Текст книги "Дивед (СИ)"
Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)
Соавторы: Александр Прибылов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)
А вот августа, похоже, обладала вполне подходящими для римских царей убеждениями. Не еретическими – просто спорными. Так что Теодор – приготовился к долгому диспуту: хлебнул из баклаги подкислённой уксусом водицы, заложил руки за спину – и чуть улыбнулся.
– Насчёт чуждого порабощению величия римлян это ты, дочь моя, немного увлеклась.
Августина пожала плечами:
– Всё меняется. Рим начал разбойничьей деревней, вырос в насильника и грабителя всякого сколько-то зажиточного народа и в поработителя всякой свободы – но это был давний, грешный, языческий Рим. После Константина мы довольствовались своим, и только Юлиан Отступник пожелал захватов. Отчего, кстати, плохо кончил. Для Удерживающего – довольно вернуть своё. Так поступал Юстиниан. Так поступал Ираклий.
Теодор кивнул – и начался долгий, куда более спокойный разговор, после которого епископ начал готовить службу, а августа, отойдя в сторонку, осела на траву и прикрыла лицо руками.
Рядом немедленно сомкнулись внучки Георгия Луэнцинского, ненавязчиво замаячил Вендубар и один из помощников Янто. Тессерарий делал вид, что присматривает за ремонтом треног, но явно ловил каждое слово, чтобы передать легионерам её центурии. Августина разглядывала их сквозь чуть расставленные пальцы.
– Будет причастие. – сказала. – Но, правда, полтора часа уговоров? Вот так выглядит симфония епископа и государя, когда ни тот, ни тот не главней. И это ещё по-доброму! Как Константин и Елена управлялись с целыми соборами из вот таких епископов? Как Пульхерия делала это же, практически, без участия брата?
От ручья донеслась трель крапивника. Такая громкая, что Августина вздрогнула и дёрнула обоими ушами. Птицы радовались, что люди, наконец, перестали шуметь, греметь и топать – а вот богословские споры, в отличие от битвы, им ничуть не мешали…
Глава 21
ВАГА
Посмотрел с мольбою
Всадник в высь небес
И копье для боя
Взял наперевес.
Сомкнутые веки.
Выси. Облака.
Воды. Броды. Реки.
Годы и века.
Борис Пастернак
И была днёвка, и были короткие сборы, и Августина с гордостью наблюдала, как её люди улучшают её же план.
В рёве волов прибыли от города два разобранных онагра – каждый на десяти подводах.
– Завтра соберём, – говорил Макдара, – и там, в лагере, сразу захотят переговоров. Может, даже не придётся бросать камни. Осадная техника – это веско, да ещё и наглядно!
Он был прав, снятые с городских стен большие машины должны были смотреться куда грозней полевых ручных баллист. Главное же, с парой онагров можно надёжно принудить к сдаче и Бремию. Значит, баллистарии здесь, на северо-западном направлении, стали не то, чтобы не нужны – не необходимы.
Так что, рано поутру, под пение жаворонка, дружно загудели тубы. В сигнал привычно уже вплёлся голос рожка, означающий присутствие величия. Вновь закачались в сёдлах стрелки, все восемьдесят – места выбывших заняли сверхштатные, иные – в чешуе, доставшейся от павших, что теперь спят под деревянным крестом на вершине того холма, где прежде стоял карагон. Слева спата, справа баклага, на крупе мощного неторопливого коня – не за спиной, зачем ещё и себя нагружать? – баллиста и футляр с болтами на одну стычку.
Таково солдатское бессмертие – как и императорское. Юлиан, отступивший от веры, но не от защиты империи, истлел посреди персидских земель, но лабарум вьётся над точно таким же отрядом, какой сопровождал былого цезаря в аллеманской войне. Центурия конных баллистариев – такая же, как могла быть у Юлиана, а вместо катафрактов у Августины окольчуженные рейдеры. Не беда. Для разведки пути, выслеживания чужих засад и вообще охраны себя, августы и стрелков от внезапного нападения они даже лучше.
