Текст книги "Дивед (СИ)"

Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)

Соавторы: Александр Прибылов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

– Юстин, – сказала Августина, – мне НУЖНО, чтобы кто-то остался верхами. Желательно – ты и твои люди.

Августа нарочно перевела местное «Эстин» на латынь, причём не вульгарную, а классическую. Язык армии. Показала, что пришедшие к ней – свои, пусть присягу принесли только вечером, и тогда же взяли скромный, по две номисмы на нос, аванс за кампанию.

– Зачем?

Человек, понимающий в погонях, засадах и малой войне не удивился.

– Если у Артуиса комитат не спешится…

– Эти-то? – старый налётчик чуть не сплюнул, но пожалел мозаичный пол. – Спешатся, вечная. Они уже от тебя бегали! Если останутся на конях, их сразу спросят, как далеко они намерились бежать, и не собрались ли украсить рубахи длинными клавиями.

То есть, женским украшением.

Августина погладила косу, нежно, точно живого питомца.

– Если вдруг не спешится, – повторила она, – ты обратишься в притворное бегство. Заведёшь их к повозкам. Под дротики, стрелы и плюмбаты наших легковооружённых. Говорю это на тот случай, когда другим приходится вопрошать: «ну кто же мог подумать?»

Юстин потёр шрам на щеке, вспоминая прошлые стычки.

– В принципе верно, хороший командир отряда знает не потом, а наперёд. Но если мы не спешимся, нас заклеймят трусами. Или решат, что мы хотим перебежать обратно.

– Нет, если я вручу вам освящённое знамя – сейчас и награжу за исполнение приказа после дела. Кстати, если вотадины спешатся все, у тебя вообще праздник начнётся. Фланг и тыл их строя будут твои. И им придётся повернуть против тебя гораздо больше людей, чем твои пять дюжин. По сути, ты уравняешь силы пехоты, а равным числом мы, конечно, победим.

Юстин задумался.

– Насчёт награды… В собственные букелларии возьмёшь?

– Какие букелларии у центуриона? Но если вы того хотите – да, возьму. И не только вас. Сделаю ещё одну ездящую центурию: разведку вести, стрелков прикрывать.

Сказать «нет» она не могла. Отказать этим людям в доверии – они уйдут. Слепо довериться… ну не такая уж она дура. Дополнит другими людьми, будет следить за настроением и разговорами. Ну и, разумеется, хорошо платить и занимать если не текущей войной, так военной учёбой.

А потом был рассказ о том, что делают кередигионцы.

Августина стояла, слушала – и злилась на себя. Нехорошо перед боем восхищаться врагом, а иначе не выходило. Король Кередигиона не имел огромных глаз и треугольных ушей, не обладал техническими знаниями из грядущего. У него перед глазами не прошла последняя из великих войн античного мира. И всё-таки он ухитрился опровергнуть все её, Августины-Немайн, римские, сидовские и инженерные уловки.

Не полез осаждать город, подставляя растянутые мягкие тылы под рейды диведской конницы.

Собрал разбитый в ночных и утренних стычках комитат – не всех, но достаточно, чтобы у него появилась в поле тяжёлая конница, которой у Августины нет.

Сбил летучий фонарик, доказав, что в них ничего таинственного и опасного нет.

Несколькими переданными через епископа словами спешил превосходящую числом среднюю и лёгкую диведскую конницу, превратив её в слабую малоопытную пехоту.

Даже то, что Немайн помешала его армии выспаться, отчасти отыграл, заставив её саму и её штаб придумывать и принимать новые решения на грядущий день.

Военный совет из малого и неофициального потихонько превращался в настоящий, второй за сутки. Подтянулись, позёвывая, те, кто должен был уже отсыпаться перед завтрашним делом. Пришла Эйлет, по детски протирая глаза кулачками. Явился довольный-предовольный Вендубар, настолько сияющий, что хотелось отдать ему приказ сожрать, без мёда, пару лимонов. Просто чтобы не слепил и не затмевал. Увы, в этом веке лимоны если где и росли вообще, так где-то на Востоке. Доподлинно Августина знала только про Персию. В Моридун таких фруктов и не привозили никогда…

Понять тессерария было можно: раньше на совет звали только Гарета, как фактического командира части, «центуриона де факто». Теперь, когда баллистарии оказались собственной центурией вечной августы, и тессерарий приобрёл достаточный вес.

