозвище у него было – но достойное скотокрада, а не вождя императорской конницы, так что он собирался придумать или заслужить новое.
Он совершенно не собирался добавлять к имени что-нибудь вроде «Бешеный» или «Неуправляемый», просто так уж получилось, что его никто не учил слепо исполнять приказы. Да, в отряде налётчиков старшего принято слушаться беспрекословно, но своя голова есть у каждого, и каждый знает, что лучше объясняться с товарищами на предмет почему и как, чем лежать на травке и пачкать её красным с перспективой переселиться пониже дёрна – и совсем не в эльфийский холм.
Потому, как только Юстин понял, что англов, пусть и хорошо бронированных, действительно всего два десятка, сама мысль об отступлении и заманивании врага под луки и пращи карагона стала казаться ему непристойной. Пара мгновений ушла на то, чтобы прикинуть – откуда может выскочить подкрепление, которое может помешать разделаться с грозным, но численно слабейшим врагом. Мест для засады видно не было. Значит, времени на добрую схватку хватало. Юстин сделал привычный знак: у кого нет доспехов, расходятся по сторонам. Обычно – лучники налево, метатели дротиков направо. Кому как с руки. Потратил ещё мгновение на второй знак: лошадей не жалеть.
Юстин знал своих людей. У иных жадность вперёд них самих родилась, таким знак не подай – будут беречь вражеских коней до конца, причём, зачастую, своего собственного.
Кличи англов его не отвлекли: мало ли что орёт объект, который нужно хорошо стукнуть или пырнуть, прежде чем собрать с него ценную кольчугу и меч?
На Юстина налетал здоровенный англ с червлёным щитом, на котором граял раскрытым клювом чёрный ворон. Он метнул своё копьё – лёгкое и тонкое, но уже не дротик. Целил в самого Юстина – тот изловчился, подставил щит: овальный, чуть выпуклый, с двуглавым аквилой. Щит затрещал, наконечник прошёл насквозь, в пальце от держащей щит руки. Чуть не попал – значит, промазал! Налётчик в ответ дёрнул из-за пояса большой нож. Запустил – в неприкрытую морду вражеской лошади. Не особо и ранил – поцарапал, но животное не умело терпеть раны, дёрнулось – и открыло не прикрытый бок всадника. Юстин коротко ткнул туда спатой – пробил кольчугу, не пробил, смотреть было некогда – справа, с открытой стороны, налетал ещё англ, и этот не разбрасывался копьями, а держал оружие над головой, норовя ударить сверху. Клевок узкого бронебойного острия Юстин угадал – вовремя откинулся назад. Перед глазами мелькнуло небо, голубое, ясное, невозможно высокое… Ударил в ответ не выпрямившись, по памяти, по наитию, пока враг не отвёл высунутую в выпаде руку. В ответ – вопль. Выпрямляясь, Юстин краем глаза увидел, как противник, бросив щит, зажимает культю, и пытается повернуть коня. Наслаждаться победой оказалось некогда – пришлось принимать на щит удар длинного меча. Этому противнику Юстин Флавий ответить не успел – конь вынес его из свалки.
Юстин толкнул коня пяткой – чтобы заворачивал обратно. Тот недовольно всхрапнул, но послушно понёсся по широкой дуге снова туда, откуда несло железом и свежей кровью, где лязгало, раздавались крики людей и лошадей. Почему ребята ещё не закончили⁈ Их же трое на одного англа!
Ответ Юстин увидел почти сразу. Внутри клубка из пограничных всадников несколько англов, уже без коней, закрывшись щитами, яростно отмахивались от наседающих пограничников – кто слишком длинной «варварской» спатой, кто булавой. Кто-то истошно орал – то ли от ярости, то ли от боли, то ли от осознания скорого конца.
