Текст книги "Дивед (СИ)"
Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)
Соавторы: Александр Прибылов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)
Больше всего Августину удивило то, что девицы участвовали тоже. От ирландцев она чего-то такого ждала бы, но Луэнцин был городом по-преимуществу деметским. Здешние рода Рим не предавали, потому замещать их выбитыми из северных пагов Валентии десси былым королям Диведа не пришлось. Увы, теперь завелось немного чёрных овец – но народу это не в укор, в семье не без урода.
Позицию Августина выбирала, исходя из того, насколько крут будет подъём от лагеря. Косогор не то, чтобы исключал возможность подняться на него верхами, но если бы кто попробовал, так ему бы вышло только хуже.
Вышли на позицию. Приготовились. Люди не различали в лагере внизу ничего, кроме призрачных белёсых шатров. Не беда, Августина видела что где, и, встав рядышком, показывала цель через кольцо из пальцев. Взять ориентиры и пускать стрелы или метать камни в нужный участок темноты – вот и вся сложность. Не получится – что ж, снаряды хотя бы будут падать во вражеском лагере, свистеть, шипеть, стучать…
Ночь расширяет глаза – и для страха тоже.
* * *
Когда внизу разнеслось слитное, точно сотней глоток кричало одно существо: «Рооома!», Августина на миг пожалела, что она не там, с настоящими профессионалами, взявшимися за самую трудную работу. Эмир сделал всё удивительно красиво, даже с форсом – обычные люди не могли рассмотреть, как полуцентурия на миг остановилась, подравняла ряды, а вот сида приметила – а потом щиты взлетели с отложенной синхронностью падающих костяшек домино, точно солдаты Второго Августова не шли в атаку с неопределённым исходом, а устраивали концерт на плацу!
Рёв и бросок на рогатки были просто великолепны. Настолько, что Августина с трудом оторвалась от созерцания атаки, чтобы прокричать-пропеть уже своему отряду:
– Бей!
Рядом опустилась на колени – чтоб её не приложило пращой по русым лохмам – Феофила, скинула с плеч сумку с двумя десятками увесистых гланд.
Тогда и пошла потеха!
Враги внизу мельтешили, слишком одинаковые, чтобы однозначно выделить командиров. Кольчуги оказались надеты лишь у часовых, и остальные тратили драгоценные секунды, чтобы скользнуть в привычный, надёжный доспех, который вот именно от пращи нимало не защищает! Августина отправляла бешено вращающиеся кусочки свинца на всякий блеск кольчуги внизу, отвлекаясь только на то, чтобы перенести на новые цели стрельбу тех, кто лупил по ориентирам, вслепую. Вниз летели стрелы – всё больше охотничьи срезни или вообще тупоносые «ошарашники» для охоты на мелкую птицу – что было в колчанах, то и шло в ход. Всяко не хуже найденной на берегу гальки в качестве снарядов для пращи. Дождь лёгких снарядов тоже не добавлял здоровья обороняющимся, а время от времени то в одного, то в другого защитника лагеря прилетала настоящая пуля.
Звуки снизу доходили чуть приглушённые, точно десяток локтей вверх стоил сотни по равнине. Лязг металла, хруст дерева, треск рвущейся ткани и боевые кличи заглушали для людей предсмертные хрипы и стоны раненых. Августина с её ушами слышала всё – в том числе гудящий звук своих снарядов и вязкий стук в случае удачных попаданий.
Феофила споро подавала за снарядом снаряд, и он тоже уходил вниз – со всей накопленной за два-три оборота пращи силой, к которой прибавлялось кинетическая энергия от падения. Превосходство по высоте-то никто не отменял.
Это не могло продолжаться долго – и потому, что снарядов-то было немного, и потому, что руки стрелков наливались усталостью, но прежде всего потому, что с северной стороны дороги раздался совсем не такой дружный, как у легионеров, но решительный крик:
– Рома!
Августина немедленно откликнулась:
– Стрельбу прекратить!
Всадники слишком подвижны, а движения в хаотичной схватке непредсказуемы. Сида и сама опустила пращу.