Августина ещё успела утвердить раздел добычи и ласково принять десятка три холмовых налётчиков, которые решили присоединиться к победителям: пусть и явились поздно, но всё ещё были нужны. Мест среди букеллариев им не нашлось, а вот довольно серебра в неожиданно потолстевшем после победы походном кошеле сыскалось, как и обещание не позабыть после победы. Императрица собиралась держать слово. зная, что если удастся взять самый южный паг Кередигиона, нижнее течение реки Айрон, то найдётся довольно земли, чтобы выделить немного и бывшим налётчикам. Граница сместится, а разбойники, гуляющие внутри собственных рубежей, Диведу никак не нужны. Зато дать подобным молодцам участки вдоль границы новой могло оказаться весьма полезно.
Сами новоприбывшие завидущими глазами разглядывали тех, кто присоединился к диведцам сразу – и не прогадал. Отряд святого Луки тускло посверкивал длинными кольчугами и красовался императорскими двухголовыми орлами на щитах, на опоздавших букелларии поглядывали свысока. У тех-то были всё больше кожаные куртки, которые у римлян сходили разве за поддоспешник, да усиленные кусками кольчуги или нашитыми чешуйками стёганки – вызвавшие в памяти Августины ещё не явившееся миру слово «гамбезон». Мотивация вышла неплохая.
Оставалось обнять на прощание Анну Иоанновну, которой новоприбывшие опять привезли отрубленную голову некоего невезучего вотадина, убежавшего с поля боя не в ту сторону.
Слёзы на глаза навернулись сами собой, и вместо слов вышло всхлипывание и нососморкание, так не беда – все слова были сказаны раньше.
– Я не могу оставить госпиталь, – заявила тогда Анна. – Хорошие врачи из Моридуна ещё не доехали, а доверять людей местным коновалам – грех.
Императрице и наставнице оставалось только кивнуть, да лишний раз напомнить Макдаре и Лусию, чтобы берегли пуще, чем одноглазый – последнее око.
Осталось тронуть лошадь пятками и пуститься в недолгий путь. Шагом, чтобы не обогнать патрули и не потерять обоз.
Один день до Красного Города – можно будет переночевать с удобством, ещё день – по дороге вдоль реки Уск, до старого римского форта, где найдётся хоть какая-то крыша над головой, а там – полдня до горных бродов, возле которых топчутся большие армии. Время от времени то одна, то другая сторона пытается сунуться на другой берег, но всякий раз терпит неудачу.
Эйлет, которая теперь устроилась на место Анны, по правую руку от августы, выслушала описание происходящего.
– Скучно там у них, – сказала.
Августина вспомнила бой, накатывающую линию из щитов и копий, надсадный вой туб, лицо подруги – огромные глаза на совершенно белом лице, но совершенно спокойный, ровный голос.
Молча помолилась – чтобы не приехать им, усталыми, на самое веселье.
* * *
На привале в Алабе, в шатре, разбитом подле его красных крыш, Августину завалило письмами. Сама виновата: не надо было на днёвке писать подробные реляции всем, всем, всем! Теперь, когда литой папирус начали подвозить вместе с письмами, его хватало, как и чернил – уж дубовых-то орешков в Диведе без счёта, почти столько же, сколько желудей. Так что писать пришлось, пока рука не начала неметь. Только потом Августина догадалась, что её телохранительницы грамотные! Можно диктовать, можно – и нужно! – дать им задание опросить букеллариев, чтобы понять, что происходило там, где Августине и её секретарям видно не было. Это потом, постскриптумом, после подписи, прибавляли к уже написанным и ещё не отосланным посланиям.
