Текст книги "Дивед (СИ)"
Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)
Соавторы: Александр Прибылов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)
Annotation
Почему пала Западная Римская империя?
Восточная пережила её на тысячу лет.
Почему на её месте возникло образование, которое попыталось закабалить весь прочий мир – так называемая Европа?
Тот же Рим имел свои недостатки, но мечту о завоевании мира империя к тому времени благополучно позабыла.
Можно ли было получить что-то более жизнеспособное – и более симпатичное, наподобие той же Восточной Римской империи? Для неё даже существует прозвище – подобно кличке "Византия", приклеенной к Восточному Риму, Западную могли бы прозвать "Гесперией" – это имя изредка встречалось в писаниях книжников, только вот не понадобилось.
Что ж, за дело берётся та, кому нечего терять – и кого везде, кроме самой западной окраины этой самой несостоявшейся Гесперии, сочтут то ли отродьем демонов, то ли кем ещё похуже – за острые уши и слишком большие глаза.
Невысокая сида неторопливо шагает по старой римской дороге, ведущей в Моридун, что в бывшей римской провинции Валентия – значит, у Гесперии есть шанс.
Дивед
Эпиграф
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Дивед
Эпиграф
С фонарём обшарьте
Весь подлунный свет!
Той страны – на карте
Нет, в пространстве – нет.
Выпита как с блюдца,-
Донышко блестит.
Можно ли вернуться
В дом, который – срыт?
Заново родися –
В новую страну!
Ну-ка, воротися
На спину коню
Марина Цветаева
Глава 1
АГЕНТЕССА
А конь ударил, закусил мундштук,
Четыре копыта и пара рук.
Озеро – в озеро, в карьер луга.
Небо согнулось, как дуга.
Николай Тихонов
Эйлет мчалась вдоль Агриколовой Западной, как летит верховой курьер со срочным пакетом. Загонять коней не успевала – станция, свиток подорожной со свинцовыми буллами, чашка бульона или мёд на ломте хлеба, подстава – свежий, уже осёдланный конь, которого и держат на такой вот случай. Торопливо пила, жевала, слушала доклад: как давно проехали две всадницы на своих, одна из них – ушастая сида, не перепутаете. Сочувственные взгляды соскальзывали, как вода с умащённой маслом кожи. Ещё недавно Эйлет в них бы купалась, гордилась бы, что ей досталось трудное задание: доставить послание путешествующему адресату. Сейчас это было неважно, значение имел только шанс догнать сиду прежде, чем она свернёт с римской дороги.
Мелькали мимо встречные и попутные телеги, почтовые фургоны и двуколки, верховые. Смазанным пятном сбоку мелькнул ухарь, что попытался выдержать темп да завести разговор с девой-курьером. Конь у него был похуже, сам он потяжелей, так что занятие было безнадёжным, но отстал он, похоже, заметив золотой позумент на рукаве. То ли решил, что шансов нет, то ли, наоборот, настроен был серьёзно, но не желал оказаться младше по званию.
Плохо было то, что сида и её ученица получили большую фору. Эйлет сама помогала им собираться и лошадей подобрала лучших. Сама же задержалась: не могла же она сорваться с места без позволения начальника дистанций трёх дорог? Эйлет с некоторых пор ему не просто дочь, а официальная служащая. Думала, просьба – формальность. Не тут-то было! Когда она явилась к отцу, тот стоял перед префектом города и легиона, не смея шелохнуться и втянув живот, и слушал всё, что Клотен Флавий Гулидиен считал нужным высказать по поводу передачи должности по наследству. Так Эйлет узнала тонкости замещения должностей, о которых раньше не подозревала, а ещё поняла, что Клотен очень, вот просто до зубовного скрежета, не желает считаться королём, словно варвары вокруг.
– … и я не позволю тащить в город и округ, что судьба и Бог вверили в мои руки, дикарские обычаи, будь они сколько угодно старинными!
Выбил пальцами дробь по мраморной столешнице. Эйлет мельком отметила, что в покоях императора Феодосия столешница была из местного порфира, но правитель Диведа вынужден доказывать всем, что он римлянин, а не ирландец или бритт. У Феодосия таких проблем не было.
