Текст книги "Дивед (СИ)"
Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)
Соавторы: Александр Прибылов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)
Двинулись!
Главное – чтобы впереди оставалось, к кому спешить.
Глава 11
НОЧНАЯ РАБОТА
Но мечта, что сном жила,
Днем ли, ночью ли ушла,
Как виденье ли, как свет,
Что мне в том, – ее уж _нет_.
Все, что зрится, мнится мне,
Все есть только сон во сне.
Эдгар Аллан По
(перевод Константина Бальмонта)
Эльфийская грёза – не сон. Это принудительная, биологически прошитая потребность в исповеди перед собой. Сознание не может выбрать, какие воспоминания мозг сочтёт нужным упорядочить. Про управление сном и речи не идёт – сознание остаётся лишь зрителем записи, от которой невозможно отвернуться или хотя бы закрыть глаза. С другой стороны, то, что не нужно или очень не по нутру, после просмотра можно вычистить навсегда, освобождая нейроны для новой памяти о долгой-долгой эльфийской жизни.
Ограничения на продолжительность жизни у лунных эльфов не столько физические, сколько психические, и тут нужна правильная работа с собственной памятью. Например, чтобы забыть то, что сильно врезалось в память, понадобится не один сеанс. Такие вещи мозг, для верности, записывает в себя несколько раз. Если не повезёт – несколько десятков раз.
Можно понять, почему книжные и игровые лунные эльфы старались веселиться и изо всех сил избегать сильных отрицательных впечатлений. С ума же можно сойти, пересматривая всё это в грёзах!
Августина-Немайн опять и опять сталкивалась с этим свойством, подсовывающим неприятные сцены из грёзы в грёзу, хотя в прошлый раз она их безжалостно удаляла. Вот зачем ей помнить, как девочке из двадцать первого века первый раз в жизни поставили тройку? Незаслуженно, просто для того, чтобы продемонстрировать бережёному домашнему ребёнку несправедливость мира. Она это запомнила… и до чего же прочно!
При этом восприятие окружающего мира не отключается полностью. Можно слышать, как негромко плещет весло, гоня вперёд барку. Ощущать свежесть близкой воды. Видеть тёмные, прикрытые кустами и деревьями контуры берегов. Чувствовать, как на шею – как ни кутай, чуть-чуть открыта – садится комар. И падает, дохлый.
Ещё одна особенность лунных эльфов. То ли побочный эффект от чего-то другого, то ли подделка под работу эволюции. Существу с голой кожей очень неуютно гулять под луной по комариным местам, если оно не живой фумигатор. Немайн пока не знает, какой механизм задействовали её создатели. Инсектицид в поте? Особый состав верхнего слоя кожи?
Это же означает, что впредь придётся реже трогать других людей руками. Бывают же аллергики! Неловкий жест, и ни в чём не повинный человек умирает от отёка Квинке. Не закричат ли про злое колдовство? То ли её саму объявят ведьмой, то ли тем, у кого выяснится непереносимость, не поздоровится. Как это – непереносимость римской императрицы? Что это? Печать греха? Или форма оскорбления величия?
Перчатки становились абсолютной необходимостью…
Немайн улыбалась сквозь грёзу.
Она не убрала воспоминание о «тройке». Способность держать удар ей нужна. А ещё больше – вера в то, что найдутся люди, которые поддержат. Подруги – у неё тогда даже завелась новая, из защитниц справедливости. Семья, которой очень не понравилось, что их дочь и сестру форматируют под невесть какой формат без консультации с родителями.
Сколько их потом в жизни встретилось, таких «формовщиков»! Тех, кто просто гнул всех встречных под своё удобство, тех, кто отрабатывал социальный заказ, тех, кто нацелился на неё лично, как на заготовку для чего-то нужного.
Человека, которому она позволила бы поправить себя, чтобы ужиться с ним на годы, так и не нашлось до того, как…
Память вновь показала взрыв ракеты. На этот раз – не тот, при котором её облучило, а далёкий и безопасный, даже ожидаемый, уже за границами атмосферы. Красивый, но сида выбрала для него забвение, надеясь, что из-под записанной памяти – которая всё равно воспринимается как своя – вылезет ещё один кусочек жизни её-Августины.
