Текст книги "Дивед (СИ)"
Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)
Соавторы: Александр Прибылов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)
Самой Анне Иоанновне досталась задача по профилю, но религиозно сомнительная – как белой, но волшебнице. Ей следовало отобрать сотню горожан, мужчин и женщин, кто хотел бы присоединиться к ополчению, но не имеет доброго оружия и не выслужил его в ночном бою. Вот им и надлежит стать теми, кто вынесет с кровавого поля раненых и будет за ними ухаживать. Одежда – подобная монастырским послушникам, но кроеная из постельного белёного полотна и с ярким знаком креста. Ярким и заметным. Анна фыркнула. Для начала, белые одежды без нашивок оказались слишком уж похожи на погребальные саваны. На кресты-нашивки пришлось спарывать с праздничных одежд клавии, да пускать ленты из кос. Зато сами волосы остались украшать головы горожанок – а ведь в старые времена их вполне могли срезать для того, чтобы сделать больше метательных машин. Ну, зато получилось пусть и ярко, но надеть то, что вышло уже никто не отказывался.
Во-вторых, Августина…
Анна хихикнула по-новой. Если императрица её в глаза зовёт Иоанновной, пусть побудет Ираклиевной – сперва хотя бы в мыслях, а там можно будет и осторожненько, наедине и в глаза попробовать назвать Августину новоизобретённой формой отчества.
Итак, Ираклиевна, при всей её мудрости, и при всей трудной судьбе, получилась всё-таки слишком добренькая. Видно, даже в каменном мешке, в крепостной башне, надеялась и верила в лучшее – а потом, как чудом оказалась здесь и при ушах, вовсе размякла. Нельзя врагов судить по себе! А она надеется, что вотадины всё-таки не саксы. Мол, безоружных, занятых делом милосердия, как бы «клириков», рубить не будут.
Впрочем, насчёт безоружности… Анна ухмыльнулась. Она-то не добренькая. Она-то видит возможную ошибку. Ничего, поправить недолго. Анна Иоанновна и своим умом крепка, и у неё в рукаве тоже нашёлся сюрприз – как раз вроде любимой пращи наставницы, которую она на всякий случай навязывает внутри рукава. Столяры в городе есть, и свинца без меры. Обычного, не монетного, а как раз того из которого уже вытащили серебро при обогащении остального. Так что создать подобия обычного страннического посоха, только с залитым в оба конца свинцом, несложно – а медики получат хоть какое-то средство самообороны на случай, если вотадины всё-таки оварварились вконец.
Это – именно крайняя мера, на крайний же случай. Если всё пойдёт как задумано, «послушники» будут перевязывать и лечить как своих, и чужих. Чем бы бой ни закончился. Анна очень надеялась, что всё будет хорошо, потому что её-то и назначили начальницей отряда «депотатов» – то есть тех, кто, в точности по наставлению Маврикия, будет без оружия следовать на расстоянии около ста шагов позади своего войска, подбирать раненых и оказывать им помощь на месте или вывозить в город. Ираклиевна даже подтвердила установленную в книге Маврикия награду за спасённую жизнь: по номисме за своего, ну а враг пусть сам платит выкуп.
Анна вздохнула. Одежды одеждами, но нужны ещё баклаги для воды – поить раненых, перевязочный материал, ремни – останавливать кровь, хотя бы по одному на депотата…
– Больше, – шепнул рядом тонкий голос.
Темноволосая Феоктиста, третья из внучек Георгия Луэнциноского, потупилась под прямым взглядом личной ученицы императрицы, грозной воительницы, возящей у седла головы врагов, но упрямо повторила:
– Больше. Дед говорил: если в человеке сделают две дырки, ему что, помирать? А ведь случается и три.
Анна закусила губу. Девчонка вслух сказала то, о чём сама она боялась и думать. Что там многие раны? Одному депотату может случиться обрабатывать больше одного раненого, да и было бы хорошо, чтобы сам воин умел остановить кровь себе или товарищу и имел для этого иные средства, кроме собственного военного ремня да перевязи.
Только за ночь этого не успеть. Это – потом, для тех, кто переживёт завтрашний день.
* * *
Августина выехала слишком поздно.