На окровавленной траве бились в агонии лошади – эти кричали жалобней, чем люди, да и было их жальче, чем валяющихся рядом врагов. Над теми, кто ещё дышал, уже склонились депотаты, приписанные к его небольшому отряду – аж пятеро. Увы, их заботы были не нужны не только большинству англов, но и паре особо невезучих налётчиков. Потому те, кто остался в живых, намеревались взять с ещё стоящих на ногах англов полную цену крови.
Вмешательства Юстина уже не требовалось.
– А это повеселей, чем угонять коров да овец! – сказал он, когда его люди освободились. Потом перевёл взгляд на вершину холма. Там творилось ужасающее и очень соблазнительное разом. – Не спешите грабить, теперь мы работаем за плату и долю. А ещё мы нужны наверху, и это будет та ещё забава!
* * *
Времени хватало. Манёвр был стандартным. Для римской армии.
Вот только ополчение не было ему обучено.
Было бы их чуть больше, двойных шагов, до надвигающейся стены щитов – дошли бы, не быстрым, а обычным походным шагом. А так – ускоренные шаги ускорили и биение сердец, кто-то сбился с ноги, кто-то ещё поднажал. Задние подталкивали передних.
И это сошло бы с рук.
Вот только стена вотадинов подошла слишком близко.
Тормозила её пока только центурия баллистариев, но и ей стало слишком опасно держать свою выдвинутую перед строем позицию. Сейчас она готовилась дать последний залп перед тем, как отойти за спины линейной пехоты. Августина и так слишком затянула с отходом: теперь уже точно придётся бросить треноги, унося на себе только сами бесценные ручные баллисты. А треноги, отличные, точные опоры оставлять было не просто жалко – усталые руки баллистария или борт обозной повозки, ставшей укреплением, не лучшая замена оборудованию моридунской фабричной сборки. Точность должна была упасть так, что об этом и думать не хотелось, а приходилось.
Тяжёлые бронебойные уже легли на бронзовые направляющие баллист.
Августина сама удивлялась, откуда в ней взялся голос – не слишком высокий, но резкий, пронзающий поле боя, точно тот же тяжёлый болт – щиты и кольчуги.
– Прямой наводкой! По моей команде!
Ждать классического «когда будут видны белки глаз» – нельзя. Стрелкам нужно успеть отступить и занять оставленное для них место между двумя регулярными центуриями.
Дистанция восемьдесят двойных шагов.
Земля холодила упёртое в неё колено сквозь подложенную подушку.
Рукоять рейки споро ходила в руке, крюк тянул тетиву к стопору и спуску. Устройство – почти один в один старый добрый домкрат, а он, увы, не такой уж стремительный. Ворот с накладными ремнями быстрей – только в бою даже опытные и хладнокровные солдаты в нём путаются, сколько ни учи. Взвод же рейки – проще не придумаешь, знай, крути ручку. Так что римская практичность выбирает рейку.
Правда, она требует римского фабричного производства. Нет оружейной фабрики за спиной – нет рейковых ручных баллист.
У Августины – фабрика есть, ровно одна, в Моридуне. И она её не отдаст!
Эйлет прошептала в прикрытое подвижной сталью ухо:
– Конница вступила в бой. Рубятся.
Августине захотелось рычать и ругаться. Специально отобрала профессионалов по хладнокровному бегству, специально разъяснила приказ… Не исполнили. Не захотели или не сумели?
Теперь вся надежда на то, что их больше и что они, на деле, не трусы, а, в общем-то, лучшая лёгкая конница эпохи.
Семьдесят двойных шагов.
Августина пригнула голову – и не зря, по козырьку шлема зло и бессильно чиркнула стрела. Да, её прикрывают щитами, но прятать лицо баллистарий не может – нужно целиться.
Работа ручкой закончена. Пора показать врагу свои глазищи.
– Целься!
Августина припала к ореховому ложу тяжёлой машины. Поймала в бронзовое полукружие прицела надвигающийся вражеский строй. Ухмыльнулась, приметив воина в позолоченном шлеме с личиной.
Не она одна рискует жизнью в первом ряду.