– Я недоволен твоим отцом, Эйлет, – сказал Клотен уже тише, словно извиняясь, что учинил ему разнос не вовсе с глазу на глаз. – Очень недоволен. Другой человек уже потерял бы должность или, в лучшем случае, получил последнее предупреждение. С Давидом ап Ллиувеллином, который попытался поставить старые обычаи выше римского закона, мне стоило бы так и поступить. Однако…
Он выдержал паузу, давая прочувствовать как глубину падения отца Эйлет, так и весомость своей милости. Продолжил:
– Однако этот же человек – друг и ученик моего отца и мой старший – по возрасту! – товарищ. С ним я так поступить не могу. Потому… садитесь, будем думать, как сделать всё правильно. И вспомни, наконец, что ты не ап-кто-то-сорок-раз-подряд, а Давид Флавий Курсор.
Решение, конечно, нашлось. Клотен признал недавнюю декларацию начальника дорог в части, касающейся объявления Эйлет дочерью-наследницей.
– Могу себе позволить, – объяснил уже не казёнными словами, – такое делалось, и на высшем уровне. Юстиниан короновал как соправительницу жену, Ираклий – ещё и дочерей.
Здесь он сделал небольшую паузу, пристально уставившись на Эйлет. Та помотала головой. Нет, её отец не знал, кто именно выехал из Моридуна по западной дороге. С ушастой холмовой Давид хорошо знаком, но именно как с сидой. Тайну настоящего – скорее, полного – имени крещёной сиды Флавии Немайн, которая так взбаламутила округу, в городе знали трое. Клотен Гулидиен, его невеста Екатерина Глантауи, и Эйлет.
Она на самом деле Августина Флавия Ираклия, одна из тех самых коронованных дочерей. Немайн – агномен, второе прозвище, которое римлянин может выбрать сам. У женщин встречается редко и обычно – отцовский… Но так можно, а Немайн ещё и нужно. Представляться императрицей она не желает, а врать не может. Физиологически: внутренний цензор перехватывает горло. Так что новое имя – к месту.
– … значит, так можно, – продолжал Клотен. – Больше того, раз народ Константинополя отказал августе Мартине в правлении на основании того, что у императора был взрослый сын, доказавший, что способен править…
– Они орали «Ты только мать императоров!», – уточнил Давид. Начальник дорог понял, что гроза прошла, и он даже получит, чего хотел, разве что другим, более сложным способом. Ну и останется должен, так это не беда. Взаимные долги укрепляют дружбу.
– Ну мы же не ждём от толпы на ипподроме формулировок, достойных Сената? Но это означает, что не будь у императора дееспособного наследника мужского пола, женщина-наследница была бы для народа и сената приемлемым решением. Опять же, для вдовы или дочери-наследницы ремесленника или купца вполне обычно управлять доставшимся делом. Таким образом, мы не видим ничего, что не позволяло бы тебе объявить Эйлет наследницей с правами сына. Проблема в том, что ты не можешь просто взять и отдать должность в наследство кому угодно. Даже если ты император!
Клотен поднялся из кресла, указал на себя самого обеими ладонями.
– Взять меня. Я сын предыдущего пожизненного префекта Моридуна, префекта легиона и Защитника западного берега и ирландского моря. И что, я всё получил просто по праву рождения? Нет! Меня выбрал городской совет, в легионе я прошёл все должности от центуриона до префекта! И после смерти отца я оставался старшим трибуном и лишь исполнял обязанности Защитника, пока посольство к императорскому экзарху Африки не вернулось с грамотой, подтверждающей утверждение на должности. Кстати, Давид, тогда же тебе подтвердили титул «досточтимого». Так?
Отец Эйлет кивнул.
Разговор вновь потёк гладко, и скоро Эйлет оказалась вполне официальной кандидаткой на отцовскую должность. Отличие между тем, что Давид хотел и что получил было лишь в том, что его наследнице придётся послужить в меньших чинах и доказать, что она сможет управлять дистанциями трёх дорог.
Страх не справиться приглушил Клотен.