Она не успела свернуть с бегущей вдоль Торха на север дороги – уже не Золотой Фронтиновой, а Военной Агриколовой. Раньше увидела всадников, что торопили коней, стремясь, как ей казалось, успеть в город до того, как ночь окончательно обустроится меж холмов. Увы ей – ловили и перехватывали именно её. Не враги… но назвать преосвященного Теодора «другом» или «своим» она тоже не могла.
– У нас тут что, Восточная империя в миниатюре? – пробормотала она. – Церковь просто вяжет по рукам!
На мгновение захотелось попросту вложить в пращу камень, метнуть, а потом сказать, что обозналась.
Поворачивать лошадей и уходить в холмы как чёрт от ладана тоже было нельзя – именно потому, что получалось похоже. Тем не менее, кое что она сделать могла.
На первые же, после приветствия, слова преосвященного подняла руку ладонью вверх.
– У меня нет времени стоять и беседовать. Каждая минута промедления – мой убитый солдат. Так что – желаешь говорить, можешь сопроводить меня во время рекогносцировки. Ещё вот что: если я начну делать странное – запрещаю меня отвлекать и, тем более, мешать. Понадобятся разъяснения – спроси потом.
Вот теперь можно было и повернуть в холмы. Флегматичная лошадка ловко повернула и спокойно зашагала по нескошенному полю. Не торопилась – Августине даже показалось, что лошадь, прежде чем утвердить копыто своим весом, осторожно проверяет, выдержит ли её мягкая почва и нет ли под ногой кротовины.
За спиной кто-то буркнул:
– Лиса…
Какая именно – уточнить не успел. Теодор не был богатырём, но бить умел. Окончание фразы клирик из его свиты проглотил, заткнутый быстрой, аж ветром повеяло, оплеухой.
– Прошу тебя, вечная, не гневаться сильно на брата, – сказал епископ. – Он местный, он не понимает, что «лиса» может означать не только хитрость, но и подлость. Он не хотел оскорбить величие. По возвращении в город назначу епитимью. Как понимаю, тяжёлой и грязной работы будет хватать.
– Пустое, – махнула рукой Августина. Добавила. – Наша семья христиане со времён Константина, а персов-зороастрийцев привыкли видеть на той стороне копейного острия. Так что лиса для меня не знак нечистоты, а просто зверь. Я женщина, а умную женщину принято считать именно хитрой, да ещё и рыжая… Будем считать, что брат был просто грубоват, но без намерения оскорбить.
Она чуть улыбнулась.
– У нас, у римлян, лиса – хитрая бестия, но редко злая. А ты, верно, опять придумал обо мне плохое.
Теодор покачал головой.
– Поговорить с тобой о спасении твоей души, о способах, которыми ты добиваешься победы, да и о многом ином я бы хотел, но времени, и правда, нет. Главное – мира не получилось. Вышло хуже. Артуис считает, что «хорошей» войны – грабительского набега – уже не получается. Именно потому, что появилась ты.
– Опять я! Скажи ещё, что это из-за того, что у меня уши острые! А этот королёк не рассказывал тебе, что после его ограбления область Луэнцина обнищает лет на двадцать? Или что вотадины не почитают некоторую часть местного населения за людей и считают вырезание ирландцев частью именно «хорошей» войны?
Она вздохнула.
– Он меня не понимает, и это хорошо. Беда в том, что я не уверена, что понимаю Артуиса. Если он считает свои силы недостаточными, он может поднять ещё войска, может нанять кого-то, позвать союзников. Может рассчитывать на то, что на востоке наши проиграют и сюда придут его союзники. Ничего из этого не требует превращения войны грабительской в войну за веру.
Теодор отозвался – в голове была слышна характерная для него невесёлая улыбка, которую в этой ночи только Августина и могла разглядеть.
– Ты его не понимаешь, дочь моя – и это, действительно, плохо. Зато, поверь, местных королей очень хорошо понимаю я. Готова ли ты меня выслушать? Не кажется ли это тебе напрасной тратой времени?