Всё равно главным людям ушли писаные собственной августейшей рукой строки. Отчёт, такой подробный, что строки, казалось пахли иссыхающей кровью – Защитнику Диведа, Клотену Гулидиену, светлейшему сенатору и префекту. Подробный, но без натуральных подробностей, зато с парой забавных случаев – Екатерине Глентауи, его невесте и вдовствующей королеве Брихейниога. Епископу Города Легиона – преосвященному Урбану – с уточнением пары богословских вопросов и просьбой о совете. Пусть преосвященный своими интригами чуть-чуть не превратил её в общем мнении в крещёную языческую богиню, он важен и нужен. Урбан мог быть сколько угодно себе на уме, но ему в голову бы не пришло отказать воинам в отпущении грехов и причастии! Просто мысль бы такая не возникла. Ещё письмо, коротенькое, без крови и стратегии, зато с описанием местной природы – маленькой подруге, дочери присяжного аргентария Моридуна, Ангарат. Особое, и тоже собственноручно – Давиду Флавию Курсору, достопочтенному начальнику дорог Диведа и его супруге Глэдис, с особым восхвалением их дочери-наследницы Эйлет и благодарностью за её воспитание…
Почта теперь работала исправно, а курьеры от больших людей, летящие на казённых лошадях с подставами, доставляли послания весьма споро, потому сутки спустя Августину настигли ответы. Ангарат рада за подругу и чуть не сбежала на войну. Отец упустил – дед поймал и выпорол. Правда, выпорол как взрослую благородную, по укрытым платьем икрам. Давид и Глэдис горды за дочь, но, всё-таки, кажется, больше рады что она цела. В просьбе позаботиться о кровиночке между строк читается нижайшая, но настоятельная просьба не тащить больше дочурку в самое пекло. Урбан всё дурное забыл, простил всех – кроме врагов отечества. Себя самого – извинил первым, и немедленно предложил племянника в викарии или личные секретари. Немайн покачала головой, отмечая цепкую хватку прелата. За это и не любили женатое духовенство… как будто у монахов не может быть братьев, племянников. а то и детей – если епископ вдовец или они с супругой оба приняли постриг. Урбан, хотя бы, открыт и честен, что в своём беспринципном патриотизме, что в семейственности.
У неё, однако, были другие планы по поводу организации своего секретариата. Прав был старик Луэнцинский, когда уверял, что его дочери августе пригодятся… и ещё более прав в том, о чём промолчал. Ведь мгновенно просчитал – раз августа лично исполняет роль экспеллатора, ей даже простые люди небезразличны. У неё обнаружилась такая неудобная для правителя штука, как совесть – и вот её Георгий использовал по полной. Понял, что августа не оставит внучек друга семьи, который честно погиб за неё и её дело едва ли не на её же глазах, и спокойно принёс себя в жертву будущей доброй памяти и карьерам своего длинноволосого потомства.
Так же чётко и безжалостно лишил внучек возможности отступить, связал их с Немайн намертво: после гибели деда они без Немайн никто, ни дома, ни родни, но и августе никого верней не отыскать, а эти ещё и проверены в деле.
Вот оно, мышление настоящего тактика Маврикиевой школы, а не длинноухие потуги! И если уж такой человек пришёл к выводу, что дело Августины достаточно верное, чтобы накрепко связать с ним всех трёх сестёр…
Значит, так и есть. Нужно не переживать о том, получится или нет, а правильно использовать возможности, которые есть. В том числе – Феофилу, Феофанию и Феоктисту. Племяннику епископа придётся искать другое место.
– Зачем мне ещё секретари? – деланно удивилась Августина, разглядывая трёх разноволосых сестёр. – Есть же вы. Ранг простых телохранительниц вы, девочки, уже переросли. Держать щиты и подкладывать подушечку и другие люди найдутся.
Сёстры переглянулись.
Феофания подпёрла кулачком белобрысую голову, заметила:
– А вот священник в свиту нужен. Лучше двое.
Августина кивнула. Она сама никогда не недооценивала блондинок.
– Вот и подготовь письмо. Пусть пришлёт… одного, другого выпрошу или сманю в папской миссии.
– Значит, ещё и письмо отцу Луцию, – сказала Феофания. – Сделаю. Кого просить?
Августина прищурилась. Вспомнила первый день новой жизни – то ли после аварии и смертельной болезни в веке XXI, то ли после башни и смертельной болезни на далёком Родосе.