– Так, наоборот, проще, – объяснил он. – От тебя никто не требует, чтобы ты стала лучшей. Государству удобнее, когда система производства в чины действует, с одной стороны, справедливо, с другой – стабильно. Это ценней, чем заполучить на должность гения, которой прорвался на неё, перехватывая зубами глотки и которого подчинённые только и ждут, чтобы подставить. Поэтому люди получают то, что большинство считает справедливым: возможность получить хороший старт благодаря высокому положению родителей, продвинуться честной выслугой или реальными заслугами. Ты имеешь право на хорошую стартовую должность в отцовской службе. Твоё происхождение сыграет роль, когда твой отец уйдёт в отставку и ему понадобится преемник. Но ты должна будешь соответствовать должности. Не быть лучшей. Быть достаточно хорошей. Это проще, и на этом пути люди будут чаще помогать тебе и искать твоей дружбы, чем ненавидеть и ставить палки в колёса.
Он повернулся к Давиду, подмигнул.
– Ты можешь назначить свою девочку только на младшую должность. Простым гонцом, командиром десятка в дорожной страже, начальницей маленькой станции или актуарией при главном мансио. При этом правила роста будут довольно жёсткими. У вас в дорожной службе это в основном выслуга лет.
– Есть фельдкурьерские миссии, – буркнул начальник трёх дорог.
– Есть, – согласился Защитник Западного берега. – Только добровольцы, только мужчины, последних в семье и в роду не берём. Слишком часто за вовремя доставленный пакет они платят здоровьем, а то жизнью…
Он помолчал. Снова подошёл к столу и принялся выстукивать по нему пальцами. На среднем пальце левой руки поблескивало серебряное кольцо-печать с огромным сапфиром – знак сенаторского достоинства.
– Светлейший Клотен, – сказала Эйлет. – Ты ведь всё придумал, просто хочешь, чтобы мы сами изобрели решение и приняли как своё. Пусть будет так, но назови его сейчас. Наша верность и благодарность от этого не убавится, зато мы выиграем немного времени.
Защитник кивнул.
– Выбор всё равно будет за тобой, Эйлет Флавия Курсора. Видишь ли, твой отец, так получилось, на самом деле возглавляет две службы. Дорожную, ремонтно-охранно-почтовую. И ещё одну, ту, которая должна была приглядывать и контролировать. Беда в том, что когда от всей службы остаётся один сотрудник, он ищет на кого опереться – и проверяемые становятся коллегами и друзьями, а малость попозже – семьёй.
– Agentes in rebus, – сказала Эйлет.
– У нас, по росписи должностей, только одна ставка, – заметил Давид. – Одна ставка простого полевого агента.
Светлейший улыбнулся.
– Зато с ростом этого агента я могу помочь. Мы, согласно давнему распоряжению из Равенны, которое никто не отменял, самоуправляемся и самообороняемся, и у меня есть право присваивать некоторые звания… до утверждения императором. В службе agentes in rebus, это два внеочередных производства. А вот над дорожниками я, увы, не властен. Зато утверждение императором – разрешается, и довольно просто.
Давид и Эйлет дружно кивнули.
Отец подумал об охотно принимающих подношения от ищущих чина провинциалов администраторах экзарха Африки. Дочь – об ушастой императрице-беглянке. Государственная печать у неё настоящая.
* * *
Первым заданием стало – разобраться с ложным чудом. После такого разговора Клотен должен был показать, что дочь начальника трёх дорог в строю и при деле, вот и приставил к экспертам-механикам в качестве curiosa – «любопытствующей». Как раз по её новому чину.
«Любопытствовать» означало: задавать вопросы, слушать, разобраться самой и объяснить остальным. Ещё, конечно, смотреть своими глазами, пролезать куда угодно… Например, на крышу храма, где очередной эксперт щёлкал бронзовым рычагом.
– Не стоило тебе трудиться сюда лезть, – сказал ей механик. – Мы всё изучим, правда. Спустимся, да доложим всё… а то и чуть побольше.