– Вовремя, – сказала Феофила и вытерла пот со лба полой плаща. Железным наручем с золотой насечкой, явно отцовским или дедовским, это делать было явно неудобно.
– Да, – согласилась Августина. – Совершенно не хочется объясняться, если кому из наших внизу прилетит «подарок» отсюда.
– Я не о том, – сказала русоволосая мечница. – У нас осталось всего три пули.
– А я совсем пустой, – откликнулся лучник рядом.
– А у меня одна стрела.
– А у меня камней полно.
– А…
Среди докладов о наличии боезапаса вдруг прорвалось беспокойное:
– А как там внизу? Как наши?
Августина ещё раз глянула вниз. Вздохнула, разом облегчённо и обречённо.
– Хорошо внизу. Наши грабят лагерь и снимают доспехи с убитых.
Местные, между прочим, считают процесс – в отличие от благородного, но варварского скотокрадства – не столь возвышенным, зато очень цивилизованным занятием. О снятии доспехов с поверженных врагов писал сам Гомер!
Августина, раз уж вспомнила о добыче, напомнила своему отряду:
– И вам тоже причитается доля…
У римлян застрельщики всегда получали долю, равную с теми, кто сходился с врагом щит в щит. Выходить в бой без щита, а часто и без доспеха – тоже доблесть. Другое дело, что под командой сиды собралась зелёная молодёжь, которой именно поэтому было положено меньше – но и про новобранцев забывать не было принято, хотя их доля была половинной. Подрастут, обучатся, и станут славной поддержкой, какая зачастую и решает, кому лежать обнажённым на поле скорби, а кому делить добычу. Ну и право на полную долю выслужат.
То же, что храбрые мальчики и девчонки сегодня не увидят плоды своих сегодняшних трудов, а добычу получат не в виде окровавленных тряпок, а монетами да, быть может, кольцами – оно и к лучшему.
Рядом раздался неловкий вскрик. Девочка слишком обрадовалась победе, а может, и доле в добыче – народ здесь практичный. Вот только подпрыгивать от радости на неровной местности, да ещё на косогоре, да ночью – плохая идея.
Вот и получилось, что отряд Августины понёс потери уже после боя – пришлось ей «превращаться» из императрицы-полководца в холмовую сиду-целительницу, и как единственной полностью зрячей, вытаскивать неуклюжую пращницу наверх – хорошо, что та сумела раскинуть руки и не покатилась под гору кубарем. Потом вправляла лодыжку.
– Ждите рассвета тут, – сказала Немайн отряду. – никуда не ходить, ничего не делать. Я – вниз. Там могут быть настоящие раненые.
* * *
Чуть больше полусотни двойных шагов вниз и в сторону Холма Пещер – и сида оказалась в бывшем вражеском, а теперь захваченном лагере.
Сунулась к легионерам – пароль, отзыв, доклад. Убитые – один, стрелой почти в упор, когда рогатки растаскивали и отвели щиты. Раненые: есть тяжёлый, нехорошо располосовали бедро. Ногу пока перетянули. Трое лёгких: одному ещё одна тяжёлая стрела, пробив щит, оцарапала руку, но неглубоко. Одному снесли две фаланги на кисти правой руки. Опять же, остался без щита. Одному из деканов – тому самому, что шёл на фланге – слегка распахали руку. Если бы не хорошая чешуя – было бы хуже.
Сам Эмир, верно, после своего «Роома!» внезапно из «ап тридцать имён подряд» оказался Лусием Сигматом. Видимо, предки получили прозвище за то, что очень уж настойчиво объясняли, что они именно Лусии, а не Луции.
Немайн выдохнула. Ничего, с чем она и Анна не могли бы справиться… если повезёт.
Потери конницы и ополчения установить не удалось. Они пришли за животными – они забрали животных и принялись уходить к убежищу. В быстром отряде достаточно опытных скотокрадов, которые умеют ходить по ночным холмам. До убежища не больше пары миль. Доберутся. Если у них были раненые – им помогут там. Анна, как раз, и поможет. Если были убитые – они забрали тела с собой, но Августина очень надеялась, что лёгким силам повезло чуть больше, чем центурии, которая и отвлекла на себя основное внимание.