Повезло. Остаток пути, пока барка осторожно пробиралась к Луэнцину, а водник на корме старался толкать её веслом совсем бесшумно, Августина провела со своей семьёй из этого времени, причём до того, как родители рассорились. Мама сочиняла отцу очередную речь, а тот, ненадолго отвлекшись от государственных хлопот и военных тревог, учил дочерей играть в римские шашки-латрункули. И Немайн нынешняя вместе с собой прошлой училась игре заново…
– Ты слишком балуешь их бесполезными развлечениями, – заметила тогда Мартина, прекратив покусывать широкий кончик стилуса, которым вымарывала из почти готовой речи излишние длинноты.
– Я и так редко нахожу для них время, – откликнулся Ираклий. Ещё бритый, ещё здоровый, ещё верящий в себя и в страну… Сделал ход.
Вокруг походного шатра склонялись над водой деревья, которых не увидишь в персидском походе, стрекотали сверчки, и лёгкий ветер холодил лицо и пытался вытащить волоски из медной косы сиды, видящей сразу два времени. Они ещё и бежали с разной скоростью, и отец успел сыграть партию с младшей дочерью, пока вне сна весло лениво провернулось раза два…
Барка слегка качнулась в развороте. Мягко чиркнула бортом о пристань, над которой возвышались вал и стена Луэнцина. Добрались.
Пришлось Августине пробуждаться. Усилием воли она растворила грёзу – вместе с понимающей улыбкой матери и весёлым смехом отца. Не стёрла, просто вышла из былого в настоящее.
Догрезит она на обратном пути – только что ей покажет память?
* * *
Стены не подходили вплотную к воде, гости города должны были высадиться и показать себя – в том числе и лучникам на привратной башне – а скорее, просто полукруглом выступе стены. Звёздный свет позволил Августине рассмотреть подробности, которых она ясным днём не заметила – впрочем, днём-то она въезжала и выезжала через южные ворота, которые были выстроены, как и большая часть укреплений, ещё при Юлии Фронтине.
Зато пристань контролировало новое укрепление, которое так и тянуло назвать ронделью: полукруглая форма, выступающая вперёд, горжа открытая. Наверху даже артиллерия стоит – видно воздетый кверху хвост небольшого онагра. Большие глаза Августины рассмотрели и то, что укрепление насыпное, и, в отличие от сложенных из хорошей глины основных валов, из вездесущей тут пустой породы. В каменной облицовке узнавались фрагменты колонн, стенных блоков, даже надгробные плиты!
Не так давно кто-то лихорадочно усиливал защиту города со стороны реки. След великого мятежа в четвёртом веке от Рождества Христова? Результат гражданской войны в Британии в пятом? Защита от набегов с севера в шестом? Совсем свежей башня не выглядела.
Пароль. Отзыв. Сверху спустили лестницу: ворота завалены.
Комендант Луэнцина, центурион-принцип Григорий Макдара, Августине понравился. Прежде всего потому, что не пялился на уши и императорскую печать, зато заметил центурионскую и перво-наперво выдал ей нормальные поножи. Простые казённые, безразмерные, из нескольких вертикальных железных пластин, совершенно не римского вида. Судя по всему, удобную и удивительно технологичную вещь фабрика Моридуна слизала с саксонских трофеев. Правда, составленное из крохотных точек клеймо фабрики означало совсем иную прочность. Саксы неплохие кузнецы, но в кустарных условиях нагартовку не сделаешь.
Макдара, глядя, как девчонка-августа безропотно возится с ремешками-завязками, чуток оттаял.
– Я понимаю, отпуск, – буркнул уже не столь сурово. – Но, взялась носить звание – соответствуй.
Был прав, потому августа кивнула и продолжила подгонять обновку под свой размер.