Эйлет вздохнула. О такой реакции людей на «любопытствующих» её предупреждали. Мол, близ агента – близ неприятностей. Хорошо, ушастая императрица не раз показала, как такой барьер можно проломить. Дочь начальника трёх дорог даже пожалела, что не переоделась из служебного платья да плаща с шитыми клавиями в детский наряд.
– А кто меня потом на крышу-то пустит? – спросила она. – Или подпустит к штуковинам, которые управляют светом? Мне же интересно!
Постаралась сделать такое же лицо, как у Августины-Немайн, когда летучую волынку собирали. И – получилось! Механиков зримо отпустило. Теперь они видели не суровую проверяющую, а молоденькую девчонку, которая прикрывает нерастраченную детскую любознательность плащом агента и золотым позументом на рукавах.
– Да, правда, вид на город отсюда хорош, – заметил эксперт, – а вот насчёт штуковин – тут ничего интересного и нет, только вот флюгер: он не показывает направление ветра, а служит рычагом для поворота зеркал. Выставляется по меткам. Видишь? Прямо на основании «флюгера» отлиты. Время года, желаемое время чуда. А вот место в храме, на которое и упадёт в результате столб света, поменять нельзя.
– То есть когда Немайн немедленно вышла из света…
– Она понимала, что нужно сделать, чтобы доказать, что «знамение свыше» – подделка. Она, правда, механик лучше всех нас, вместе взятых, всё поняла сразу.
Эйлет восхищённо поахала – чуть преувеличенно, но вполне искренне. Действительно, молниеносный расчёт и удивительная трезвость ума. За мгновение понять, что чудо поддельное, не поддаться гордыне, которая будет уверять, что ты достойна чуда господня. Сообразить, что свет привязан не к тебе, а к месту. Успеть показать всем, что так оно и есть…
– А выключить свет можно быстро? – спросила Эйлет, уже догадываясь об ответе.
– Одним движением рычага, – сказал механик. – Ходит эта зараза, правда, очень туго. Нужно очень сильно дёрнуть. Или вдвоём, или талями.
Значит, поняла Эйлет, Немайн вышла из света раньше, чем рычаг успели дёрнуть. Спросила о другом.
– Ржавый, да?
– Нисколечки. Очень ухоженный механизм. Есть благородная патина, и только. Видишь?
Механик протёр флюгер-рычаг тряпицей, чтобы лучше блестел.
– Красивый блеск, правда? Такая патина бывает, если постоянно полировать бронзу свиным салом.
Эйлет улыбалась и кивала. Она действительно начинала видеть красоту в хорошо ухоженном металле. В голове даже мелькнуло: «Золотой блеск – для ленивых. Золото не нужно холить и начищать.»
– Но с тех пор, как ирландские монахи ушли и храм достался миссии римской церкви, его, верно, не чистили?
Механик фыркнул.
– Я бы такое заметил! Впрочем, вчера с вечера тут всё лишний раз проверили и смазали, так что, правда, могу ошибаться.
Эйлет кивнула и попросила показать зеркала. Она ведь, правда, не видала зеркал крупней, чем обычное, ручное.
– А тут ведь, правда, огромные?
– На маяках мы, правда, ставим побольше, – гордо сообщил механик. – Захочешь посмотреть, напросись к оружейникам. Сейчас они как раз шлифуют комплект для маяка где-то на западе…
Эйлет подавила вздох. Уходить с тёплой – но не жгущейся! – крыши, от лёгкого ветерка и ласкового солнца на пыльный чердак храма не хотелось, но было надо. Да и огромные зеркала… Она уже знала, что немного покрутится перед ними, но в меру. Она, правда, должна казаться милой, а не глупой.
А ещё – избавиться от присловья «правда», которое прилипло к её речи при разговоре с механиком!
* * *
Пару часов спустя Эйлет стояла перед светлейшим Клотеном. Она только закончила свой первый доклад как агент и пыталась унять нервы, что норовили то бросить её в дрожь, то заставляли пальцы сжиматься и разжиматься.
– Вполне хорошо, – спокойно сказал Клотен. – «Любопытствующей» ты быть можешь. Посмотрим, как у тебя насчёт анализа… Как ты думаешь, кто чудо-то подделал?