Эмир, в противоположность Вендубару, казалось, до сих пор переживал ночную атаку. Была в нём этакая опустошённая усталость. Макдара тоже это заметил.

– Ты словно из полых холмов вернулся.

Тот помотал головой.

– Если бы вернулся… Мне кажется, что я уплыл в ночь из одного мира, а вернулся в другой.

Августина пыталась сообразить, что ей делать с Эмиром, не имя ни психолога, ни нормального священника. Дай волю преосвященному Теодору – живо засунет хорошего командира в монастырь, грехи замаливать. Значит, надо самой…

Тут Макдара хлопнул младшего коллегу по плечу и сообщил:

– Добро пожаловать в ряды. К нам, к ветеранам. Это не мир поменялся, это ты видишь его по-другому. Варвары не случайно придумывали всякие воинские посвящения… а мы нет. Настоящего римлянина пронимает только настоящая драка.

Немайн кивнула. У кого обряды инициации, у кого – боевое крещение. Последние два слова она произнесла вслух.

Лусий просветлел лицом. Для него всё сошлось.

– То есть я теперь не Эмир, а Эмилий.

Он не спрашивал, сообщал. Напряжение из взгляда ушло, спина разогнулась – казалось, что Эмилий прибавил в росте на полголовы по сравнению с Эмиром.

Немайн всем своим существом ощутила, как с недовольным хрустом, ломая стопоры и собачки, колесо времени открутило полоборота назад, ко временам «славных прежних легионов». С небольшим дополнением: теперь римское имя надо было заслужить. Так, как в будущем иного мира, позолоченные рыцарские шпоры.

Что ж, те легионы снесли северобританских царьков. Артуис показал кое-какие способности в подготовке боя? Переиграл инженера и холмовую сиду? Ну, молодец. Только вот римская императрица ещё и не начинала! На стол с картой-схемой оперлась уже Августина Флавия Ираклия, дочь великого полководца. Гладкий отлакированный пергамент карто-схемы, казалось, уже не столько холодил её ладони, сколько напитывал слова августы римской мудростью и римским фатализмом.

– Раз все согласны, что в бой мы пойдём пешими, за исключением малого избранного отряда, я предлагаю следующее…

* * *

Утро наступило слишком рано – трубы пропели «Построение» при первом свете, до того, как солнце выглянуло из-за городской стены и разогнало хрустальную прохладу ночи. Строиться перед выступлением стали на главной улице – форум оказался маловат для того, чтобы вместить всю армию. Выступать решили всё-таки в конном строю – Августина приказала и убедила. Действительно, бой требует много сил, потому не стоит бахвалиться выносливостью, совершая пеший марш. Враг не увидит и не впечатлится. Так что – выдвигаться конными, а биться пешими. Исключения – лучшие и худшие. Регулярная центурия и та часть ополчения, у кого нет лошадей, пойдут пешим маршем, и это – включая центурию Макдары и Эмилия – и есть хребет её армии. С другой стороны, разбойники Юстина и сражаться будут на конях, и это тоже верно. Этим кентаврам на двух ногах настолько неуютно, что во время набегов они даже отливают, не сходя с коня. Вдруг придётся драпать, а они не в сёдлах? С другой стороны, если надо, они будут и пешком маршировать, и на брюхе ползать, и не сочтут это зазорным, если это принесёт добычу или вытащить любимую шкуру из неприятностей.

Большой пользы от конницы скотокрадов Эмилий не видел, но решение августы считал единственно правильным. Перед дракой они герои, но если поставить их в фалангу – дыра будет, причём, скорее всего, до того, как в ход пойдут копья. Что поделать, привыкли они драться не за родину или вождя, а за конкретную корову.

Он ухмыльнулся, припомнив, как ловко августа всем показала, чего эти вояки стоят! Задаток в два золотых для них, конечно, велик… но это как раз цена хорошей молочной коровы. Угнать по такой на нос – это не исключительный, но хороший рейд.