Сначала Немайн занялась деканом – ему ещё командовать. Кому, как не ей? У сиды глаза, для которых предрассветная тьма – вполне достаточное освещение, а ещё хотя бы понятие о санитарии есть, как и возможность прокалить иглу в огне и использовать вино и уксус как антисептики. Спирта не было: перегонный куб она не построила, вместо этого потратив недолгое пребывание в Моридуне на внедрение бумаги. Её вина, которую Немайн привычно для конструктора звездолётов отодвинула в сторону. Всё сразу сделать нельзя. Случись сейчас что нехорошее с самой Немайн, перегонный куб тёмных веков не отменит, а дешёвая бумага – может. А не отменит, значит, сократит.
Помощник Эмира с удовольствием хватил немного вина из фляги, скорее для ободрения, чем реального обезболивания, и не то, что терпел боль – балагурил, пока сида чистила, промывала и зашивала рану.
– Не очень веселись, – предупредила его Немайн. – Всё обычно, без холмового волшебства. Не моё. Тут я учусь у Анны, не наоборот! И отвар её.
Декан поскрёб здоровой рукой пропотевший за бытность в шлеме затылок.
– Сойдёт, вечная. Анна тоже уверяет, что у неё целительство не главное, но вроде никого не уморила. Да и царапин на правой руке у меня немало.
Немайн кивнула.
Правая рука высовывается из-за щита, чтобы нанести удар. Чешуя – куда лучше, чем короткая центурионская кольчуга, но прикрывает руку не так хорошо, как кольчатая маника. Воину повезло, что не остался без кисти.
Закончила шить. Наложила повязку.
Вздохнула.
Пора было заняться тяжёлым. Остальных и без неё промоют отваром трав, который выдала Анна, перевяжут.
А ещё сида видела реакцию солдат. Они-то знали, что вечная августа с её глазищами видит ночью как днём – ну, если есть хотя бы звёзды. И всё-таки темнота вокруг обманывала, убеждала – никто не рассмотрит выражения их лиц.
И на суровых лицах легионеров читалась та же отчаянная надежда, что звучала в кличе: «Рома!».
Может, неудачи империи закончились? Может, закончится бесконечное безвременье и начнётся нормальный имперский мир – совсем, впрочем не исключающий небольшую заварушку на далёкой границе, в которой можно заработать славу и взять добрые трофеи?
Вечная августа, дочь Ираклия – вот уж кто бы подумал, что ушастые славные соседи не просто крестятся иногда, а пролезли в императорскую семью? – победила пока лишь в маленькой стычке, но показала, что умеет придумывать и реализовывать планы. Никто уже не посмотрит на неё свысока: пусть и мала, но драться своей особенной спатой и швыряться камнями весьма горазда. Ночью почти не спит, думает – а днём воплощает. Не изнежена, не брезглива – возится с ранами даже и рядовых солдат просто потому, что другие-то в темноте не видят, а пара часов без обработки способны убить или решительно ухудшить состояние раненого. Сначала, правда, взялась не за тяжёлого, а за командира, но это люди принять могли. По заслугам и забота. Главное, и простого солдата не бросила.
Теперь войску было интересно, насколько Августина щедра и кровожадна. В обоих случаях нужна золотая середина.
Слишком щедрые, как и чрезмерно скупые на золото и кровопролитие императоры не живут.
Войско ждало утра и раздела добычи.
* * *
Утро встретило воссоединением частей небольшого воинства Августины. Конно-легкопехотный отряд отогнал животных в убежище и с первыми лучами зари вернулся за остатками добычи. Спустились с защитившего их в бою косогора стрелки. Через пресловутый мост потянулась недлинная змейка тех легионеров, кто не успел переправиться до ночной атаки. Всего-то двадцать пять рядов по четыре человека, впереди командир, трубач, горнист и знаменная группа.
– Маршируют, – довольно сказал Эмир, глядя на них из-под руки. – Улитки в штанах.
Вздохнул, прибавил:
– У нас много возрастных, вечная. Временами кажется, что половина центурии – не принципы, а пилы-ветераны.