Эйлет уже размышляла над этим – собственно, не прекращала с тех пор, как увидела в церкви столб света и Августину-Немайн резко, торопливо, но спокойно шагающую прочь из-под ложного благословения.
– Глава папской миссии, отец Луций – если не виноват сам, то знает кто виноват, причём – не помешал. Перед подделкой «чуда» механизмы были проверены, смазаны, либо, наоборот, избавлены от лишней, консервирующей смазки, провёрнуты. Из епископов… Урбан мог знать о системе как сосед или вычитать в своих инкунабулах, располагает помощниками, один или двое из которых могли пробраться на крышу и установить «флюгер» в нужное положение. Теодор служил в том самом монастыре, что контролировал храм, занимал нашу кафедру. Формально он прискакал один, но у него есть знакомые и друзья в городе. Выходит, возможность была у всех. Мотив тоже. Я не думаю, что клирики знают, кому перешли дорогу, но заполучить подконтрольную крещёную богиню хотели, безусловно, все трое.
– Что бы ты посоветовала, чтобы установить, кто именно виноват в подделке чуда? Хотеть-то – грех небольшой, вот сделать – дело другое.
Эйлет пожала плечами.
– Только если кто-то видел, как сдвигали рычаг… Либо, как менее надёжный вариант, поговорить с отцом Луцием. Обещать прощение, даже если это он – но и тогда нет никакой гарантии, что прелат не соврёт. Может даже взять вину на себя – если посчитает, что иметь в должниках истинного виновника стоит того.
Защитник резко кивнул.
– Да, – сказал. – Признание – штука ненадёжная. К счастью, пока ты любопытствовала насчёт механизма, вигилы обошли округу – дома, у которых из окон можно видеть крышу храма. Точных доказательств нет, но, судя по цветам одежды и цвету волос, наверху был человек из свиты преосвященного Урбана. Более прямых доказательств нет, да и не будет. В любом случае, папскую миссию я признаю нежелательной и отправлю в один из малых портов дожидаться корабля, которых захватит их обратно. В том же, что касается человека на крыше… даже если это интрига, Урбан её проиграл. Ему тоже придётся отправиться восвояси. Хорошо, что он не единственный епископ в союзных нам землях. А Теодор… я его знаю. Он слишком озабочен личным спасением, чтобы пойти на такой грех, как подделка чуда. Так что мой Моридун не останется без окормления.
В этот момент, отшвырнув полог, в комнату шагнул епископ Теодор. Суховатый, немолодой, с повадками бывшего воина и властителя.
– Клотен, сын мой, – возгласил он с порога. – Скажи, ты намерен гнать меня из твоего государства поганой метлой?
– Нет пока, – сказал Клотен. – Надо бы, но ты у нас оказался меньшим из зол. К тому же, ещё и знакомым. Я знаю, что ты способен на внезапный поступок, но не на святотатство же!
– А толку… – Теодор потёр руками лицо, и без того красное. – Немайн ушла. Причём от нас ушла.
– От вас, – уточнил Клотен. – Я ей ничего дурного не сделал… хотя теперь должен за то, что допустил ваши выходки. Вот, думаю, выгоню Луция и Урбана и дам знать, что твоим глупостям про необходимость загнать древнюю богиню войны в монастырь замаливать грехи я положил предел. Если ты и правда не замешан в попытке сделать из неё против воли вторую Бригиту, она это почует и, конечно, вернётся.
Теодор побагровел ещё больше.
– Я… нет, – сказал невпопад. – Она увидит… но она же ушла!
– Ушла, – согласился Клотен, – так не на небо же вознеслась и даже не в холмы спряталась. Взяла коня да уехала вдоль по той дороге, что ведёт в паг Росс, как её… Западной Агриколовой. С первой станции уже отчитались, что ушастая сида с ученицей проехали мимо, не останавливаясь. Обедать, видимо, будут на следующей, а может, и просто своими припасами на полянке под дикой яблонькой.
– Я… – повторил Теодор. Потом рубанул воздух рукой. – Раз так – догоню!
Развернулся, вышел быстрым шагом – так, что Эйлет словно ветром обдало. Клотен плюхнулся в кресло, обхватив голову руками.