Знамя… Эмилий хмыкнул. Преосвященный Теодор благословил его без единого возражения: знамя не меч, оно не убивает. Изображение и надпись тоже никаких возражений не вызвали.

Что до самого символа нового отряда – он подходит! Не один из значков легиона, не дракон сарматской конницы, не полноценный вексиллум. Простое полотнище при древке, которое будет развеваться только во время скачки или при заметном ветре – явно не для тех, кто будет стоять и драться. На самом знамени вышит бык. Ниже – девиз.

«Се, даю вам власть наступать на змей и скорпионов и на всю силу вражью, и ничто не повредит вам».

Бык, значит, обозначает заступничество святого апостола Луки, хотя и намекает на прошлое отряда. Снова шутка, которая никого не оттолкнёт, но иных заставит улыбнуться. Да и наступать на змей и скорпионов – отнюдь не сходиться с драконом грудь в грудь. В любом случае, рейдеры теперь – не вольная ватага, а императорские букелларии.

Что ж, они сами захотели отведать, насколько жёсток сухарь регулярной службы.

За спинами пешей и конной центурий громоздились повозки с верхом, обшитым то кожей, то толстым войлоком – что нашли, тем защиту и усилили. Трубы своими глуховатыми голосами прокричали: «Слушайте все!» В их пение вплёлся голос одинокого рожка, чего здесь не слыхали столетиями. Когда к трубам присоединяется одинокой рожок, это означает присутствие императора. Сейчас – императрицы.

Августина Ираклия, маленькая, рыжая, ушастая, красовалась в сверкающей чешуйчатой броне. Руки были укрыты перехлёстывающимися пластинами маники – и кто бы знал, каких трудов стоило уговорить её отказаться от привычной серенькой кольчуги! Но то, что позволено центуриону, пусть даже и такому необычному, никак не разрешено полководцу и августе, на которой всё и держится. Позавчера пришлось всем военным советом объяснять ей очевидное: то, что наброшенная на шерстяной стихарион кольчуга может быть достаточно хороша против стрел и плюмбат, даже от режущих и рубящих ударов меча, но никак не спасёт от хорошего укола копьём в грудь или тяжёлого дротика. С чешуи они, хотя бы, могут соскользнуть! А тут… не пробьёт, так насмерть поломает внутренности.

И всё равно, убедил ушастую, кажется, только негромкий голос Эйлет:

– Майни, если бы не чешуя, я бы тут не стояла. В лучшем случае валялась бы с раной в бедре. В худшем…

– А руку, которая была без маники, ты сама ночью зашивала, – прибавил тогда Сигмат, и ушастая, наконец, согласилась, ради спокойствия своих воинов, надеть лучшую защиту, какую ей смогли собрать. Зато потом использовала это, чтобы убедить всех ехать к полю боя на лошадях: ей одной в седле стыдно будет, а в непривычной тяжести она, конечно, быстро устанет…

Теперь она стояла перед войском в защите, надеть которую её уговорили всем миром – и про поддоспешник не забыли, так что полоски-птериги виднелись поверх закрывающией руки брони и подола красного стихариона. Августина держала свой шлем с большим козырьком и подвижным назатыльником в руках. Ветер шевелил выбившиеся из медной косы прядки. Говорила негромко, но слышно было всем. Голос у неё был не слишком тонкий, словно его выдали маленькой девчушке на вырост, а она так и осталась пигалицей, мелкой и тонкой. Только бывает тонкая щепка, тонкое стекло – и тонкая сталь.

– Сегодня король Кередигиона, – сказала августа, – провозгласил священную войну… против меня. Сказал, что завтра его священники отслужат обедню – и его войско сметёт нас с лица земли. Обещал, что если я убегу хоть и в Моридун – пойдёт за мной до самого моря. Мол, пока меня не выдадут живой, мёртвой или хотя бы отрубленной головой – мира не будет. Вот, преосвященный Теодор, хоть не филид сам, но запомнить такую короткую угрозу смог дословно. Так что, если кто не верит в то, что я не умею врать – пусть поверит епископу.