Сида остановила лошадь. Окинула взглядом окрестные поля – желтоватые, изумрудно-зелёные, квадраты римских полей и хитроустроенные полоски на склонах холмов, перемежающиеся нераспаханной целиной – чтобы дождь не смывал плодородную землю в реку. Вдалеке, неспособные повлиять на ход боя, зеленели лиственные рощи. Живые изгороди и высаженные ровными, пересекающимися под прямым углом рядами – по-римски! – деревья обещали паршивое укрытие для бойцов, зато могли мешать стрельбе баллистариев. Полустёршиеся межи старых, доримских полей обещали затруднения для конницы.
Пока всё выходило в пользу Артуиса с его средней пехотой и крепкой стеной из щитов. Хоть, правда, закрывайся в городе и жди подмоги. Вот только правильное настроение, которое создалось у маленькой армии и горожан, терять нельзя! Такое сочетание злости, боевого рвения и одновременной готовности исполнять приказы до последней точки случается очень редко. Гораздо реже, чем возможность засесть за укрепления или найти удобное поле боя…
Епископ, между тем, ждал ответа.
– Нет, преосвященный, разговор с тобой мне лишним вовсе не кажется, – сказала Августина. – Но сейчас – сейчас мне надо подумать. Самой.
* * *
Лагерь короля Артуиса с окрестных пологих возвышенностей казался сонным и мирным. Даже патрули-виглы, которые напряжённо всматривались в то, что для них было посеребрённой лунным светом ночью. Немайн, для которой было достаточно светло, полуслепые вотадины смотрелись потешно и почти безобидно.
Впечатление было, конечно, ошибочным – лёгкая пехота Кередигиона была будущим королевства, в самом буквальном смысле: прежде, чем занять место в стене щитов, молодой воин демонстрировал ловкость и отчаянную храбрость юности в рядах застрельщиков. Лучших примечал король, и они пополняли ряды комитата.
С другой стороны, именно этим нетерпеливым парням было особенно тяжело просто стоять и рассматривать призрачные образы ночи.
– Ничего, – прошептала Августина, чувствуя, как на время становится именно «той самой» Немайн. – Сейчас Луна-то закатится, и вот тогда вам точно не будет тоскливо…
За Артуиса было три возможным варианта: он мог выйти из лагеря «вперёд» – и неважно, к городу он сунется или к бродам, Немайн не намеревалась позволять ему это движение. Мог остаться сидеть на месте, ожидая подкреплений – что с превосходством местной лёгкой конницы превращало лагерь в западню. В теории Артуис мог бы повторить кампанию Цезаря при Диррахии, и загородиться от чужой конницы укреплениями – только для того, чтобы перекопать холмы от лагеря до реки, и солдат нужно столько же, сколько было у Цезаря или Помпея. Раз так в десять больше, чем располагали что Артуис, что Немайн. Вот только у диведцев были горные рабочие, которые могли копать, пока солдаты их охраняют – а у кередигионцев – нет.
Кроме того, Немайн-то отлично знала, что делать с таким лагерем даже и сильнейшего противника… и надеялась, что противник не знает. Трактат «О боевом сопровождении», написанный по приказу государя Никифора Фоки в этом мире и времени был ещё не создан.
Наконец, Артуис мог, безусловно, отступить. Пройти несколько миль до моста через Теифи, перекрыть броды, опереться на римский форт в Бремии и ждать то ли подмоги, то ли того, что враг со временем успокоится, поймёт, что зря держит на границе силы, очень нужные в других местах, и сам предложит мир. В таком случае его заявления о «плохой» войне и сражении за веру – всего лишь способ выиграть немного времени. Чем позже отступающих настигнет конница диведцев, тем меньше потерь он понесёт на отходе.
На мгновение сиде захотелось спросить у епископа, как у бывшего короля: что именно, по его мнению, решит Артуис? Память конструктора атомных двигателей немедленно напомнила о себе и помогла отогнать искушение положиться на оценку компетентного эксперта. Она не должна рисковать, оценивая ситуацию с чужих слов. Она должна действовать так, чтобы её решение опровергало любые действия непонятного лично ей варварского короля.
В голове складывались тактики Маврикия и Льва, Никифора и Цезаря, мелькали воспоминания о персидском походе – полустёртые, размытые, но реставрированные крупица к крупице.