– А план у тебя годный, – продолжил между тем комендант. – Видно, что хороший полководец учил. Одна поправка на местный характер: женщин и детей из убежища нужно перевозить не вниз по реке, а сюда, в форт. Ближе, за ночь и утро успеем. Зато ополчение на стенах насмерть встанет – и это значит, что регулярную центурию мы можем и должны вывести в поле. Если удастся расчехвостить северянам комитат до того, как подтянется их пехота – выйдет куда как славно. Воевать с врагом, у которого толком нет конницы – считай, вдвое легче.
Августина задумалась. Припомнила старинный совет Макиавелли.
– Нужно сжечь предместья. Иначе та самая пехота может использовать их как источник материалов для осады.
Макдара покачал головой.
– Нельзя. Полезно, но, пойми: люди не простят. Наше дело защищать, а не разорять своих. Вот если бы это сделали враги – вышло бы годно.
Сида кивнула. Она и сама приказала бросить по хуторам медлительную скотину, прекрасно понимая, что в итоге мясо достанется – и досталось! – врагу. Тем не менее, все надеются, что уж их-то скотинку свои отобьют. Коров уж точно: их будут пытаться угнать, для съедания на месте есть куры и свиньи, которых налётчикам прихватить с собой куда трудней.
Важней было то, что Макдара был способен смотреть дальше чисто военной целесообразности. Перерос человек должность центуриона! Клотен, похоже, тоже это понимает: вот, продвинул хотя бы до коменданта города, добавив к военной власти щепотку гражданской, раз уж обе более высокие центурионские должности в легионе заняты.
Посчитали логистику. Получалось, что закончить все перевозки за тёмное время не выйдет. Поспорили о том, стоит ли прихватывать светлое время. Решили: не стоит, у противника тоже есть глаза. Зато вспомнили о стоящих в городе всадниках дорожной службы. Десяток, но что делать коннице в осаждённой цитадели? Запасы фуража переводить?
– У тебя уже есть дорожники. Ещё десять, да клановые, кто привычен к конным делам…
Григорий так вот обозначил тех же пограничных налётчиков, только с диведской стороны границы. Увы, их количество определялось не численностью здешнего населения, а количеством добычи по ту сторону. Кередигион победней, потому диведских угонщиков скота было поменьше. К тому же клан перебежчиков, похоже был как-то связан с укрыванием добычи.
Григорий пожал плечами:
– Начали со скупки добычи у своих молодцев. Понравилось, стали брать и у чужих. Отсюда уже недалеко и до помощи в набегах, что и видим. А потом коготок увяз, и их попросту взяли на шантаж: как думаешь, что Защитник наш, Клотен Гулидиен, сделал бы со старшиной клана, который, в недели, которые нёс пограничную службу, помогал налётчикам и скупал их добычу?
Августина прикинула, что. Зная умеренность Клотена и его нежелание рубить сплеча…
– Весь клан, пожалуй, сильно карать бы не стал. Увеличил бы повинности, и то не сильно. Поменял бы верхушку. Может, посадил бы наверх чужих.
– Решения-то принимали те, кого он и стал бы менять. Им выгодней уйти за границу с людьми, хоть какой-то вес. Значит, им выгодно замарать весь клан. А если им и правда, землю дадут – так, считай, они просто поменяют господина. Со временем люди могут даже забыть об измене. Ну, лет через полтораста. Обязательно найдутся ещё худшие мерзавцы, о которых и будут говорить…
Сиду интересовало другое.
– Так местные, эээ… вольные всадники, они же торговали с этим кланом. Достаточно ли они надёжны?
Григорий помял рукой зарастающий щетиной подбородок.
– Чтобы их использовать? Да. Чтобы им по-настоящему верить? Нет, конечно. Это холмы, вечная августа. Тут верить можно только легиону.
Он помолчал. Видимо вспомнил все солдатские мятежи последнего столетия, и то, сколько побеждённых и победителей в гражданских войнах – то есть узурпаторов и ставших законными владык – подняли когда-то на щит именно британские легионы. Второй Августов в том числе.
Уточнил:
– Легиону доверять можно. Но это должен быть твой легион.