В голове мелькнуло: возвращение старинной античной традиции, уже почти забытой, произошло из-за особенностей христианского вероучения. Прежде опозоренный полководец, проиграв сражение, частенько кончал жизнь самоубийством. Солдаты это знали и принимали: у командира риск другой, но не меньше. Когда падение на собственный меч из достойного выхода превратилось в грех, пехотинцы стали воспринимать командира на коне как будущего дезертира – если у него не было репутации эпического героя, как у Ираклия. Августина его дочь, но ей ещё нужно доказать, что яблочко от яблони не откатилось.
Рядом, слева – глухой удар и трепетание щита. Сквозь дерево проглянул шип наконечника. Ещё немного – и будут настоящие пробития. Феофания побледнела, но продолжала жёстко держать щит обеими руками, хоть и понимала, что теперь это опасно.
Феоктиста справа, коротко, по-солдатски, выругалась. Дед бы ей за это рот с мылом вымыл… вне боя. Щит она держала уставно, за умбон.
Словно ангел-хранитель и демон-искуситель слезли с плеч и работают вместе. Ещё и местами поменялись, чтобы никто не догадался. Тогда кто кто Феофила, которая споро закрывает пенал с оставшимися стрелами?
Шестьдесят шагов.
Эйлет уже подняла руку – отмахнуть команду трубачам. Губы сжаты в нитку, бледная… Ей хочется бить или бежать – а надо стоять, осматриваться, докладывать обстановку командующей.
– Бей!
Глава 19
РУКОПАШНАЯ
Рядом пал, всплеснув руками,
И над ним сомкнулась рать.
Кто-то бьётся под ногами,
Кто – не время вспоминать…
Александр Блок
Немайн аккуратно выбрала спуск. Сейчас, на сущие мгновения, она перестала быть римской августой или инженером. Сейчас на человека в золочёном шлеме с личиной смотрела сида с опытом столетий стычек и битв. Богиня – в том, что касается способности чувствовать баллистическую траекторию любого снаряда.
Правда, и выстрел должен был быть «золотой». Сейчас Немайн могла движением пальца решить судьбу не только боя, но и кампании.
Время, пусть только для самой Немайн, замедлилось. Воздух казался густым, как вода, но оставался, конечно, газом со всеми его аэродинамическим свойствами.
Сида чуть продолжила приостановленное движение – «орех» баллисты повернулся, тетива вырвалась из его хватки, куда её, упирающуюся, затащила неторопливая рейка. Тетива пела – низко, громко, словно затяжной выстрел из чего-то крупнокалиберного.
Машина развернула деревянные плечи, пока они не врезались в кожаные подушечки амортизации стопора.
В отличие от арбалетов, тетива метнула вперёд не сам снаряд, а салазки, внутри которых и лежал тяжёлый и совершенно тупой болт.
Собственно, именно возможность положить в баллисту едва ли не что угодно и выстрелить этим и привела к тому, что за ручные баллисты римляне держались до самого конца… оружейных фабрик. В руках хороших стрелков и командира, который понимает, как применять баллисты, машинки творили чудеса.
Одно из них требовалось здесь и сейчас.
Не обычное, стандартное – пробить накоротке щит и панцирь, убить хорошо защищённого бойца.
Выстрел Немайн был сложней, трудней, чем сбить яблоко с головы ребёнка, не потревожив и волоса. Нужно было попасть по золочёному шлему выше личины, так, чтобы шлем сорвало, а его носитель не расплескал мозги, но и не принялся громко благодарить Бога за избавление от смерти, а оглушённым пал под ноги своим товарищам.
Впрочем, для сиды в этом выстреле ничего невозможного не было. Главная опасность была в том, что цель резко дёрнется не туда.