– А вот если брат Марк готов к рукоположению…
Феофания вскинула брови. Феоктиста хихикнула. Феофила задумчиво дёрнула себя за тёмно-русую косу жестом, который успела подхватить у императрицы. Спросила:
– А почему он? Он тогда на тебя нападал…
– Именно потому, что он прямой и скорый на действие. Скорее всего, не соглядатай.
Взялась читать другие письма. Сёстры бросали на неё, украдкой, восхищённые взгляды – способность читать не то, чтобы вслух, но даже не шевеля губами, была большой редкостью и признаком исключительной одарённости.
Послание от Екатерины и Клотена оказалось толстым свитком, закрытым обоими печатями – что Защитника, что королевы. Писали они тоже вместе, по-очереди, чтобы руки не слишком уставали. Зато сообщили такое, что Августина весело потёрла руки и велела созывать военный совет. Не то, чтобы планы совсем менялись – скорее, наоборот. Получалось выполнить то, что задумывалось, настолько эффектно, что дух захватывало.
* * *
Дорога подтверждала своё имя – упрямо карабкалась в гору. Полей становилось меньше, леса становились чаще, и вместо весёлых дубрав или буковых чащ встречались сосновые рощи. Ровные стволы возносились в небеса – местные сосны не подозревали, что если всё пойдёт, как идёт, их вырубят все, не оставят даже росточка – а потом, чтобы не остаться без флота, высадят леса уже из других, привозных, саженцев.
У Августины-Немайн в душе ворочалась, просилась наружу эльфийская сущность. Хотелось слезть со своей кобылищи, подойти к деревьям, похлопать их по стройным стволам, перепачкать руки в пахучей смоле… Было некогда, оставалось утешать себя тем, что она защищает не только симпатичный местный народ, не только будущее человечества, но и вот эти красавицы-сосны тоже.
Между стволов мелькали силуэты фланговых дозоров, обеспокоенные лесные голуби затевали перекличку. Темп пришлось немного взвинтить – теперь было куда торопиться.
Кикуций, старый римский форт, прошли, не останавливаясь. Гарнизон предупредили, и ворота распахнулись настежь, а невеликое население столпилось вдоль главной улицы. Ну, как улицы? Форт никогда не был городом, а старые римские казармы стали не нужны: не от ветхости, а потому, что защитники жили слободой, построив совершенно кельтские круглые дома, но сохранив следы римской регулярной планировки. Вот по круглым домам и становилось ясно – тут уже Брихейниог, и форт был некогда заселён федератами-ирландцами. Остальное было устроено по-римски. Ровные широкие улицы, распахнутые небу башни с цистернами для сбора дождевой воды на случай осады. Мастерские. Рынок на несколько лавок. Церковь. Бани и почта – тоже есть, но снаружи стен. Цивилизация, пусть и обветшавшая, без претории – для назначенных из цента командиров или форума. Есть выстроенный со всеми приметами дворца младшего короля домик пожизненного коменданта. Хорошо хоть, не наследственного.
Вендубар коротко расписывал местные особенности: форт тут строили трижды!
Первый выстроили ещё при Нероне, древоземляной, но его сожгли силуры во время восстания Боудикки. Вместе с гарнизоном, а там стояло пять сотен доброй испанской конницы! Впрочем, потому и сожгли: уж больно испанцы отличились, причём не столько при завоевании, сколько после.
Августина кивала, отмечая, что лёгкая конница оказалась самым ненавидимым родом войск не случайно. Кого посылали на фуражировку? Кто ходил в дальние дозоры? Кого первыми посылали подавлять мелкие беспокойства? Кто ради устрашения бриттских племён оставлял после себя не просто трупы – обрубки без голов и конечностей?
Притом солдаты вспомогательной конницы не могли, в отличие от легионеров того же Второго Августова, сказать: «Нет, губернатор кругом не прав, мы давить восстание не будем.»