Своего легиона у Августины пока не было.
На переговоры ушёл почти час. Пора было плыть назад, чтобы успеть устроить вотадинам пугалочку из сотни костров на вершине Холма Пещер.
* * *
С кострами не получилось, и совсем не по вине Анны. Она охотно взялась за дело, которое ничем, кроме названия, от волшебного ритуала не отличалось. Стратагема, да? Материалы заготовь, людей, глупых и путающихся, вытащи в ночь, научи что делать, следи за движением звёзд в небе – их круговорот относительно ориентира позволяет неплохо отмерять время… Наставница говорит, что часто бывает нужно точней, но сейчас отлично сошло бы «на исходе десятого часа ночи». Предрассветная темнота до утреннего восхода луны, самые сладкие и нужные для восполнения сил сны – и тут море огней неподалёку! Враг всполошится, устроит беготню, а поутру ещё и сунется на вершину холма проверять, кто там стоял и куда ушёл до рассвета. Вот оно, заклятие на убавление сил врагу, массовое, площадное!
Увы, не успели.
Враг засуетился сам.
Люди уже начинали готовиться разжигать костры, готовили кресала и трут, когда к Августине подскакал гонец от Янто. Всадник из клановых – плащ-клетка, под ним стёганая куртка, на голове недорогой конический шлем с пришнурованными кожаными ремешками нащёчниками. Куртке Анна даже немного позавидовала. Ночка выдалась для начала лета весьма прохладной – особенно для последних лет, когда, казалось, стало потеплей. Впрочем, свой бирри тоже неплохо согревал.
– У них там кони ржут, сбруя лязгает, командиры покрикивают. – сообщал между тем гонец. – Готовятся выступать. Куда – то ли не говорят, то ли наши не расслышали…
Анна кивнула. Сидовская манера слежки за противником – а кто ещё придумает наблюдать чужую армию не глазами, а ушами? – пока себя оправдывала. Зато противник оказался сложней, чем они надеялись.
– Там в комитате тоже есть опытные налётчики,– пояснил гонец. – Разжились, выходит, на нашей-то на угнанной скотинке, подняли цену чести, встали вровень с вотадинами. Сильно обижать местных они не рискуют, деметов-то больше. Так что не всем, но кое-кому место в трапезной короля достаётся. Теперь вот в ихнем комитате. Советуют, чтоб им. Знают, что если выйти до рассвета, пыль не выдаст куда поскакал отряд. Так внезапнее выходит, а значит, добыча наваристей.
Говорил он со знанием дела. Явно и сам хаживал на ту сторону за лошадьми да коровами. Да ещё и продавал нынешним предателям! С другой стороны, за своих дозорных Янто ручается головой, а торговля ещё не дружба… Это даже с агарянами и иудеями можно. Тем более, не всякий способен угадать заранее, чей нож ударит в спину.
Августина глядела в сторону чужого лагеря. Пять сотен двойных шагов, ночью – расстояние, с которого обычным людям многого не разглядеть. Разве, действительно, заметить суету. Глаза сиды позволяли наблюдать готовящуюся к разграблению окрестных селений конницу, катафрактов для прикрытия, оруженосцев, слуг и наёмников для дела.
– Три часа до рассвета, – пробормотала сида-августа. – Налётчики по темноте пойдут не торопясь, потому обратно могут прискакать куда быстрей – но и это будет час, а если поторопятся, то слишком быстрый аллюр утомит лошадей… Неплохо. А ведь можем успеть… Какое там – должны успеть!
Резко повернулась к гонцу.
– Сколько их снимается? – спросила.
Тот пожал плечами.
– Как обычно. Две трети. Треть остаётся в лагере. По ржанию и говору выходит так. Как они отойдут подальше – уточним по следам.
Августина кивнула. Повернулась к ученице.
– Переноси костры. Теперь они нужны нам не на макушке холма, а у вражеского лагеря, с нашей стороны, полукругом. Так близко, как только сможем подобраться незамеченными. И не огромное множество, а пять штук.
В ночном бою очень трудно ориентироваться. Костры помогут.