– И она точно уйдёт насовсем, – сказал он. – Решит, что я травлю её епископами вместо гончих.
– Или влепит ему пулю из пращи на подъезде, – заметила Эйлет. – Свинцовая пуля бьёт на полтораста двойных шагов. Он даже не успеет проорать «Я не виноват!».
Клотен помотал головой, отгоняя нарисованную картинку.
– Нет, – сказал. – Этого допустить мы не можем. Поэтому ты сейчас, немедленно, без сборов и прочего, выезжаешь вдогон Августине с моей подорожной. Теодор, как я понял, поедет на своём коне – и ты на подставах его обгонишь. Донеси моё письмо, сделай так, чтобы они не встретились – или, хотя бы, не поубивали друг друга – и заслуга твоя!
Заслуга – это ничего прямо сейчас, но в перспективе – немало. Пока её нет, в следующий чин не производят. В нём же нужно добывать уже новую заслугу…
Защитник наскоро нацарапал на куске пергамента письмо. Ещё более споро, в три штриха, черканул записку её отцу – о подорожной. Когда он капал на записки горячим воском и прижимал к нему печатку, Эйлет сказала:
– Заслуга лишней не будет. Но, светлейший, я бы взялась и так. Ради подруги.
Когда Августина-Немайн, сида-римская-августа успела стать ей близким человеком, Эйлет не знала. Просто осознала, что теперь это так.
* * *
Знакомая девчонка с незнакомым суровым взглядом, подорожной Защитника и нашивкой на рукаве туники, какую тут, в Диведе, не видали многие годы, пролетала станции – малые подставы, большие мансио. Дорожные служащие качали головами: что-то в мире меняется. Сначала ушастые сиды проезжают, теперь вот из небытия возвращается призрак старой контрольной службы, о которой слышали разве старые недобрые сказки и байки заморских купцов. Да и видано ли, чтобы благородный муж замотал дочь-наследницу в курьерский плащ и бросил вдоль тракта в курьерскую скачку, даже и не в двуколке, а вовсе верхами?
Голова Эйлет, наполовину занятая дорогой, на вторую – целью скачки, временами выплёскивала известные прежде, но отныне данные в ощущениях факты: что среднее расстояние между большими станциями десять миль, и между каждой парой больших есть хотя бы одна малая, что чем дальше на запад – тем погода влажней, а на север – прохладней, что трёх суток фельдъегерской скачки здоровый, подготовленный воин – но не курьер! – не переживёт.
Ветер сушил лицо, копыта били дробь, душу заполнял ужас и восторг. И вдруг – всё закончилось. Близ третьего мильного столба после второго мансио по западной дороге, и после пятой смены коня Эйлет как-то вдруг вылетела на эту парочку: две всадницы, статная и совсем миниатюрная. Алый плащ центуриона и кирпично-красный – солдатской вдовы, толстая медная коса и чуть менее яркий, подкрашенный то ли настоем ольховой коры, то ли вообще луковым отваром, узел. Под дамами неторопливым шагом шли рослые, но не курьерской шустрости кобылы, каких берут под седло катафракты, в поводу шла лошадка поскромней – под вьюком. Те самые лошади, которых Эйлет отобрала этим невообразимо далёким утром.
Догнать их, казалось бы, минутное дело, но с губ само сорвалось:
– Эй! Эй, подождите! Майни, это я! Эйлет!
Тоскливую секунду казалось, что ничего не произойдёт, но вот меньшая из всадниц нечеловечески далеко, по-совиному, свернула голову за спину. Её ученица – на деле, лучшая волшебница Диведа, Анна филиа Иоаннис, августой отчего-то прозванная Иоанновной – развернулась всем корпусом и приветливо взмахнула рукой.
Догнала. Значит, всё будет хорошо.
Усталость, боль в перетруженных ногах – зато не стёрла бёдра и задницу! – красные глаза, сухость во рту – всё это Эйлет заметит после. Сейчас – мгновение её триумфа. Сейчас Августина-Немайн прочитает письмо Защитника, и…
И она просто задумчиво погладила косу. Сказала:
– Ну, этого следовало ожидать. Преосвященный Теодор умён, но прям как палка.