В итоге «римская» пехота объявила нейтралитет, и спокойно смотрела, как мятежники уничтожают «варварскую» конницу. В отличие от самой Боудикки, силуры не стали нападать на селения ветеранов, а потому, свершив кровную месть, спокойно смыли с лиц синюю краску, разошлись по домам, а иные даже переоделись в тоги, снова став замирёнными и романизированными подданными империи. Искать злоумышленников должна была та же пехота, набранная из тех же племён. Искала, искала, да не нашла.
Второй форт начали возводить при вездесущем и всемогущем Юлии Фронтине самим Вторым Августовым, только не достроили, подарили местному племени. При хорошем управлении силуры внезапно оказались мирными людьми и добрыми союзниками.
Августина кивала. Облицованный камнем вал, ворота и башни из камня – почётно, выглядит как настоящий город, а если кругом мир – зачем нужно больше?
Мир закончился великим заговором. Башни были каменные, но маленькие, без метательных машин, а частокол поверх вала деревянный – и варвары прорвались. Городок опять сгорел дотла.
Пришлось отстраивать его в третий раз, но полностью одеть укрепление в камень за полтысячи лет так и не удалось.
Мелькнули двойные ворота, хвост колонны протянулся мимо тоже двойных каменных башен. Правильных – низких и широких. Наконец, упёрлись в развилку: на север вела Горная Осториева дорога, на юго-запад – всё та же Горная Фронтинова. Начальник местных дорог правил из здешнего мансио, самого большого в Брихейниоге. Он упредил окрестные кланы, и званых гостей встречали клокочущие котлы с мясным рагу и кашей, плотные ячменные лепёшки, бочки со слабым, но сытным элем. Таким скорее наешься, чем упьёшься.
Сам мансио был деревянным – на каменном основании, с синеватой сланцевой крышей, хорошо оштукатуренным и покрашенным в любимый римлянами кирпичный цвет, но, оставаясь удобным домом, крепостью был слабой. Августина спешилась, из-за высоких стремян, не слишком ловко, но сейчас, при своих, она могла себе позволить не тратить время на регулировку.
Более рослая Эйлет, легко соскользнула на землю. Сказала:
– Долго возиться с регулировкой длины, туда-сюда, тоже не дело. надо просто повесить две пары: одна будет как ступеньки при подъёме в седло и спуске на землю, другая послужит для езды. А?
Августина уставилась на подругу, которая только что, сама, сделала небольшое, но полезное изобретение – причём походя, навскидку. Приживётся ли оно, вопрос другой, но то, что Эйлет из хорошей подруги и доверенного исполнителя начала преображаться в разрешительницу проблем – победа не меньшая, чем при Луэнцине.
Чтобы не допустить тёмных веков нужны светлые головы.
* * *
Вечером, после ужина – готовились.
Начистили каждую бляху в амуниции, особое внимание уделили шлемам – их-то хорошо видно, их плащи и щиты не прикрывают. Прикрутили, словно для парада, плюмажи. У многих букеллариев не было – пришлось делиться запасными держателями из обоза центурии. С перьями вообще никаких проблем не возникло – хотя в округе ободрали почти всех петухов. Абразива для полировки – не толчёного кирпича, а настоящего – было, как всегда, маловато, свиного сала, чтобы протереть шлем после, чтобы не ржавел, хватало с избытком.
Августина надраила бургиньот и лорику сквамату лично. Муторно, зато поняла почему, как только позволял доход, римские солдаты покупали позолоченный шлем. С ним возни гораздо меньше, а уж как блестит! Единственная причина, почему в Валентии так не поступали – огромный дефицит золота. За позолоту нужно было не только заплатить мастеру, но и предоставить материал.
Августина поняла судьбу розданных её букеллариям номисм. Вот и объяснение, почему, при существовании торговли с Африкой, в Валентии золотых монет днём с огнём не сыщешь!
Обиходили и расчесали лошадей. Отряд святого Луки достал из кожаных чехлов и впервые прикрепил к древкам копий чёрно-жёлтые, точно осиные брюшки, флажки-фламулы. Баллистарии, за отсутствием копий, добавили к расчёсанным гривам коней алые султаны.