Августина подняла бровь и левое ухо, но промолчала. В «старые» времена пилов действительно называли триариями, и было их в центурии вдвое меньше. Третья линия боевого порядка, гарнизонная служба, обязанности военной полиции – это они. И именно потому главный центурион легиона называется примипилом. Наследственная служба сыграла с армией занятную штуку: люди зачастую держались своего места не только в легионе или когорте, но и в центурии. Так и получилось, что различие между центуриями по срокам службы ушло, и различаться стали лишь обязанности в строю.
На самом деле городская половина центурии выступила вполне вовремя и шла обычным походным шагом. Просто опцион понимал: у его людей возбуждение от боя и опасной темноты проходит, а усталость остаётся. Они могут держаться на ногах, даже маршировать и драться, но начнут совершать ошибки и гибнуть. Ночь и нервное напряжение, вызвавшие решение сломать строй при атаке лагеря северян, вылились в гибель одного из его людей. Ту атаку с воплями – когда все учат, что в бой нужно идти молча, а ночью, так и вовсе бесшумно – он и теперь не считал ошибкой. Ещё несколько шагов в тишине, и центурия могла бы побежать не то, что от пары стрел вражеских дозорных, а от показанной из-за рогаток «козы». Не было у них до того опыта ночных сражений.
Теперь вот появился.
Подходили и другие подкрепления. Сигнальные дымы всполошили округу, и, хотя на деле Августина и её команда предупредили не всех, сосредоточились на крупных или близких группах людей, люди привычно ушли в убежища или просто на вершины холмов. Уже оттуда клановые старшины и люди непоседливые высылали небольшие отряды: прояснить, что происходит, помочь своим, побеспокоить налётчиков – если и не перебить, то хотя бы заставить держаться ближе к прикрытию и гулять не меньше, чем парой десятков.
К юго-востоку от Коти происходило своеобразное движение, напоминающее перекатывание биллиардных шаров. Немайн скорее сравнила бы его с хаотичным движением молекул хорошо прогретого газа. Малые конные группы метались по округе, сталкивались – временами и сливались, иногда расходились. Искали новости, объяснения, что происходит, своих и врагов. Нередко отряд накатывался на сборщиков добычи, вступал в короткую схватку или перестрелку и откатывался. Иногда – заставал их за «работой», но прикрытых бронированной конницей, и откатывался, уже теряя людей и лошадей.
Часть этого движения докатилось и до убежища на берегу Аннелл, и до захваченного лагеря возле старых золотых шахт. Весть о сиде, августе и, главное, о том, что комитат кередигионцев хорошенько получил в ночной схватке, разлеталась, кажется, быстрей, чем в состоянии скакать конь.
Один отряд ещё затемно поймал беглеца из разбитого лагеря: живьём, по старой пограничной привычке, по которой мёртвый человек зачастую означает кровную месть, а живой – выкуп. Потом свезло другому. Потом при встрече поменялись рассказами. Рассказ о сумрачных рядах одетых в чешую легионов… ну пусть не легионов, но ромеев в таких рассказах меньше когорты не бывало. Кого больше пронял обстрел, говорили о воинстве сидов, вышедших из старых шахт и сметавших доблестных северян дождём из золотых пуль: известно, сиды умеют наколдовать золото, пусть и на время, а брошенное длинной пращой оно бьёт даже сильнее, чем свинец.
Больше всего грели сердца рассказы о том, что билось и многолюдное деметское ополчение, всадники и пехотинцы разом. Свои отличились! Правда, у этих своих было волшебное сидовское оружие, которое пробивает любую броню, но годится лишь на один удар…
Вот один из клановых конников спрашивает, что за тайная холмовая штуковина была у ополченцев, штурмовавших лагерь вотадинов со стороны форта.
– Или, – вполголоса проговорил всадник, – они после удара исчезают, и больше не осталось?
– Как же, была, – усмехаясь, отвечает Янто. – И сейчас есть. Мы почта, у нас ничего не исчезает. Эй, Фланн! Тащись сюда. Люди желают восхититься твоим холмовым оружием, которым ты завалил того вотадина в чешуе.