«Воюют люди, не стрелки на схемах и даже не мечи и копья», – говорил её отец. – «Сохраняй людей, поддерживай их дух, храни их веру и доверие – тогда победишь».
Сам он потом всё это растерял. Даже любовь жены. Даже дружбу дочери.
Понимать одно, исполнить – другое.
* * *
Холмы спали вокруг, словно свернувшиеся калачиком чудища – укрытые подшёрстком полей да редкой остью кустов и деревьев. Ждали утра. Это будет не первое сражение на их долгом веку, и всё-таки – особенно интересное. Завтра должны столкнуться, словно приведённые на поле мысленного эксперимента машиной времени две эпохи, два образа мира, два идеала.
Самая поздняя, но вовсе не дряхлая, античность – и самое раннее, но не по-младенческие немощное, средневековье.
Первый Рим в лице своего последнего кусочка, отказывался уйти. Средневековая Европа, в лице одного из первых королевств, собиралась подобрать очередную добычу.
Луна уже цепляла краем склоны холмов. Стылый, почти зимний ветер, заставлял Немайн ёжиться, но она не отрывала огромных глаз от темнеющей панорамы внизу. Августа больше не искала решение – приспосабливала к местности то, что уже было принято.
Она выйдет навстречу вотадинам и поставит лагерь прямо напротив их лагеря. У неё меньше пехоты? Зато у неё больше рабочих. Если Артуис засядет в лагере – она окружит его валами и отрежет подвоз. Если ринется отступать – начнёт преследование с выдвинутой вперёд позиции и выиграет время. Если выйдет навстречу для полевого сражения – что ж, она испробует против чужого строя укрепления, «огонь» – пусть даже самый простой, из дротиков – и маневр. Конницы у неё больше. И – да будет воля Божия!
Пока же нужно было сделать противнику бессонную ночь.
Луна зашла уже наполовину. Немайн повернулась к преосвященному Теодору.
– Сейчас закатится. Тогда мы запустим в небо огонёк и сможем, наконец, спокойно побеседовать.
– Какой ещё огонёк? – спросил епископ. – Опять будешь подделывать чудеса?
Немайн – а скорее, снова Августина, скрипнула зубами. Уши её опустились, прижались к голове.
– Не уживёмся, – глухо констатировала августа. – Ты ведь понимаешь, что это враг напел тебе в уши – но всё равно спешишь осудить. Я больше понимаю тех монахов, которые ушли – ну не получилось у монастыря не лезть в мирские дела, оставить кесарю кесарево – а местная, совершенно законная власть отказалась подчиниться. Правильно отказалась, кстати: дело монахов спасать свои души, остальное у них во-вторых. А у государственной власти во-первых должна быть именно земная жизнь людей. Недопущение ада на земле. Тем печальней видеть, как и в империи, и здесь, духовная власть стучит, стучит, стучит в спины тех, кто стоит между ней и адом. Причём всё чаще – не кулаком или даже посохом, а ножом.
– Ты говоришь зло и предвзято, – заметил Теодор. – Я охраняю свою паству от искуса.
– А я – от вырезания вотадинами. У нас «плохая» война, забыл? Кроме того, ты всякий раз начинаешь с обвинения. Я не твоя подчинённая. Я даже не твоя духовная дочь. Ты только что заткнул монаха за всего-навсего грубую речь, но сам держишь меня то ли за демоницу, то ли за святотатствующую мошенницу. «Лиса» – даже если её понимать в самом грубом варианте, германском – как «изменницу» или персидском, как «нечистое животное», всё-таки оскорбление полегче.
– Даже не попробуешь объяснить? – спросил Теодор.
– Даже не подумаю объяснять, – откликнулась Августина. – Если бы ты с самого начала просил разъяснений, другое дело. Но ты опять бросился обвинять. Ты понимаешь, что устрой ты это перед войсками, у меня вообще бы не было выхода, кроме как повесить тебя высоко и коротко за оскорбление величия?
– Величия центуриона на службе небольшого государства?
– Сказал епископ без паствы. Моридун ты уже не окормляешь, как и Луэнцин. Если я только центурион, так ты просто бродячий проповедник.