* * *
Центурию до выступления переправить полностью не успели, зато с появлением регулярной пехоты ополчение приободрилось и стало годно хоть на что-то, кроме как обречённо отмахиваться от лезущих через вал и частокол вражин. Тем более, задачу ставили простую и понятную. Не махаться с бронированными всадниками, пусть, в основном, и спешенными, а угонять – лошадей, причём в первую очередь даже не боевых, а вьючных, мулов, и любую скотину, которую враг не забил на ужин. Дело понятное, многим и привычное, и не настолько опасное. Если утро перестанет быть весёлым и прибыльным – на это есть профессионалы, восемь десятков в доброй чешуе. Это против сотни доспешных всадников, да вдвое большего числа оруженосцев и слуг им выступать было невесело, а когда той кованой конницы – три десятка, и большинство явно не успеют подняться в седло – дело совсем другое.
Августина успела обойти небольшие войско.
Вот мобильный отряд, который должен обойти неприятеля, три десятка конных. Почтовики и клановые. Лёгкие – короткие и без рукавов – кольчуги курьеров, у клановых – разномастье от мозаичной чешуи до стёганок. Служебные сагумы и бирри всех мыслимых расцветок перемешаны с клеткой… Пёстро и маловато. Потому Августина добавила к своей импровизированной коннице три десятка ополченцев-добровольцев в качестве лёгкой пехоты. Лёгкое копьё, шанцевый топор или кирка в крепких руках вполне опасны для окольчуженных врагов. Ну и каски есть у всех, хотя и самых устаревших образцов. Встречаются даже классические шлемы ранней империи с высоким козырьком и отломанным назатыльником: он мешает пригибаться, а в шахтах без этого никак.
При Аргенторате германцы примерно таким отрядом из конницы и лёгкой пехоты опрокинули катафрактов Юлиана, значит, может сработать и теперь.
Эти должны выйти лагерю в тыл и атаковать с севера, вдоль Золотой дороги, под лёгкий уклон, по сигналу. С поставленным командовать отрядом Янто повторила ориентиры и сигналы.
Напомнила ему и его людям, что их дело не столько драться, сколько поднять шум. Да, и добычу, когда враг побежит, собирать тоже им: в округе ходит чужая конница, и легионерам нельзя ломать строй. Зато, если на пехоту нападут – нужно помочь, но по умному. Зайти с фланга и тыла, шумнуть, обстрелять врага. В драку лезть только если иначе никак.
Под конец напомнила всем, что они римляне, должны побеждать маневром и хитростью, а не лобовой атакой. Не забыла перекрестить всех. Пусть шепчутся, что благословила – августе можно…
Вот стоит отряд во главе с избранным товарищем Григория Макдары – у него самая важная задача. Единообразное вооружение, на котором ещё и не экономили. Выученные люди. А ими собирается командовать ушастая девчонка у которой макушка не всякому из легионеров достаёт до подбородка. На мгновение Августине почудились скептические взгляды, сердце сжал синдром самозванца: она-то настоящая, но хватит ли этого? Пришлось напомнить себе, что в этих краях ещё помнят не только Немайн, но и Боудикку. А вырываемые с родной земли вексилляции Второго Августова успели повоевать и с Веледой Тацита, и с Зенобией Пальмирской.
Отпустило. Августа дёрнула ушами и принялась ставить задачу.
Легионеры подойдут к лагерю вотадинов с юга, вдоль всё той же Домициановой Золотой, но со стороны Красного Города. Слегка в гору, но для пехоты приемлемо.
– По сути, Эмир, боем придётся командовать тебе, – огорошила опциона первой центурии принципов Августина. – Я-то пойду с группой, которая навалится на лагерь с востока, со стороны Старого Холма, к бочку которого они прижались. Там, конечно, не горная круча, но такой уклон, что конным лезть без толку. Со мной лучники и пращники. Будь у нас больше людей, я бы командовала боем из тыла, но сейчас моя праща может сделать разницу.