Она помолчала.

– Знаю, многие из вас скажут, что выдавать меня бесчестно, что я вам теперь товарищ, а на кого может рассчитать человек, если не на тех, с кем стоит в строю плечо к плечу? Разве на Бога. Это правда, но правда и иное. Король Кередигиона лукавил. Он, в отличие от меня, ушастой, врать умеет!

Она обвела войско и горожан рукой.

– Вы сами видели, а кто не видел – слышали. Захват – и убийства! – заложников, чтобы быстро пройти мост и не мочить копыта лошадей на бродах… Это северяне спланировали до того, как начали поход. До того, как я вообще появилась в Диведе. Артуис шёл сюда не для того, чтобы просто попробовать себя в удальстве и немного нажиться. Вы все знаете, все слышали, как враг бахвалился, что мы и наши братья в Брихейниоге и Гвенте атакованы с трёх сторон на суше, с трёх сторон на море, и тремя заговорами изнутри. Это правда.

Она показала на стоящую рядом Эйлет, на плече которой сверкнула нашивка имперского агента по делам, охапку свитков. Взяла один, потрясла им.

– Вот письма, доставленные нашей почтой! Три заговора – все настоящие. Один, что перехватывал письма на нашей ветке Фронтиновой Золотой и на Агриколовой Военной дороге, его раздавил достопочтенный Давид! Другой, измену клана лимитанов, мы опровергли сами. Вон, Анна Иоанновна сама зажгла сигнальный огонь на вышке, и вы его все видели. Третий заговор, увы, преуспел. Письма доносят, что позавчера был убит правитель Гвента и Глиусинга, префект старшей вексилляции Второго Августова легиона и цивитата силуров, Морган Магн. Сейчас Гвент защищается против врагов, не имея своего славного вождя.

Она сжала страшное письмо так, что рыжеватый папирус, ещё египетский, из последних запасов, хрустнул и пошёл трещинами.

– Сейчас речь не идёт даже о том, что после разорения земель поколение жителей долины Тови будет жить впроголодь, а не повезёт с урожаем – так помирать. Сейчас речь идёт о том, что при поражении не только меня, но и всех вас будет ждать смерть либо, для ирландцев, изгнание, а для деметов и римлян – обращение в полусвободных, а то и рабов.

Снова переждала – скрежет железа о железо, стук древками копий по щитам. Флажки-фламулы на кончиках копий волновались, как разноцветные волны. Вот теперь армия начинала не просто готовиться к драке – хотеть врезать вотадинам по-настоящему.

– Так что не за меня вы будете драться. За себя, за семьи свои. За мир и процветание, которые всегда любезнее Богу, чем война и разорение.

Она чуть печально улыбнулась.

– А об императрице-центурионе Августине знайте, что ей жизнь не так дорога, как процветание и восстановление Рима.

Она обнажила свой освящённый клинок по имени Тови. Воздела отливающую фиолетовым узорчатую сталь к небу.

– За мир и процветание! И да поможет нам Бог!

Тут и пришла очередь Лусия – как и других командиров.

– С нами… – заорал он.

Центурия, да и вся армия клич подхватили.

– … Бог! С нами Бог! С нами Бог!

В бою будут другие кличи, хотя уставы и требуют тишины.

Ну а потом, обычно. Крики рожков: «Поворот! Начать движение!». Сам Лусий дублировал голосом, подробно:

– В колонну, справа по четыре, шагом!..

Армия двинулась. Привычный лязг – сколько доспехи ни подгоняй, сколько солдат ни учи – у кого-то брякает, чего уж говорить об ополчении – гремят, как колесница пророка Илии! Вслед за ним – согласный топот по брусчатке. Чуть позже вступил звон копыт и, наконец, последним – лязг колёс обозных повозок. Римский порядок – пехота спереди, чтобы не топтать навоз. Войско невелико, потому весь обоз тянулся позади, как хвост хищного зверя – длинный, и только на первый взгляд не нужный.