Она посмотрела Эйлет в глаза, прибавила:
– Я и правда не хотела бы с ним повстречаться – вот прямо сейчас. Так что Клотен молодец и прощён, а тебе, подруга, я ещё немножечко больше должна.
Теперь и Эйлет начала улыбаться. Именно так действует римская дружба. О ней редко говорят в высоких словах, но куда чаще подтверждают деяниями, в отплату за которые смиренно принимают признание в невеликом долге…
Анна верх Иоаннис, между тем, озаботилась материями практическими.
– Мы собирались остановиться на следующей станции, – сказала она. – Теперь, полагаю, этого делать не следует, а поесть и переночевать нам где-то надо. Эйлет измотана скачкой, и корни дуба будут ей негодной постелью, а наши походные запасы – дурной пищей. Зато, если на втором просёлке отсюда мы свернём на север, то выйдем к вилле Кедивора Сародия Басса. Я не коновал, но он для лечения племенного берберского жеребца и на волшебницу потратился.
Эйлет представила, сколько стоит привезти лошадь из Африки. Впрочем, не больше, чем отправить туда – а Кедивор тем и славен, что отправляет в Карфаген отличных кавалерийских коней, коневоз за коневозом. Интересно, что получает взамен, помимо племенных жеребцов? Зерно? Пшеницу? Хитрые лампы из мастерских Бизацены?
Августина между тем уточнила:
– Это тот самый, который ап Дахак?
Анна самую малость удивилась.
– Ну если по местному, то да, но когда вы познакомиться-то успели?
– Когда я только пришла в Моридун, Кедивор как раз был в городе. Вместе ужинали у Давида.
Эйлет кивнула. Она тогда скромно сидела в сторонке и внимательно слушала, что говорят гости, чтобы потом обстоятельно всё пересказать отцу. Уже тогда она поняла, что Немайн всё-таки больше римлянка, чем сида… а досточтимый начальник трёх дорог не поверил дочери. Он, как и все, глядел на длинные, треугольные, подвижные уши.
Глава 2
ТУРХ ТРУИТ
Но вот беда: неведомо откуда
Вдруг проявился дикий вепрь, и стал
Шалить в лесах, и много делал худа;
Проезжих и прохожих пожирал,
Безлюдели торговые дороги
Николай Языков
Не-римская грунтовка раскисла, но в меру. Воздух всё ещё дышал морем, но путь извивами поднимался в холмы, и сырость оставалась внизу. Поменялась не только дорога, изменились путники. Лошадей сменили мулы и волы. В одежде встречных и попутных стало куда меньше ярких красок, почти исчезли клавии и орбикули – на смену им всё чаще приходила клановая клетка. Плащи же и вовсе выцвели до серо-жёлтого цвета натуральной шерсти. Крой поменялся тоже – увидеть настоящий бирри, пусть самый дешёвый, уже не доводилось, пенулы потеряли завязки и капюшоны и стали куда короче, а на место сложенных вдвое, по-летнему, сагумов пришли подделки – полуплащи, которые и складывать не надо.
Эйлет мельком пожалела, что Ангарат, дочь присяжного аргентария Моридуна, младшая подруга и записная язва, слишком маленькая для дальнего путешествия. Вот уж кто морщил бы нос и рассказывал всем, что в этих толстых накидках грязи больше, чем шерсти! Зато в них осталось шерстяное масло, и они неплохо защищают от дождя.
На головах всё чаще встречались крестьянские шляпы с широкими полями, а не фригийские колпаки и круглые паннонские шапочки почтенных людей. На полях трудился «малый люд» – на проезжих почти и не оглядывались. Видно, кроваво-алые плащи и золотые галуны тут были не в диковинку.
Эйлет с удовольствием глазела по сторонам – ей довелось попутешествовать, но вот от мощёных дорог семья досточтимого начальника отклонялась редко. Правда, наблюдать за спутницами было ещё интересней.