– Миропомазание неотменимо, – заметил Теодор. – Я епископ без места, но епископ.
– Так это и меня касается. Формально говоря, восточная империя просто пребывает в мятеже против меня, только и всего. Дивед, кстати, нет. Он самоуправляется, но что касается титула и защиты моего достоинства… Здесь меня никто не свергал.
Луна зашла.
Августина не больно-то ловко спрыгнула с седла.
– Теодор, – сказала, – а ну-ка, помоги мне. Может, после того, как ты сам запустишь в небо огонёк, до тебя дойдёт, что никакая это не «подделка чуда»? Это просто чудо, маленькое, слабое, но чудо. Чудо, которое Создатель мира заложил в его законы – чтобы люди творили его сами…
* * *
Когда плавучая звёздочка небесного фонарика начала своё вознесение в небесную тьму, мир изменился. Вокруг, в ответ на простой сигнал, зажглись и начали плавное кружение многие неяркие светляки – словно звёзды попадали на землю, но так и не остановили вращения вокруг небесной оси.
Часть из них так же неторопливо поплыла вверх.
– Потайные фонари в руках всадников и десяток небесных огоньков, – сухо сообщила сида-императрица. – Объясняю сразу, чтобы не было… нападок. И да, я использую суеверия врагов, чтобы испортить им сон.
Теодор рассматривал творившееся вокруг – казалось, вершина холма и лагерь вотадинов в отдалении вдруг оказались перемещены куда-то в сказочную страну. В мир сидов, только не замкнувшийся в холме, а раскрывшийся наружу, на всё мироздание, до самых звёзд, которые, казалось, тоже участвуют в созданном сидой хороводе.
Он посмотрел на Немайн – на всё ещё опущенные уши, сердито прищуренные глаза, кажущуюся в ночи чёрной толстую косу – и не увидел вообще никакого мистического трепета. Да, она была довольна – словно выстроила сеть наблюдательных вышек или следила за хорошо выполненным перестроением войска.
– Ты их видишь, – сказал он уверенно. – Ты видишь всадников, что возят потайные фонари, и сами пузыри с горячим воздухом – тоже! Так?
– Так, – согласилась сида. – Я только догадываюсь о том, как это выглядит для тех, кто вглядывается во тьму. Всё равно что видеть механического павлина без корпуса – как двигаются его шестерни внутри, как тяги заставляют его раскрывать хвост или щёлкать клювом. Тоже чудесно, кстати.
– Но не таинственно.
– Нет. Но я предпочитаю раскрытые тайны.
– Я тоже. Ты знаешь будущее?
Теодор был уверен в ответе. Сиды всё-таки не могут соврать в ответ на правильно поставленный вопрос. То, что Немайн создала обыкновение молиться в полдень – после чего «остановила» вотадинов именно полуденной молитвой, могло быть объяснено либо простым совпадением, либо пророческим даром.
Сида открыла рот. Издала сипение. Закрыла рот. Подумала. Дёрнула обеими ушами по-очереди.
– Другому я бы ответила. Тебе, извини, нет.
– Мне надо знать, – сказал Теодор. – Если ты не видишь будущего, то совпадение твоей ежедневной полуденной молитвы и остановка вотадинов – совпадение. Тогда в подделке чудес виновен Артуис. Известно, ложному доносчику причитается то наказание, которое должен был понести оклеветанный им человек. Но если ты знала, что вотадины остановятся, ты могла создать видимость чуда…
Немайн вздохнула.
– Я отвечаю, и если я невиновна, ты уезжаешь обратно в Ирландию. Идёт?
Теодор кивнул. Слова сиды уже подразумевали ответ. Уезжать не хотелось, в Диведе было интересно, но он понимал, что перешёл черту. Теодор был некогда королём. Знал, что терпеть нелояльного епископа при своём дворе никто не будет.
– Уеду после кампании, – сказал. – И больше не буду мешать тебе вести войну, как ты считаешь нужным. Просто… нужно будет отпеть убитых, соборовать раненых, отпустить грехи умирающим и живым.
Немайн кивнула. Снова дёрнула ухом.