Один из ополченцев, отставив ремонт округлого щита, ухмыляясь, подошёл поближе и продемонстрировал обычную кирку. Таким в сложенном из прочного камня Старом Холме находилось немного работы.
– И ведь не скажешь же, что совсем врут, – продолжал Янто. – В холмах это всё-таки применяется. Где порода помягче или достаточно небольшой кусочек на образцы отколупать. У легионеров кирок больше, но они оставили инструмент в городе, у них мечи есть. Зря: горнякам-ополченцам это оружие заходит, как лесорубам или плотникам топоры. Кольчуги вообще не замечает! Но, правда, на один удар. Застревает…
Ополченец кивнул.
– Хорошо, что у меня ещё большой нож был. С ним и со щитом не так страшно. А то копьё метнул, чтобы вон того рыжего не проткнули – а я удачно так оказался справа от схватки, потом кирка чуть не пропала. Хорошо, после боя вынули.
Здесь – смеялись.
Зато Эмиру пришлось судить легионера, решившего утаить от товарищей понравившийся меч. Не особо украшенная спата хорошо легла по руке, а ещё у неё была довольно заметная крестовина и проточка под вынесенный вперёд палец – не развитая защита руки, как у Тови, меча августы, но лучше такое удобство и защита, чем никакой.
По закону полагалось меч отобрать, а солдата выпороть. Приговор вполне в пределах полномочий Эмира, но то же чувство, какое заставляло солдат с надеждой смотреть на ушастую императрицу, заставило его вместо этого подойти к вечной августе с докладом. Очень уж хотелось знать, что она решит.
Воин, похоже, предпочёл бы порку. Августы-холмовой он откровенно побаивался и шёл, словно выходил из строя при децимации. Спина деревянная, ноги ватные, лицо каменное.
Сида недовольно дёрнула ухом. Такое решать должен всё-таки центурион! Поняла. Усмехнулась. Оглянулась на настороживших уши, но занимающихся назначенными делами легионеров и ополченцев.
– Проверяешь, насколько я заслуживаю права носить красный плащ и поножи? Ладно, рассужу. Не надо никого пороть. Ещё Гай Цезарь считал хорошее оружие лучшей наградой воину. Если солдат заслужил награду, меч и будет ею. Если только свою долю в добыче – то пусть двойная стоимость будет внесена в сумму общей добычи для раздела за счёт его сбережений.
О подсудимом говорили в его присутствии и при товарищах как о вещи – тоже наказание. Впрочем, лицо солдата чуть расслабилось. Ожидал казни, стерпел бы порку, а штраф… считай, ту же вещь купил задорого.
– А если у него там пусто или гроши на погребение?
Сида опять дёрнула ухом, резче. Мол, зачем спрашивать настолько простое?
– Тогда удерживайте из жалования ежемесячно восьмую часть, пока долг не будет погашен. В общем, как обычно при возмещении утерянного.
Это было не совсем обычно, но, в общем, правильно. Разве только казначею-сигниферу добавляло хлопот, но такова уж у него служба – в бою тонет в крови, после боя в чернилах.
Вопрос решился, и опцион отвёл провинившегося в сторону.
– Теперь, если чего случится и ты потеряешь или бросишь этот меч…
Легионер покачал головой. Крепче сжал в руках ножны уже своего оружия.
– Не брошу. Он мне напоминать будет, за кого я сражаюсь.
Эмир кивнул. Второй Августов давно служит городу и Защитнику, а не римским владыкам. Теперь же, если Августина позовёт… против братьев воевать не пойдут, а попытать счастья в дальних краях желающие найдутся. Немного, так дочь Ираклия и командует первый день!
Поодаль кто-то из новоприбывших недоверчиво зыркал по сторонам: вдруг да блеснёт холмовая золотая пуля?
Невзрачные речные окатыши, которыми и бросался отряд Немайн, попадались под ногами, но их никто не замечал. Зато Феофила радостно принимала очередную свинцовую «гланду» и почти торжественно вручала нашедшему бронзовую монетку.
После чего, внимательно осмотрев, складывала в один из двух подсумков. Для тех пуль, которыми ещё можно бросаться, и для тех, которые слишком сплющились и пойдут в переплавку.