Сейчас, не в городе и не на торной дороге, Анна словно дышать стала глубже. Она откровенно любовалась знакомой, но не приевшейся картиной: полями в косых лучах солнца, весёлыми дубовыми рощами, яркими вершинами холмов. Овёс и ячмень чередовались с травами, в воздухе стоял слабый медовый запах цветущих нарциссов.
– Бывает, еду мимо нарциссового поля и радуюсь, что не стала механиком, не сижу в затхлом кабинете с чертежами, не дышу каменным крошевом, налаживая машины в каменоломнях, не плююсь смесью слюны с угольной пылью, вылезая из шахты…
Немайн чуть прижала уши, будто отгоняла неприятный образ.
– А потом вижу машину, которая в сто раз сильней любого моего волшебства – и злость берёт, что не настояла, не упёрлась, дала себя уговорить, отступилась. А стала бы механиком – скучала бы по запаху весенних трав…
Немайн крутила ушами и головой, слушала ученицу. Вдруг спросила:
– А почему нарциссы так поздно цветут?
У Эйлет само вырвалось:
– Обычно они цветут! Как всегда, в этом году даже чуть раньше.
Анна же призадумалась. Сказала:
– В Греции и Италии теплей, вот они там раньше и распускаются. И ещё – сто лет назад, до «года без лета» и чумы, было теплей. Тогда, наверное, они и у нас цвели раньше. Тогда у нас и пшеница вызревала, и виноград был свой…
Тут Эйлет заметила, что Анна Иоанновна за ней тоже послеживает.
Интереснее всего наблюдать за наблюдателем, не так ли?
* * *
Когда холмы вокруг дороги сомкнулись, выстроились полукругом, точно трибуны амфитеатра, Эйлет поняла – почти приехали. Не мог цивилизованный человек упустить такое красивое место и не построить дом посреди… болота, да.
Старые рощи, сурово глядящие на арену внизу, когда-то не видели там ничего, кроме чахлых кустов, зыбкого, колыхающегося ковра из мха да зловонных «окон» с коричневой до черноты болотной водой. Там кричала болотная выпь, гнездились кулики – мелкая дичь, ради которой в топи полезет разве безумец.
Так было, пока не пришел римский механик. Скорее всего, кто-то из сенаторов взял болото за бесценок, не глядя, а потом предложил правителю провинции обеспечить римский форт овощами и яблоками без необходимости кланяться местным племенам. Потому – сперва механик, потом – тысячи пленных силуров и ордовиков, взятых в немирных (или свободолюбивых?) племенах далеко к северу от спокойной и верной области деметов. Потом, когда вода стекла по дренажным каналам, явились геометры-землемеры, строители…
Потомок этого сенатора выбрал неправильную сторону в гражданской войне. Нынешний хозяин этих земель ему не родственник, но ухаживает за ними так же истово, как и за своими племенными лошадьми: не только чистит старые каналы, чтобы не зарастали, но и прокопал пару новых. Дожди-то стали чаще, чем в прежние времена! Безденежных беженцев, готовых копать за считанные нуммии, вполне хватает. Новую работу оказалось легко отличить от древней. Где дорога пересекала старинный канал, копыта в железных башмаках осторожно звякали по натруженному камню, там, где канал новоотрытый – весело стучали по деревянному настилу.
На землекопов денег хватило, на пилёный камень и мастерскую кладку – нет. Проехать можно и по деревянному мосту, разве нет?
Слухи легко опережают идущих шагом коней.
Когда впереди показались белые стены усадьбы – гостей уже встречали. Вперёд вышел нестарый человек с аккуратно подстриженной бородой в плаще из хорошей шерсти с недурной ручной вышивкой по краю, разве слишком коротком. Эйлет успела предположить, что он часто ходит по полям или зарослям, не желает, чтобы плащ цеплялся или пачкался. Потом – пришлось прикрыть рот, чтобы не засмеяться.
Управляющий поклонился и обратился к старшей из приехавших в гости дам, не обратив внимание ни на нашивку агента на рукаве Эйлет, ни на все центурионские регалии Августины. Самое смешное, конечно, было и самым секретным: то, что Августина вообще римская августа, коронованная отцом, императором Ираклием, по всем правилам… правда, немножечко свергнутая и в бегах.