Она улыбнулась и гордо повела ухом. Вот, мол, как я ловко свинцовыми пулями-то швыряюсь! Рука при этом намертво вцепилась в странноватую рукоять спаты. Опцион подавил усмешку. Вот кто она? Дочь Ираклия, которая спланировала классическую атаку с трёх сторон с оставлением противнику «золотого моста» для бегства, и нервничает перед своим первых сражением в качестве стратига? Древняя богиня, пусть и крещёная, что жаждет чёрной крови врагов? Или просто сестра по оружию, которая, как и он сам, понимает: ночной бой дело беспорядочное и неверное. Может, не стоило его и затевать? Подойти в открытую, утром… И не надо будет принимать на себя ответственность за чужой план.
Потом Эмир посмотрел на уши Августины. Вспомнил легенды о сидах… и россказни о балеарцах. Если она хороша хотя бы вполовину от того, что говорят, то она права. И основная задача его солдат – заставить противника броситься на его строй, подставив сиде и её стрелкам спины и затылки.
– Туба и горн есть только у тебя. Так что сигнал засадной группе подать можешь только ты.
Эмир ап Эвин вздохнул. Отдавать средства управления центурией он не мог. Вот волынщика одолжил бы, но того банально не успели переправить.
Эмир оглянулся на развёрнутый строй своего отряда – два ряда по сорок человек. Перед строем – знаменосец и два трубача, на правом фланге – старший из деканов. По сути – центурия из обычной когорты, которые по пятьсот человек. Так, да среди ночи, да с гулом тубы и криками горна, выйдет куда как страшней, чем если построиться квадратом.
Ещё раз обсудили ориентацию по кострам и сигналы. Ещё раз напомнили солдатам, что цель – вражеский комитат. Не весь, в лагере осталась от силы треть, но это и хорошо. Бой будет проще, а добыча почти та же – хорошие лошади, стоящие неплохих денег доспехи, знатные пленники, за которых можно взять выкуп и слуги, которых можно продать, а ещё – благодарность соседей, Защитника и ушастой августы. Ради этого можно и не доспать малость.
Ну и, под конец речи, десяток слов про римский порядок и святую веру. Воин должен любить трофеи, но воевать должен не только за них. Иначе – превратится в разбойника.
* * *
Августине всё время приходилось напоминать себе, что люди-то ночью видят плохо. Ей самой вполне хватало света звёзд, чтобы наблюдать неяркую, но чёткую и насыщенную картину.
Чуть вдалеке, на северо-востоке, лежала обсидиановая, стеклянно посверкивающая лента – река Коти. Она подбиралась к самым в предместьям Луэнцина – когда-то полным весёлых огоньков или, в свете дня, бурлящих работой. Сейчас они были темны и пусты, хотя остались почти нетронутыми.
Над ними возвышалась цитадель, бывший имперский форт. Облицованные камнем глиняные валы, аккуратные башенки, прячущиеся за стеной, достаточно высокие для наблюдения за округой, но слишком хлипкие, чтобы водрузить на них камнемёт. Новострои-рондели из разносортного пёстрого камня – низкие, широкие, не возвышаются над основной стеной, зато достаточно мощные, чтобы нести метательные машины.
Укрепление, которое подновили, но всё равно устаревшее, несмотря на весь гений построившего крепость инженера.
Проплыв мимо форта ровным, точно парадный строй, участком, Коти принимает в себя крупный приток и поворачивает точно на юг.
Поодаль, с севера на юг, извиваясь мелким бесом, змеится сквозь лёгкую дымку ночного тумана Аннелл. На юге, где она впадает в Коти, вал и гребёнка частокола отсекают скромный треугольник сыроватой земли. Укрепление-убежище.
По левую руку, на западе, невысокий, с плоской вершиной, Холм Пещер. Пещеры – это, на деле, шахты. Когда-то этот холм и давал большую часть валентийского золота.
По правую руку – высокий, крутобокий, Старый холм. В нём тоже есть золото и шахты, но главная его особенность – акведуки и цистерны. Ещё – гидравлические дробилки. Когда у вас есть постоянно пополняемая цистерна, а перепад высот между ней и приводимой машиной составляет триста метров, проще сказать, что вы НЕ сможете сделать с такой энергией.