Добыча должна идти в общую кучу, но выпущенные снаряды – не бывшее вражеское имущество, а утерянное своё. Можно и сразу подобрать.
* * *
Почтовые курьеры мчатся быстрей, чем ходят даже и посаженные на коней стрелковые центурии. Императорский приказ мог заставить их мчаться галопом даже ночью, с риском расшибиться насмерть, но за два с половиной столетия диведские дорожники отвыкли от таких самодурств. Грамота с золотой буллой таких полномочий Эйлет не давала, но уже утром из Красного Города гонцы разлетелись с первыми лучами.
Двое самых храбрых – на север. Не доезжая двух миль до форта, они должны добраться до убежища в устье Аннелл.
Двое самых важных – на восток, к Защитнику. Клотен Гулидиен должен знать, что Кередигион воспользовался случаем и напал, как и то, что сдерживать его есть кому.
Двое самых убедительных – на юг, в Моридун. Именно к столице стягиваются поднимающиеся ополчения – поместная и клановая конница, клановая пехота, отслужившие, но готовые встать в строй ополчения на командные должности бывшие легионеры.
Двое, спешившие на север, в убежище застали обычную суету: люди, во второй уже раз за неполные сутки собирали пожитки. Кто-то отправлялся вверх по течению, в Луэнцин, в куррахах и барках. Кто-то готовился к конному и пешему переходу. До настоящего укреплённого города всего три мили, и врагов между укрытием и городом, считай, не осталось, а каменные стены с двойным рвом явно надёжней невысокого земляного вала с частоколом.
Ревела скотина – на удивление мало коров и волов, на удивление много лошадей и мулов. Их тоже готовились перегонять в город.
В убежище распоряжалась Кларита Юлия – особа, считай, своя. И родня, и по ремеслу доводилось пересекаться. Слишком часто почтовую пересылку удобнее доставить по воде, чем по дороге. Выглядела она как будто день лазила по шахтам, а потом ночь не спала.
Новость о том, что на подходе ещё одна центурия, водница восприняла спокойно.
– Подмога не повредит, – сказала, – только с главным мы и сами управились, хотя и пришлось потрудиться. Вот отправлю людей в город, сама снимусь туда же. Завалюсь к кузену в мансио, выберу самую мягкую кроватку – и свалюсь. И чтобы до следующего утра не будили, даже если случится Страшный Суд.
Гонцы переглянулись. Её двоюродный брат действительно был начальником большой почтовой станции в Луэнцине.
– Так может мы тоже туда – по воде? – поинтересовался старший. Младший нервно теребил перевязь меча. Ему тоже не хотелось обратно на дорогу, по которой, быть может, уже идёт вражеская разведка, а то и полноценный рейд.
Кларита пожала плечами.
– Если вам на станцию, то можно и так. Но в Луэнцине сейчас солдат нет, на стенах вигилы и сами горожане. Войско в поле. Скорее всего, в захваченном лагере. Императрица Августина там, комендант Луэнцина, и тот там, но ненадолго: погрузят добычу и уйдут в форт.
При имени, которое значилось на золотой булле, гонцы вздрогнули. Как и от известия, что странная римская августа, о которой они и узнали-то вчера вечером, уже разбила врага. Может, у неё и войско какое-то есть, помимо местного гарнизона и ополчения?
Кларита слишком устала, чтобы замечать такие мелочи. Она потёрла красные от недосыпа глаза, пытаясь сосредоточиться.
– Что ещё? А, дорога от Красного Города на Луэнцин почти безопасна. Разве какие беглецы из разгромленного лагеря высунутся, но они, скорее всего, постараются выбраться на север…
Деваться было некуда. Пришлось скакать на северо-восток – как раз успели к моменту, когда хвост обозной колонны покинул бывшую стоянку вотадинов, оставив на месте лишь следы костров, опорные столбы шатров и поломанные рогатки.
Младший курьер осторожно тронул рукой старшего.
– Чего заметил? – спросил тот.
– Лежат…
Убитых врагов уходящее войско выложило в линию, словно выстроив на последнем смотру, правда, без доспехов.