Салазки упёрлись в стопор, болт выскочил на волю – тяжёлый, неповоротливый, но энергичный! Воздух сжимался от его порыва, кругом разлетались звуковые волны, но снаряд упорно ломился вперёд, сквозь шестьдесят двойных шагов дистанции. Это было красиво, очень хотелось посмотреть, чем закончится его путешествие, но ждать, пока снаряд проползёт это бесконечное расстояние, Немайн… нет, снова Августина, позволить себе не могла.
* * *
В висках Августины снова стучала кровь, в ушах стояли крики людей и гул туб, перемешанный с криками рожка. Эйлет отдала приказ трубачам, как было договорено заранее – и Августине не нужно было тратить мгновения, чтобы его озвучивать.
На врага смотреть было некогда и вредно. Нужно было хватать баллисту и бежать назад, сквозь ряды разомкнувшихся на мгновение линейных центурий. То, что когда-то делали прикрытые лишь волчьими шкурами велиты, теперь приходилось проделывать закованным в чешую стрелкам, да ещё и тянуть на ремнях тяжкие туши своих баллист.
Августине было проще – она, конечно, слабая девица, но и тащила баллисту не одна, а вместе с телохранительницами, в восемь рук. Ремни оттягивали плечи, рвались из рук – точно баллиста не желала отступать и рвалась обратно, в первый ряд.
Сердце колотилось и норовило сбежать из груди – желательно в укрепление, за линию повозок. Ноги ныли и болели от непривычки к поножам. Уши, как ни прижимай, слышали яростные крики за спиной, лязг и топот.
Немайн попала.
Немайн точно попала.
Немайн совершенно точно попала – куда планировала, только вот результат оказался совершенно другим.
Вотадины не побежали. Вотадины не остановились. Вся вражеская линия дружно бросилась вперёд.
Наконец, между августой и врагами сомкнулись тонкие ряды линейной пехоты. Чуть шевельнулись, принимая накат – и встали твёрдо.
Августина ошиблась, но ошибку командующей, как оно обычно и бывало в истории, приняли на щиты и копья простые солдаты.
Так, как принимали при Аргенторате, когда центурии держались без флангов; как при Мальвийском мосте, где солдаты с хи-ро на щитах стояли стеной из мучеников; как в сотнях стычек, где не гений тактика, а упрямство легионеров решало исход.
* * *
Рядом, в считанных шагах, шла рубка. Раздавались самые страшные для Августины звуки – крики раненых и предсмертный хрип убитых. Своих. Погибших из-за того, что она неправильно просчитала характер варваров.
Августина оглянулась. Её собственная центурия, баллистарии, были, вроде бы, все целы. Или почти целы – она видела, как депотат перевязывает ногу одному из бойцов, добежавшему до своих со стрелой в икре.
– Терпи, друг, – бормотал он негромко, – сейчас помогу тебе дохромать до карагона, и там тебя подлечат по-настоящему…
Здесь, за спинами линейных центурий, было терпимо. Слева и справа нарастала какофония бегства – часть ополчения не успела укрыться за спинами легионеров и отступить в карагон. Там – бежали, там тяжёлые копья вотадинов вспарывали спины, зачастую и не прикрытые ничем, кроме стёганых курток. Там зашатался и пал один из сотенных значков.
И всё-таки она должна была дать своим людям перевести дух – прежде чем сделать то, что сделал её отец при Ниневии, когда его люди вот так же держали позицию против персов, что врезались в римский строй, так и не перестроившись из походного порядка…
– Я, наверное, первый полководец, что сражается не в рядах конницы или строевой пехоты, а вместе с… – она с гордостью и лёгким ехидством оглядела свою, сверкающую начищенной железной чешуёй, центурию, – … легковооружёнными.
Телохранительницы смотрели на неё круглыми от ужаса и удивления глазами. Кругом катастрофа – а командующая… шутит?
Феоктиста чуть не выронила свой ремень, который поддерживал массивную, хоть и ручную, баллисту.
– Вечная, ты что, считаешь эту штуковину лёгкой?
Кто-то из баллистариев, несмотря на сбитое дыхание, фыркнул сквозь зубы, чтоб не заржать в голос.