Город глядел ошалелыми глазами, точно мимо шла легионы времён Феодосия Старшего или миры и тагмы Ираклия Великого, а не неполная тысяча, в основном – из местного же гарнизона и ополченцев. Впрочем, конница смотрелась внушительно: пешая центурия занимает всего двадцать двойных шагов узкой колонны, конная сотня – семьдесят.

Оглянувшись, Лусий успел рассмотреть, как августа в своей, явно непривычной, тяжёлой броне, уже вложившая в ножны Тови, неуклюже поднялась в седло своей катафрактской кобылищи, подтянула стремена вверх к седлу и заняла место среди баллистариев. Не во главе, как центурион, а посреди, как охраняемый полководец.

Из окон и стоя вдоль домов, армию провожали горожане – те, кто не уходил с ополчением. Кто с цветами, кто молясь, кто в слезах, а кто и просто глазел.

* * *

Враг был рядом, но развернуться сразу мешали высокие округлые холмы к северу от Луэнцина и необходимость перейти мост через Торх. Разъезды сообщали, что малая хитрость удалась – вотадины начали выходить из лагеря обычно, на рассвете, и строиться стали сразу – в длинную стену щитов.

По рядам войска пробежали обнадёживающие шепотки: мол, сида улыбается, значит, всё хорошо. На самом деле это вообще ничего не означало: хороший полководец улыбается, и показывает, что всё неплохо, пока вообще дышит. Врать Немайн, конечно, не может, а вот улыбаться у неё получается просто замечательно! Вот если бы слухи доносили, как там у неё уголки глаз – играют хитрым весельем или внимательно-настороженно расправлены?

Сам Эмилий тоже кивал на такие сообщения, а сам додумывал на ходу: то, что Артуис стал разворачиваться сразу – это плохо или хорошо? Сида сидой, но если желаешь выйти в примипилы или трибуны, нужно понимать сражение самому.

Выходило, скорее, хорошо. Стена щитов не позволяет быструю атаку – значит, диведцы тоже успеют развернуться. Ну а то, что Артуис наверняка успеет выйти на поле, которое присмотрел – неизбежно. Он ведь и лагерь наверняка ставил так, чтобы иметь рядом удобную позицию для боя. Человек он опытный, только больших битв прошёл с десяток.

Звонкие, но чуть гнусавые выкрики рожков сорвали конницу вперёд. Летящая мимо пехоты по обочине колонна – всего-то в два всадника шириной – казалась бесконечной. Скотокрады, ополчения кланов, горожане-мстители… Вот показалось знакомое «лохматое солнышко» – значок баллистариев. Ленты качались на ветру. Августина – уже в своём стрелковом шлеме с козырьком – помахала рукой, и центурия довольно загудела – точно трибуна ипподрома, когда выигрывает своя колесница. Сигнифер чуть выше поднял украшенный фаларами значок с изображением козерога, приветствуя товарищей. Опцион шепнул на ухо Макдаре:

– А наш значок-то поярче.

Так и центурия – из самых старых. Никогда не была разбита, никогда не теряла значка – ни в войнах с варварами, ни в гражданских. Самый первый фалар, начищенный, сверкающий древним серебром, пристроен прямо под навершием – за двойное сражение при Филиппах против убийц Цезаря.

Баллистариев сформировали куда позже, в эпоху сравнительного мира. Шёлковые ленты с вышитыми названиями выигранных битв, которые дали имя значку баллистариев, смотрятся немножко несерьёзно, точно украшения с девичьей головы.

Зато… зато там, в лохматом солнышке, уже вьётся лента за вчерашний бой, а пехотным центуриям ждать да ждать, пока им отчеканят новые фалары. Иные ребята их и не увидят.

Развернулись – влево и вправо от дороги, в многоцветье сеяных трав, в одуряющий запах цветущего клевера. Кому же повезёт сегодня сорвать четырёхлистник? Эмилий крутил головой – пытался понять, кто кого переиграл в выборе позиции.

Там, уже меньше, чем в миле, перегородила поле стена округлых белёных щитов, традиционных для северных бриттов. На иных есть рисунки, но издали их не видно. И всё-таки с традиционной линией что-то было не так!