– Наглядно, – согласился старший. – А ещё видно, что девица командует, хотя и умелая. И войско к ней не привыкло.
– Это как ты определил?
– Просто. Убитых врагов постеснялись раздеть донага. Хотя даже в «Илиаде»…
И седоусый, совершенно бриттского вида воин принялся по памяти цитировать сцену из Гомера, в которой Ахилл таскает за своей колесницей обнажённое тело Гектора. Правда, он позабыл некоторые старинные эпитеты, и на ходу подменил их на словечки из портового койне.
* * *
Если две армии сталкиваются лоб в лоб и внезапно, побеждает тот, кто успевает развернуться в боевой порядок первым – а по местным меркам на Домициановой Золотой сошлись именно маленькие армии. Обе торопились: одни на выручку товарищам, другие – за добычей, какую не успели попрятать и, прежде всего, за скотиной и людьми. Обе торопились не спеша: вотадины не желали влететь в засаду, легионеров связывал обоз. Пусть повозки у них были запряжены мулами, а не волами, три мили в час оставались абсолютным пределом. Сейчас центурия могла себе позволить такой темп просто потому, что не собиралась гнать мулов подобным образом весь день. Скоты этого не знали и время от времени недовольно выкрикивали своими грубыми голосами обиду на хозяев, которые вдруг заставили их тащить те же самые повозки в полтора раза быстрей, чем обычно, да ещё и тыкали в задницы стимулами в те же полтора раза чаще.
Всадники могли бы скакать быстрей – ну и что они будут делать там, куда явятся, без запаса болтов? Собственно, только теперь Эйлет начинала понимать, почему баллистарии, пусть и ездящая, но непременно пехота. Выстрелить-то можно и с седла, и взвести тоже – рейковый ворот не требует упора. Если же богатырь вроде Гарета вздумает натянуть тетиву вручную, у него есть отличная точка опоры: стремя.
– Ручная баллиста, – объяснял Гарет, – штука не просто тяжёлая и неповоротливая, но дальнобойная. Главная её прелесть в том, что она куда универсальней того же лука. У нас больше десяти разновидностей снарядов, и время от времени пробуем новые.
Он снял шлем, вокруг которого была намотала широкая лента – из которой торчали оперённые болты. Словно рога. Оленьи, оленьи! У быков, баранов, козлов и чертей, известно, по два. А тут такая… развесистость!
Эйлет оглянулась – у других баллистариев на шлемах торчали такие же – у кого поменьше, у кого побольше.
– Это на крайний случай, – объяснял Гарет. – Пять обычных болтов. Среднего веса, обычный штампованный наконечник. Годятся для всего, но плохо годятся. Ну, ещё они дешёвые и фабрика их делает много. Про запас носят именно такие, потому что никогда не угадаешь, как и что прижмёт. Обычно их при шапке или шлеме шесть, но у меня шестой вот этот. Лёгкий бронебойный. Вдруг попадётся навстречу сволочь в хорошей чешуе или мускулате, а я пустой? Но это моя личная заморочка…
Дальше он рассказывал про другие болты: лёгкие дальнобойные, тяжёлые бронебойные, морские, они же штурмовые – дерево пробивать, срезни – рвать паруса, гарпуны с верёвкой позади, зажигательные, пакеты – когда стреляют сразу несколькими лёгкими болтами, учебные, охотничьи…
– И это только снаряды! А ведь есть ещё методы стрельбы!
Эйлет кивала, а сама украдкой рассматривала легионеров. Красавцы-мужчины? Ну, некоторые да, но главное – тут были сплошь мыслящие люди. То, о чём рассказывал Гарет, зазубрить попросту невозможно: слишком много комбинаций. Нужно соображать, что делаешь. Иначе ручная баллиста превращается просто в мощный лук, слишком дорогой и тяжёлый, чтобы с ним заморачиваться.
В бою думать приходится ещё и очень быстро. Вот из-за холма, прикрытые до поры от взоров буковой рощицей, высыпали чужие всадники – полдюжины, не больше, но передовой дозор ни разу и тетивами не щёлкнул – рассыпался назад и в стороны. Эйлет успела понять: значит, за вражеским дозором – основные силы, много. Достаточно, чтобы восемь всадников в чешуе не попробовали устроить перестрелку или принять врага на мечи.