Подновили раскраску щитов.
С утра ожидались гости, много – куда больше, чем небольшой отряд августы, и ничуть не менее победоносные. Следовало показать себя лучшими. Все должны понять: что случится завтра – не игра или военная хитрость, а правда.
* * *
Утро застало большие армии у брода. С самого рассвета, не слишком торопясь, соединённая армия Диведа и Брихейниога принялась выстраиваться на южном берегу Ваги, которая и являлась признанной границей между землями силуров и землями корновиев, держась слева от основного брода.
Напротив становились ополчения общин корновиев, некогда бывших частью большего королевства со столицей в Вириконе, но который десяток лет пребывающий в мятеже и неповиновении. Сам Вирикон уже отошёл англам – не саксонскому Уэссексу, который разбил войско и убил короля, а Мерсии, один из графов которого женился на дочери павшего правителя, и обещал бриттам-подданным покровительство и защиту. Сейчас среди знамён на северном берегу красовалось и новенькое знамя графа Роксетерского. Роксетер – это и был тот же Вирикон, но под мерсийским правлением. Армии большой Мерсии не было – у короля Пенды нашлись другие заботы в германской части Британии, а вот своим союзникам король решил развязать руки, ослабив королевства, которые связывали их силы. Чтобы не посмели в самый неподходящий – для Мерсии и её союзников – момент ударить в спину.
Потому все друзья Мерсии и были здесь – от ещё частично бриттского Роксетера до Гвента – который отправил на юг в основном силы своих южных вассалов. Север стерёг Нортумбрию. Та, пусть ослабевшая и распавшаяся на два меньших королевства, по-прежнему была готова укусить соседей.
Разнотравье знамён королей севера заняло почётный, правый фланг своего строя. Ополчению пагов корновиев, или, как их уже стали изредка называть, поуисцам, отвели левый.
Подобное стояние происходило каждый день, но южане обычно не строились глубокими рядами, обустраиваясь только на левом фланге. Это давало надежду броском преодолеть реку, но старый Риваллон и молодой Клотен имели репутацию хитроумных вождей. Северяне справедливо опасались засады, а потому ждали и изучали обстановку, спорили – чьё войско должно оплатить кровью общий успех или неудачу, выслав передовой отряд для разведки боем?
Кроме того, южане были какие-то уж слишком нарядные, и не снимали с копий флажки-фламулы, которые в самой схватке только мешают.
Стоящий по центру Второй Августов легион, его моридунская, младшая, вексилляция, вдруг начал стучать ножнами мечей по умбонам щитов. Это было громко и непонятно – пока из-за спин диведцев и брихейниожцев не начали вышагивать новые и новые центурии со всё тем же красным колесом на щитах. Над рядами вился штандарт, увенчанный серебряным орлом. Тем самым, который вручил легиону при формировании Октавиан Август. Старшая вексилляция привычно строилась в боевой порядок справа от младших товарищей. Перед строем выехали баллистарии, спешились и принялись спокойно и методично устанавливать треноги для своих боевых машин. Дальше, на правый фланг, выходили новые и новые ряды воинов – ополчение Венты силуров и Иски Августа, кланов Гвента и Глиусинга.
Встали. Ветер слегка шевелил боевые знамёна, овеянные новой славой – появление гвентцев означало, что они сумели пережить смерть своего великого короля, и его наследник оказался не хуже: отбил нападение западных англов и явился на помощь союзникам.
Теперь перевес был за южанами, но холодные воды Ваги, скользкие и обрывистые берега, острые камни на дне всё ещё разделяли оба войска. Просто теперь оборонять броды будет другая сторона…
Так казалось – до тех пор, пока в узеньком проходе в середине войска южан не показался совсем уж небольшой отряд с незнакомыми, чёрно-жёлтыми фламулами на копьях. Рисунки на щитах издали было не разобрать – чёрные пятна на жёлтом фоне, да и только.
Впрочем, слухи-то ходили.