А дальше… Дальше было опять отработанное.
Передать на повозки баллисты. Принять с повозок щиты – не кавалерийские маленькие, а пехотные уставные, овальные, чуть выпуклые, не слишком большие, да увесистые.
Железная оковка и штампованные умбоны тускло посверкивали под невысоко ещё поднявшимся солнышком, позвякивали о доспехи. Роспись на щитах красовалась новенькой охрой – жёлтым фоном, и на нём – знаменитым на всю Британию и Галлию кровавым колесом Второго Августова легиона.
В битвах той поры, зачастую, по четыре щита менять приходилось, так что запас, пусть и был роскошью, но необходимой для профессиональной армии, которая не могла себе позволить сколько-то большие потери. Так что баллистариям щиты нашлись.
Ополчение надо было спасать.
Так что теперь всё стало вполне традиционно: тот же Цезарь не раз становился в ряды тяжёлой пехоты. История помнит даже женщину, египетскую царицу Арсиною, которая, протолкавшись сквозь спины и зады солдат в рядах неповоротливой фаланги, повела её вперёд и сокрушила фронт сирийского войска, пока её муж вместе с конницей занимался непонятно чем, изображая Александра Великого – но не имея подобного македонскому царю тактического чутья.
Августина вынула из ножен Тови. Спата хищно блеснула, в долах, как живые, змеились узоры пакетной сварки.
– Ну что, – сказала она, – пошли? Покажем вотадинам, как это приятно, когда тебя бьют в правый бок?
Тот, который не прикрыт щитом, и который оголила, бросившись колоть и кромсать бегущих, вражеская… Нет, уже не линия. Просто вытянутая группа людей с копьями, мечами и секирами.
Толпа.
* * *
Григорий Макдара гордился своими людьми – вот только повод-то был невесёлый. Тонкая красная линия его центурии пятилась, пока флаг не упёрся в повозки карагона. Теперь оставалось стоять и гадать – сумеют люди Янто удержать укрепление или нет? Если враги полезут и сзади – конец, никакая доблесть не спасёт. Тут и спереди-то несладко – противники тесно сбились, так, что на одного легионера по фронту приходится два копейщика, которые лупят своими дрынами, что стенобитными баранами.
Первые мгновения после залпа тяжёлыми болтами, когда пал вождь кередигионцев, скорее всего, их король, центурии выстояли только благодаря плюмбатам. Бежать рывком вперёд и качественно прикрываться щитом довольно трудно, так что маленькие, но увесистые дротики наделали дел. Они не могли пробить броню, но дождь из полуфунтовых приветов цеплял щиты, и делал их, большие и тяжёлые, совсем неподъёмными, уродовал лица, подсекал ноги, калечил задние ряды, у которых с доспехами было похуже – а главное, тормозил разбег. Вотадины добирались до строя центурии по одному – и и так и ложились перед ним, точно колосья под ножами жатки.
Тогда Макдара, на короткий миг подумал что вот она, победа… Что враг сейчас сломается от потерь, побежит, и останется только гнать его, рубить в спины, пока хватит сил…
Увы, побежали не вотадины – рухнул строй диведского ополчения.
Теперь уже кередигионцам казалось, что стоит чуть сильней нажать – и всё, победа. Их больше, их копья длинней, а у легионеров больше нет плюмбат.
Центурия же больше ничего не могла сделать – только стоять, выживать, держаться.
И надеяться.
На что?
На отступивших стрелков?
На бежавшее ополчение?
На горстку конницы из пограничных скотокрадов?
Макдара отбросил разбитый щит.
Сосед по строю отвёл нацеленный в командира удар, сзади передали новый щит. В него пришёлся очередной тычок «стенобитным» копьём противника. Полетела щепа, но щит выдержал.
У соседа на лице кровь – успел прикрыться щитом, так оковкой рассадило бровь. Но – ухмыляется.
Значит, ещё можно стоять.