В космос не сможете.
Зато дробить камни, размывать руду, сепарировать получившийся песок в искусственном водовороте – ещё как!
Вот у подножия этого холма, выставив сверху сторожевой пост, и обустроились кередигионцы, и спокойно поят коней из чужого акведука.
На мгновение вновь мелькнула мысль: а что если спустить на врага воду из верхних цистерн, всю и сразу? Увы, рукотворную катастрофу устроить не удастся: все цистерны хорошо заглублены в холм – а он каменный, его гулявший по этим местам ледник не смог срезать. Нет для Августины лёгкого решения. Не удастся одним движением руки смыть всех врагов… ну да, в реку Коти.
Придётся решать по-старинке. Мечом. Пращой. Хитростью, занятой у трактата, который ещё не написан. Полустёртой детской памятью о том, как побеждал Ираклий.
Сида обводит картину взглядом ещё раз. Слабый ветерок проносит мимо, к реке, запахи трав. Столбов пыли от вражеских конных отрядов уже не видно: Августине-то что ночь, что день… Если небо совсем не затянуто тучами и глаза не застит туман – она вполне способна разглядеть, куда ушли отряды грабителей. Ещё недавно один след просматривался к востоку, уже за Аннелл. Другой ушёл на юг. Пытаются найти селения, которые не успели предупредить? Нужны люди?
Конечно, нужны! Не будут же сами благородные всадники выламывать в шахтах железные детали машин? Слуги у них есть, но маловато. Это им не коров угонять!
Глава 12
ДВЕ АТАКИ
Осталась только сила ветра,
И грузный шаг по целине,
И те последних тридцать метров,
Где жизнь со смертью наравне!
Константин Симонов
Иногда слишком хорошо – это тоже плохо.
Эмир совершенно не надеялся подойти к вражескому лагерю незамеченным. Не бывает на землях бывшего диоцеза Британия настолько беспечных командиров, что не выставят дозорных вокруг лагеря. Августина сама недавно видела вполне приличный пикет на вершине Старого холма, которых взялась снять тихо.
Полуцентурия же должна была смять передовые посты, показаться врагу, явив себя в полной славе, развёрнутой, топающей и лязгающей так, словно наступает не тонкая линия из двух шеренг, а построенная в штурмовую колонну когорта. И вот именно тогда, когда враги засуетятся, забегают, начнут готовиться к отражению атаки легионеров с юга – тогда, ориентируясь на поднятый шум в лагерь с севера ворвётся перемешанная с ополченцами конница, а сверху полетят снаряды стрелков Августины.
Хороший был план. Увы, он зависел от заботы противника о собственной безопасности, на которую командир вотадинов, судя по всему, просто махнул рукой.
Наверное, на посты вдоль римской дороги у него просто не хватило людей. Или, быть может, вотадины решили, что день настаёт не когда встаёт солнце, а когда выходят рейдовые группы?
Приближения страшной, трудноразличимой в темноте линии к врагу не получилось – вместо этого полуцентурия принципов бесшумно шла на такой же молчащий, чернеющий ужасной непредсказуемостью лагерь. Лёгкие рогатки, которые северяне срубили с вечера, казались крепостными стенами.
Эмир успел несколько раз пожалеть, что согласился на авантюру с ночной битвой. Шагал вперёд, вполголоса передавал команды – незначимые, просто чтобы их передавали по цепочке и напоминали всему строю, что командир рядом и не трусит. Сам же понимал – если сейчас из-за жидкого прикрытия ударит жалящим порывом залп из луков и на его ребят с воплями рванутся скрежещущие зубами бронированные всадники – спешенные или нет, неважно – легионеры могут и дрогнуть.
На ста двойных шагах до лагеря Эмир ощутил, что если вот сейчас по ним хлестнут стрелами – многие точно побегут, тем более, значка центурии, за утерю которого положена децимация, у них с собой нет.