Эмилий прищурился. Не привиделось: фигурки воинов на той стороне казались слишком призёмистыми – вот только он не стал радостно кричать, что Ушастая скукожила вотадинов. Люди такие же. Зато щиты больше привычных и, кажется, с другим хватом, да ещё без оковки по краю. Непривычно, значит, может быть опасно. Да и копья – длинней и тяжелей. Не привычные тонкие, которые можно и метнуть. Зато удар длинным почти бревном, которое настолько широко, что его только-только обхватит мужская кисть, должен быть страшен. Да, воины быстрей устанут, но и держать вместо привычных фехтовальных тычков таранные удары будет тяжко. Особенно сравнительно небольшим овальным щитом с мягким хватом.

Внутри похолодело, но центурион продолжал осмотр неприятеля. Артуис развернулся удобно для того, у кого нехватка конницы: правый фланг прикрыт кручей, под которой журчит малый приток Тейфи. Левый фланг упирается в заливные луга, по которым течёт несколько ручьёв, да и атаковать оттуда придётся с подъёма. Будь весна, можно было бы сказать, что местность совсем не для конницы, но последнюю неделю стояла сушь, и это меняло положение. Опытные и не слишком тяжёлые всадники, знающие эти места, пройти по лугам могли, и это делало букеллариев Августины невероятно полезными.

А ещё это означало, что кередигионцы очень хорошо планировали кампанию, с вариантами на всякий случай. Всё учли, кроме необычно сухой для Валентии погоды.

По фронту у них вышло полмили, но поле – точней, плоская вершина длинного невысокого холма – сужалось к юго-востоку, где и становятся в боевой порядок отряды диведцев… или, всё-таки, римлян.

Августина сумела получить свои преимущества. Во-первых, её армия заходит с правильной стороны – солнце поднимается у неё за спиной, и не будет мешать стрелкам. Во-вторых, выдвинув конницу, заняла вершину пусть и плоского, но холма, первой. Теперь, при всех плюсах позиции Артуиса, его воинству придётся наступать вверх по какому-никакому, но склону. Их стрелы будут пролетать чуть меньше, а болты и стрелы диведцев – чуть дальше. У неё ширина позиции от косогора до косогора немногим больше трёх сотен двойных шагов.

Эмилий ухмыльнулся. Кажется, итог свежей рекогносцировки Ушастой оказался самую малость, но удачней старой заготовки короля Кередигиона. А сюрпризы у неё есть и свои.

Он снова глянул на надвигавшуюся линию больших щитов и тяжёлых копий. Вотадины ещё и построились плотней привычного! И где пряталась их конница, было совершенно непонятно. Нет, легко не будет.

Глава 18

ЛУЭНЦИНСКАЯ БИТВА

До атаки, до ярости

До пронзительной ясности

И быть может до выстрела

До удара в висок

Пять минут на прощание

Пять минут на отчаянье

Пять минут на решение

Пять секунд на бросок.

Владислав Крапивин

Августина скосила глаза на телохранительниц. Не хотелось тянуть их в бой, да в первую линию, но делать было совершенно нечего – прогнать внучек Георгия Луэнцинского значило смертельно оскорбить. Показать, что для серьёзного дела они негодны. Вот и вышло – дойдёт дело до рукопашной, именно им оттаскивать свою императрицу от самого фронта, прикрывать щитами и собственными жизнями. Августина видела, как сёстры на неё глядят и понимала – будут. Смотрели-то с такой верой, словно римская августа может победить саму смерть. А чем она могла помочь, на деле то? Разве только не усложнять им работу, не лезть в пекло. Только разве угадаешь, как сложится бой?

Неизвестно, что им напел о сражениях дед, но они были чуть ли не счастливы. Все нагружены хуже мулов. Беленькая, Феоктиста, ласкала рукой полированное ореховое ложе ручной баллисты. Феофила придерживала треногу, а сама нервно сжимала рукоять фамильного меча. Феофания приоткрыла ящичек с болтами и снова их перебирала и пересчитывала, бормоча под нос:

– Бронебойных два, средних четыре, дальних четыре, пакетных два…

Августина могла себе позволить небольшую привилегию – не таскать тяжести. Римская традиция подразумевала, что командир – самый подвижный в своём подразделении.