По рядам северян побежали тревожные шепотки.
Южане продолжали лупить ножнами о щиты. Потом – заревели десятки туб, и в их пение влился одинокий рожок. Раньше, чем северяне сообразили, что происходит – над рядами южан, точно по центру, взлетел ещё один штандарт, увенчанный сверкающим переплетением первых букв имени Спасителя. Вышитая на алом полотнище надпись, конечно, гласила: «Сим победиши».
Спустя почти две с половиной сотни лет империя вернулась.
* * *
Августина честно отыгрывала свою невеликую роль – стояла с личной охраной в самой середине строя. Доспех, тяжёлый, но более представительный, чем любимая кольчуга, давил на плечи. Нужно было показывать, кто тут, хотя бы и формально, главный. Шевелила ушами. В шлеме это было делать неудобно, но нужно: чтобы на той стороне Ваги видели, что штуковины по бокам её бургиньота – не рога.
Ещё – разглядывала поле, пока ещё не ставшее местом решительного боя, и возможных врагов. Река между армиями отражала небо, блестела шёлковой гладью, рябила бликами под лёгким ветром. Невелико препятствие, но если враг всё-таки бросится в атаку – то выйдет, как на константиновой триумфальной арке. Дождь болтов будет выбивать белые всплески при промахах, красные – когда болты будут пробивать живую плоть сквозь кожу и дерево щитов, сквозь железо доспехов. Нет, враг не должен был осмелиться, да и Клотен при короткой встрече уверил, что всё приготовлено. Пьеса написана, нужно только сыграть свою роль. Свою, и даже, в каком-то смысле, выбранную лично! В отличие от попытки провозгласить сиду Флавию Немайн крещёной языческой богиней и «случайным» епископом, как некогда Бригиту из Килдара, Екатерина и Клотен не собирались врать, передёргивать, и использовать сиду втёмную, а потому она вздохнула – и, за неимением времени что-то менять, приняла чужой сценарий без правки. Эти двое точно знают романо-бриттскую и романо-ирландскую душу получше неё.
Что должно было вот-вот произойти, она уже знала – только всё равно не верила. Ровно до тех пор, пока весь левый фланг противника, всё ополчение земель, ещё остававшихся у корновиев, не склонило знамёна. Их пехота встала на колени, а всадники воткнули копья в землю и склонили головы.
Они каялись за выступление против соседей – а главное, отказывались сражаться с действительно законной властью.
Теперь они ждали – не обрушатся ли на них хитрые южане, не изрубят ли в куски жаждущими крови спатами? За мятеж против ирландской династии, за то, что соседями были беспокойными, просто – чтобы освободить землю для себя?
Они никогда не поверили бы вождям деметов или силуров, но законной августе Рима рискнули довериться.
Подводить их не следовало, спугнуть было нельзя.
– Только мы, – скомандовала августа. – только мы!
Тубы молчали, и одинокий рожок пропел приказ отряду личной охраны. Из всей армии к броду через Вагу двинулось пять десятков бывших скотокрадов, ныне императорских букеллариев, Эйлет, сёстры-секретари и она сама. Фламулы оставались на поднятых кверху копьях, мечи спали в ножнах, но каждый из всадников кричал:
– Прощение, мир и процветание! Прощение, мир и процветание!
Так и было уговорено, вот только мерный шаг показался Августине слишком медленным. Слишком много мгновений дарил тем из стоявших на северном берегу, кто ещё оставался её врагом.
Мгновений, в которые ещё можно было остановить её порыв, заслонить брод. Когда северяне на правом фланге ещё могли прорубиться, а скорей, протолкаться сквозь бывших союзников и заградить путь легиону.
Потому Августина, первый раз в жизни, подала своей катафрактской лошади знак подниматься в галоп. Наследники сарматской конницы, пусть и предпочитали теперь луки, а то и ручные баллисты, всё ещё умели совершать таранную атаку, а их лошади – умели проходить короткую дистанцию быстро.