На пятидесяти до него дошло, что если стрелы некоторые из его людей могут вынести, но если сквозь раздвинутые рогатки хлынут чёрные от ночной тьмы всадники с копьями наперевес – побегут все.
Может, даже он сам.
Сейчас, шагая на правом фланге своей полуцентурии, Эмир чувствовал неуверенность солдат словно боль в собственных мышцах. Он проклял положения мрачного устава, доставшегося от римской армии, над которой ещё только начинали сгущаться тучи – они запрещали боевые кличи в бою, даже – и конкретно – «С нами Бог!». Помолился перед делом, и хватит. Клич, мол, может слишком уж возбудить одних и перепугать других. Так ведь и строй сломать можно.
Так сейчас… чёрт с ним, со строем, всё равно рогатки растаскивать!
Эмир пустил по рядам очередную команду:
– Отряд, стой.
Строй встал, и опцион был вовсе не уверен, что легионеры снова смогут пойти вперёд.
– Щиты поднять.
С отвратительно тихим стуком щиты поднялись и чуть наклонились – тёмной волной, справа налево.
– Делай, как я.
Пора.
Эмир в это мгновение забыл себя, принципиального демета, который вне службы предпочитал местный – ему родной! – язык, именовался отчеством «ап Эвин», а не родовым именем и прозвищем, исправно посещал по воскресеньям ту церковь, где проповеди читали на нероманизированном бриттском, и даже отверг выгодную невесту из-за того, что её род был, по слухам, слишком уж ороманился.
Сейчас он был только командиром, решающим боевую задачу, и помнил только о ждущих впереди славе или позоре. Ещё, немножко, не сознавая того – о дикой, несбыточной надежде, что столетия сравнительного порядка, закона и процветания, которые принёс деметам Рим, когда-нибудь повторятся. О них не помнили даже его прадеды, римский мир остался сказкой – на слабую тень которой можно было посмотреть, сплавав в Африку через бурный океан. Потому клич, который вырвался из его глотки, хриплый и оглушительно громкий среди коварства ночи, был не «Дивед навсегда!» и даже не «С нами Бог!».
Эмир заорал, что было сил:
– Роома!
Бросился, очертя голову, на тёмные рогатки и серые шатры.
На втором шаге – за спиной полуцентурия взорвалась громовым:
– Рооома!
Ломая строй, легионеры метнулись к рогаткам, растаскивать, опережая командира.
Сводный отряд первой центурии принципов младшей вексилляции Второго Августова легиона всё-таки побежал. Но – вперёд.
* * *
Пост на вершине Старого холма всё-таки был.
Двое, без доспехов.
Августина вложила камень в пращу, раскрутила – но метать его не понадобилось. Наследницы архонта Георгия, Феофания и Феоктиста, тёмненькая и блондинка, полностью подтвердили репутацию отличных лучниц. Две цели, две лучницы, слившиеся воедино два щелчка тетив – и тишина. Только громкий выдох Феофилы. Оказывается, она волновалась больше всех. То ли того, что Августина от недостаточно хороших лучниц откажется, то ли что сама прослывёт лгуньей после того, как расхваливала целой августе умения сестёр.
Августина же чуть улыбнулась иронии ситуации: из трёх дочерей старого архонта Феофила стреляет хуже всех, но именно поэтому родовая спата досталась ей. Целесообразно, правильно, но показывает, насколько житейская мораль отличается от идеальной сказочно-басенной.
После этого можно было возвращаться к стрелкам похуже и аккуратно вести их на позицию над лагерем северян, точно поводырю слепых. Тихо, осторожно, след в след – с верой в то, что сида-то и в темноте зрячая.
Охотники и охотницы, а ещё почти все подростки шахтёрского городка. Забава у них была, оказывается – в воскресенье после церкви разбиться на две команды и встать по разные берега реки Коти. Ну а дальше – берутся короткие, не слишком злые пращи. Защита – плащи, у кого есть, плетёные щиты вроде учебных легионерских, только полегче, да отцовские шлемы. Потому сражения и проходят по воскресеньям, без шлемов никак.