Это значило – двигаться действительно надо. Обойти строй, подбодрить каждое подразделение. Обычная традиция. Вот вотадины – да, те придумали оригинальное.

Десяток всадников в сверкающий броне вылетели вперёд, пока пехота замедлила шаг, чтобы выровнять линию. Конные витязи устроили демонстрацию ловкости и воинских умений – кружились вихрем, как осенние листья – то посолонь, то против хода солнца, играли с оружием – перебрасывали копья из руки в руку, метали их в сторону товарищей, которые ловили снаряды не щитом, как в обычной игре, а рукой. Они раскачивались в сёдлах, склонялись на ту и на другую сторону – и даже соскакивали на землю, чтобы немедля вскочить обратно. Всё это – в доспехе!

Августина хитро прищурилась. Что-то это ей напоминало… Что-то из истории. Сида присмотрелась – и кровь ударила в виски. Алые щиты с чёрными силуэтами…

– Саксы⁈

Стоящая рядом Эйлет – а где ещё должен быть имперский агент в сражении? – немедленно уточнила:

– Что у них на щитах? У меня глаза обычные, я не вижу.

– Вепри и вороны. У одного рыба.

– Ну, воронов все язычники любят. Рыба – скорее, христианин. Вепри – опять ни о чём, их и мы носим, и вотадины, и саксы… Стоп. Вороны, нет лошадей – у саксов обязательно попалась бы хоть одна, только один христианин – но он есть… Мерсия. Англы. Артуис показывает доблесть союзников – но это означает, что их у него очень мало. Было бы больше, не играли бы, а берегли силы для схватки.

Августина кивнула.

И всё-таки обе её памяти – что полустёртая, своя, что пришедшая из будущего – путались и никак не могли поймать ускользающий намёк. Где-то Августина такое видела, или читала, или слушала чей-то рассказ…

Она прикрыла глаза – и увидела Ираклия. Уже отяжелевшего, больного, заросшего бородой, которой он прикрывал полученные при Ниневии шрамы.

– Перед боем нужно выиграть настроение, – говорил он. – Численность – вздор, если есть десять тысяч, можно побить кого угодно. Даже оснащение не так важно. Главное – выучка и настроение. А настроение перед боем нужно уметь создавать…

Августина распахнула глаза. Она вспомнила!

– Так же плясал перед воинством Юстиниана король готов Тотила, – провозгласила она. – Не помогло! А англы такие же германцы. И кончат тем же.

Толкнула кобылу пятками, пролетела вдоль рядов, повторяя раз за разом: римляне германских плясунов уже бивали! И теперь побьют!

Наконец, цирк прекратился. Верил ли Артуис, что впечатлил врага ловкостью своих воинов? Во всяком случае вотадины выровняли линию и зашагали быстрей. Августина дала знак – и трубы взвыли в первый раз.

Войско опустило копья и дружно сняло нарядные флажки-фламулы.

Трубы взвыли во второй раз, дольше, отчаянней.

Тогда враг увидел, как вся конница Диведа дружно спешилась, и коноводы увели лошадей в тыл. Напротив стены щитов северян встала другая такая же – только щиты были поменьше, с железной оковкой, и не белые, а красно-жёлтые. Регулярные центурии гордо показывали врагу кровавое колесо на золотом фоне. Ополчение – красную христограмму на жёлтой охре.

Строй сформировался, замер.

Когда трубы взревели в третий раз – уже на пределе человеческого дыхания – в их голос вплёлся тот самый одинокий рожок, что звучит только в присутствии императоров. Над армией защитников Луэнцина взлетел в небо ещё один штандарт – сияющие на солнце золотом переплетённые буквы хи и ро в массивном навершии, и пурпурное полотнище с надписью: «Hoc vince». «Сим победишь».

Золото, конечно, было латунное – со всего города собрали мелкие монеты, чтобы сплав получился нужно цвета. Пурпур поддельный тоже, но это даже хорошо: натуральный вонюч, а императорское знамя не должно смердеть. Даже вышивка – и та не золотая, а золотная – не нитями из царского металла, а чуть позолоченными серебряными. Такими подновляют регалии центурионов да начальников шахт – вот и нашлись.