К тому времени, когда вдоль дороги хлынула чужая конница, пугая летящим над рядами чёрно-золотым «драконом», старинным знаком: «Бойтесь, у нас есть сарматы!», исход боя был уже решён просто потому, что Гарет проорал:
– Центурия, в обход слева, в колонну по два, за мной! Обозу – в круг!
Посолонь. Так, что врагу будет удобно прикрыться щитами – и тебе тоже, только, стреляя из баллисты, малый щит приходится забрасывать за спину и надеяться, что младший товарищ-скутат прикроет тебя своим! Ещё ни ты, ни враг не сможете удобно натянуть и нацелить лук.
Только у центурии – не луки, да и от того, что враг закрылся, ему выйдет не слишком много пользы.
Ручная баллиста правильными болтами щиты как раз и пробивает…
* * *
Разумеется, вотадины тоже повернули – но не сразу, а когда полностью вылезли из-за леса. Комитат не лава клановой конницы, вполне в состоянии не разворачивать весь строй, а повернуться внутри строя. И всё-таки манёвр занял время – достаточное, чтобы повернули и баллистарии. Два ряда в шахматном порядке. Почти пять десятков баллист. тридцать скутатов прикрывают себя и стрелков первого ряда щитами, им помогают два десятка сверхштатных, которые не выслужили ни баллист, ни чешуй, ни даже спат – а щит и тесак-скрамасакс недороги. Напротив ещё разворачивался частокол из тридцати тяжёлых всадников, равно хороших с луком и копьём, и два десятка лёгкой конницы у них за спинами, с луками около половины, когда по нему хлестнул первый залп.
Лёгкие болты, навесом, с рук и со стоящей лошади. Точно не прицелиться, да и щиты как раз такой снаряд держат хорошо. Вскинули их вотадины вовремя, даже из слуг никто не зазевался.
Вот только у лошадей щитов не было.
Предсмертное ржание, встающие на дыбы лошади, крики… Поредевший «частокол» переходит на быструю рысь, срывается в галоп. Они тоже могут стрелять, и их учили, что быстро баллисту не перезарядить. Они могут выстрелить пару раз и рассеяться, прежде чем баллистарии перезарядят свои машины. С тетив срываются сердитые стрелы – не залп, но когда медленный ливень метит строй прорехами, это тоже страшно. Эйлет с трудом заставила себя не закрывать глаза. Вспомнила дурацкий факт: сейчас стрелы конных лучников менее опасны, чем при сшибке нормальной конницы, которая точно так же мчится навстречу. Странно, но от осознания, что могло быть хуже – полегчало.
Эйлет замерла ни жива, ни мертва. Ей ещё в тачале похода сунули большой, чуть вытянутый округлый щит – такой же, как прочим скутатам. Была и такая же, как у легионеров, чешуя, шлем – зато не было боевой работы. Она не взводила баллисту, торопясь дать второй залп – настоящий, убойный, который и решит всё. Она видела прекрасный и страшный строй вражеской кавалерии, в сверкающей броне, в султанах и плюмажах, с грозными гуннским луками…Каждый, казалось, целил ей в сердце.
Даже молитвы забылись. Осталась глупая мысль – только бы не в лицо! Чужие вскрики, агония бьющихся рядом лошадей, влажная от пота рукоять меча в руке – почти бесполезная, но её можно, хотя бы, сжимать. Удар мимо щита, в правое бедро – её чуть вместе с лошадью не развернуло. Эйлет нашла в себе силы скосить глаза – и вместо торчащей из кровавой раны стрелы увидела свежую зазубрину на чешуйках. Жива! Слава Богу и моридунским мастерам за достаточно длинный доспех! Рядом – живы не все, кто-то обмяк в седле, упал на лошадиную шею. Трубач? Не время вспоминать! Мелькнула мысль: была бы ты в кольчуге, стрела бы не соскользнула. И ещё: у Августины именно кольчуга! Хорошая, сидовская, но… А она ведь тоже в бою!