Она забыла предупредить своих людей – потому вырвалась вперёд, ненамного, на корпус, но всё равно летела впереди – в алых центурионском плаще и стихарионе, которые сейчас казались императорским багрецом, в начищенной до блеска железной чешуе, без щита и копья. Точная стрела с бронебойным наконечником, удар копья в упор – и это будет всё о мнимом эльфийском бессмертии. За спиной кричали о мире и прошении, но крики вязли в гуле копыт. Никто не обнажил оружия, копья оставались не по-боевому украшенными, но всё это выглядело похожим на атаку – и могло испугать ополчение горцев, а они, как говорят, от страха становятся очень храбрыми и драчливыми.
Августина сделала, что могла – схватила ножны своей благословлённой спаты, и так, не вынимая, подняла Тови над головой, так, чтобы крестовина была видна на фоне неба и реющих в нём знамён. Чтобы те, к кому она сейчас спешила, видели не меч – крест.
В воду полусотня вошла дружно, привычно – при рейдах редко доводится пересекать реки по мостам. Кобылица сразу сбросила ход до медленной рыси, позволила другим лошадям догнать её. Копыта взбивали воду в пену, молодые лошади старались держаться старших, косились и всхрапывали. Это был брод, да летняя межень – вода так и не дошла её огромной лошади до брюха, а августа даже не замочила подошв. У кого были холмовые пони да низкие стремена – нахватали ледяной воды в сапоги, и вместо «Прощение, мир, процветание!» – орали проклятия.
Тем верней ей поверили.
Августина Флавия Ираклия Немайн, правящая императрица, поднятая на щит в Луэнцине – была искренна, и такими же понятными и искренними показались горцам её люди. Ну, малость разбойники – а кто в горах не разбойник?
Горцы окружили августу – она ловко сошла с лошади, благо вторую пару стремян за ночь успели привесить, стянула шлем – и из-под шлема вывалилась толстенная медного цвета коса. Грозная императрица оказалась маленькой, глазастой, рыженькой. То ли обнять и плакать, то ли заслонить и защитить… Даже так и не обнажённый меч в её руках казался распятием, а не инструментом войны и власти.
Августина дёрнула ушами. Момент был страшный – если её примут за демона или попросту не признают, охрана может и не успеть спасти. Сейчас окружившие императрицу-сиду корновии могли бы возмутиться глазам и ушам, убить сиду-августу или прогнать…
– Своя, – заорал кто-то из местных вождей. – Своя, холмовая! Не гречанка-парфянка-армянка! Наша! Наша августа!
Немайн его запомнила.
Неблагодарной она быть не собиралась, а человек, спасший её от неудачи и, быть может, от смерти, явно заслуживал места вблизи.
Она ещё раз дёрнула ушами, улыбнулась – и ей начали улыбаться в ответ. Люди, воспитанные на сказках о сидах и римских императорах, получили подсказку – и теперь не видели ничего странного в том, что видели слияние обоих образов, вдруг воплотившееся в реальность.
Они поднимались с колен – теперь уже не мятежники, а просто граждане империи, и поворачивались спиной к броду. И, теперь уже под прикрытием их спин, мерно, неумолимо и надёжно, двинулся к переправе Второй Августов легион. Гремели подкованные гвоздями сапоги, лязгала железная броня. Следовало закрепить бескровный захват брода.
Августа кормила свою лошадь из ладони жареным ячменём – маленькая вкусная награда за скачку и переход брода. Легион шёл вперёд. Сновали посланцы – северяне не решились на бой, и договаривались о безопасном отходе и мире. Поспешно, но обстоятельно. Ополченцы, сыновья, а то и внуки вождей затянувшегося восстания против королей поднялись с колен и объясняли ушастой и глазастой повелительнице, что против законной, римской, власти, они ничего никогда не имели. Наоборот! Император Гонорий разрешил гражданам защищаться – вот они и защищались. От всего, включая тиранов и бездарей при власти. Потому они не хотят ни под ярмо северных династий, ни под тяжеловатую руку южных, ни графа-германца на свою шею…