И всё равно знамя настоящее – потому что под ним идёт настоящая римская августа.

Ну, что Артуис, у кого показуха убедительней?

* * *

Кередигионцы выровняли линию, и стена белых щитов стала надвигаться быстрее. Эмилий глубоко вдохнул воздух, который пока пах цветущим клевером, а не кровью и падалью. Выдохнул. Позавидовал Августине и её баллистариям, которые не просто стояли и ждали врага, а были заняты делом. Споро, но не торопясь устанавливали треноги, так, чтобы не шатались при выстреле, чтобы их заканчивающиеся железными когтями ноги прочно впились в переплетение травяных корней. Сверху ложились сами ручные баллисты, стрелки становились на колено и прижимали к плечу сделанный в форме дуги приклад. Отдача у машин зверская даже с треноги, если просто упереть в плечо палку – кровоподтёк будет, и внушительный.

Августе её телохранительницы подложили подушечку. Императрице стоять на коленях на сырой земле неприлично, если не молится, а с подушкой допустимо. Рядом с ней целился по строю неприятеля из нестандартного, чудовищного, чуть ли не осадного стреломёта Гарет. Должность сигнифера богатырю ничуть не мешала: у значка центурии для таких случаев есть подток с железным остриём, так что оно попросту воткнуто в землю.

За спинами притихли ржание, мычание и рёв – коноводы и скотогоны отогнали далеко в тыл лошадей, волов и мулов. Теперь никто не сможет вскочить в седло и бежать. Кто шёл к бою пешком, кто ехал на лошади – встали вместе, и вместе победят или умрут.

Тишина стала такая, что слышно дыхание и скрип амуниции стоящих рядом легионеров, шелест знамён на ветру и негромкий перестук накатывающей «стены» – стучали друг о друга выставленные вперехлёст щиты вотадинов. Идти на приступ крепости – страшно. Идти на рогатки ночного лагеря – куда как страшней, но позапрошлой ночью – смогли. Теперь же словно крепость ощерила белёные стены рогатками и попёрла на центурии в лоб.

– Лёгкие болты. Прицел на двести шагов.

Шаги в командах – всегда двойные. Нормальным шагом – удар спокойного сердца, секунда.

Ожидание.

– Бей!

Стрелы ушли в полёт – прошелестели на взлёте, прошумели, как дождь, в падении. Белая линия на несколько мгновений стала железной – щиты вознеслись над головами, и лёгкие снаряды простучали по ним, точно недобрая гостья с косой в дверь несчастливого дома.

Эмилий видел, что были и те, кому не повезло, но где-то в глубине вражеского строя. В линии не возникло ни единой зазубринки, но она, самую чуть, сбилась с шага. Белые щиты, вновь опустившись, смыкались не так красиво и ровно. Но грозные наконечники тяжёлых копий смотрели вперёд так же уверенно и хищно. Зверь не был ни ранен, ни напуган, лишь взъерошен, словно его погладили против шерсти.

Баллистарии не видели результатов своих трудов – им некогда глазеть, нужно лихорадочно крутить рукояти рейкового взвода. Зато строевая пехота смотрела, как они работали, и что происходило с врагом. Пока результат скорее пугал – тем, что белая линия дойдёт неослабленной. Легионеры-то выстоят – а ополчение? Они ещё ни разу не видели, как враг неспешно и неумолимо приближается, несмотря на то, что кажется ливнем стрел.

– Лёгкие болты. Прицел на сто пятьдесят шагов.

Лусий Эмилий стиснул зубы, глядя, как очередной залп почти безобидно стучит по поднятым щитам врагов. Рядом опцион отхлебнул из фляги – и Лусий понял, что у него тоже пересохло во рту.

Напомнил себе – баллистарии спокойны. Августа спокойна. Всё идёт как должно.

Стрелки всё ещё берут прицел выше голов противника.

Они всё ещё бьют лёгкими болтами.

Они ещё даже не начинали…

* * *