Можно надеяться.
Августина, всё-таки, дочь Ираклия.
Она должна что-нибудь придумать.
* * *
Давки у входа не случилось – карагон устроили по чертежу из «Стратегикона». Проход был рассчитан на развёртывание десятитысячной армии, и несколько сотен беглецов его, конечно, запрудили, но Протиснуться было можно. Кроме того, возницы и метатели с повозок действительно немного притормозили врага – не настолько, чтобы остановить преследование, но достаточно, чтобы часть из кередигионцев полезла штурмовать передвижные укрепления. Тут на Янто вылетел один из сигниферов ополчения – не столько напуганный, сколько ошалелый и растерянный. Не из тех, кто наложил в штаны при виде вражеской атаки – из тех, кто начал отходить по приказу, именно вот в карагон. Ему приказали отступать – вот он и отступал. Потом поднажали сзади – пришлось бежать… А за ним, за своим знаменем, бежала вся сотня.
В глазах мелькнуло узнавание: при отступлении в лагерь ополченцы именно под начало Янто и должны были поступить, так что его показали всем. Тут начальник карагона, отец семейства и совсем негероический человек и сообразил, что именно нужно делать.
Он ухватил сигнифера за плечо, довернул – не навстречу набегающей толпе, а к левому боковому выходу из укрепления.
– За мной! – проорал. – За знаменем! Не отставать!
Сам побежал вперёд, первым. Знаменосец заморгал, будто внезапно проснулся, но тут же перехватил значок сотни покрепче и побежал за Янто.
Ополчение ещё было стадом, но стадом, у которого появился вожак.
Боковой выход из карагона чуть отличался от уставного – на прикрытие справа попросту не хватило повозок. Внезапно это оказалось хорошо – не нужно было наворачивать по полю лишнюю загогулину. Люди от бега устают, а то, что ополчение сейчас способно либо вымещать на враге свой страх, либо просто, опустив оружие, ждать плена или смерти, Янто понимал, как и то, что без этой атаки укрепление очень быстро возьмут.
* * *
Кередигионцы успели повернуться – но не перестроиться, потому что строя уже не было. Некогда ровная линия, превратившаяся на время в яростную человеческую волну, распадалась на клочки и лужицы – и начинала отступать.
Люди сбивались по кланам, дружинам и родам в клубки, щерились копьями. Кто-то продолжал штурмовать карагон, не заметив, что бой переменился и они зря тратят силы. Кто-то рубил бегущую часть ополчения – за Янто пошли не все, и избиваемый хвост людской толпы тщетно пытался найти прикрытие или выход.
Кто-то грабил захваченные повозки. Кто-то стоял против ополченцев Янто. Кто-то пытался прорвать строй регулярных центурий.
А кому-то не повезло совсем.
Загудели, не смолкая, тубы, сквозь их низкие голоса прорывались крики рожков.
«Общая атака. Всем людям, всем знамёнам – атака!»
Всего-то – одна регулярная центурия. Семь десятков солдат – когда врагов на поле боя было столько же сотен, да ещё девичья свита августы – вот и весь резерв. Вот только он сумел ворваться в толпу врагов, минуя дистанцию копья – а спата, хоть и длинная, в тесноте разит не хуже гладиуса былых времён.
Крики со всех сторон, нарастающий ужас людей, которые больше не имели единого командования.
Августину держали во втором ряду – и видела она в основном середины спин своих солдат. Центурия в бою совсем не напоминала боевую машину, как о них любили писать. Щиты не смыкались, но колыхались, пуская удары вскользь, мечи били вразнобой, люди двигались – уклонялись от ударов, делали выпады, защищали и поддерживали товарищей. Не «стена» – скорее, лес в бурю. Скрип, треск, мечущиеся в ярости ветви. Здесь каждый знал соседа по строю, и августа поняла, что в боевом танце центурии она лишняя. Мешает. Занимает место того, кто мог бы помочь по-настоящему.