– Я знаю один вариант будущего, – сказала она. – Тот, который сбылся бы, если бы я тихо померла в башне на Родосе. Ни о каких войнах в Валентии я не знала, как и о большом заговоре, нападении вотадинов и о том, что королю Артуису восхочется разбить лагерь всего после нескольких часов марша.
Всё было сказано и решено. Оставалось стоять и смотреть, как кружатся огни. Вот один из летучих понесло прямо на кередигионский лагерь – и он резко потух.
Теодор замер. Гибель огонька выглядела так, будто небеса отвергли скромный дар ушастой августы. Впрочем, сида своими глазищами рассмотрела то, что мрак скрыл от епископа.
– Надо же, – сказала. – Сбили! А ты говоришь, подделка чудес. Что толку их подделывать, когда по ним всё равно выпустят стрелу из лука?
* * *
Артуис ап Артводду опустил лук.
– Все видели? – спросил так, чтобы все и услышали. – Нет волшбы сильней доброго копья, меча и лука, а сила креста победит любое волхование. Спите спокойно, молитвы наших клириков оградят лагерь.
Не успел вернуться в шатёр – виглы принесли подстреленную им дичь. Странная прозрачная плёнка попахивала рыбой, среди тонких медных проволочек устроилась обычная восковая свеча. Стрела разорвала пузырь, и, что бы ни поднимало лёгкую конструкцию вверх, оно вырвалось на свободу и умчалось, невидимое, в ночь.
Застрельщики, что принесли сбитый королём огонёк, доставили его осторожно, на кончиках копий.
– Уж больно похоже на медузу, а они, сволочи, могут ожечь. – сказал один из парней короля.
– Прозрачный, пахнет рыбой, – заметил другой. – Похоже на медузу, точно. Только они не летают.
Король кивнул. Хорошая молодёжь растёт. Не испугались нечисти. Думают. Не поддались дурной браваде, догадались, как можно доставить в лагерь штуку, которая, возможно, жжётся. Хорошие парни. Хорошо бы им вернуться из этого похода живыми.
– Летают, – согласился король. – Если пнуть как следует.
Среди воинов послышались смешки. Артуис не видел улыбок – знал, они есть, особенно среди молодых.
Его люди веселились, а у короля на сердце лежал холодный ком. Сципионианка всё равно добилась результата. Пусть войско Кередигиона больше не испугано, Артуис потратит время на то, чтобы восстановить настроение, он и его люди не выспятся – потому что действовать придётся с самого рассвета.
С другой стороны, то, что проиграно в добром сне, может быть выиграно в настроении войска. Сейчас важно убедить воинов, что поход, который начался как обычный набег за добычей, превратился в битву со злом. Не с привычным по-человечески жестоким врагом, а с мерзостью перед Богом.
Доказать солдатам что блуждающий огонь – это волхование, язычество, зло – проще простого. Путь простреленный пузырь пахнет не серой, а рыбой – какая разница? Зло всегда воняет!
Он поднял голову. Оглянулся на север, где осталось его королевство, которое ещё не понимает, насколько возросли ставки в начавшейся войне. Туда, где над разрывом в цепи холмов, неподвижная, холодно светила Полярная звезда.
Под её светом тихо спали плодородные долины, реки, ручьи и маленькие селения. Больших в Кередигионе не было, только что-то вроде крупных сёл возле мест, где добывали свинцовую руду в примесью серебра, которая год от года, из десятилетия в десятилетие истончалась.
Были временные стоянки пастухов на вершинах холмов. Часть из них – открытые миру и любому путнику. Это признак силы вотадинских дружин, которые никому не позволяли разорять свой край. Часть – окружена осыпающимися валами в несколько рядов. Это призраки старой, доримской славы.
Здесь, на юге, куда он пришёл, не было фортов на холмах. Никогда. Здесь молились тому же Богу, но иным святым, и даже благозвучный, благородный, чистый бриттский язык понемногу уступал другому – тоже местному, только порождённому похабной солдатской латынью то ли от южного гойдельского, то ли от портового койне.
Раньше южане-деметы были просто богаче, и это мог исправить хороший налёт.
Теперь они научились творить недоступное пониманию, невообразимое нечто – и вот это стерпеть было действительно нельзя.
Сегодня механические огоньки, неотличимо похожие на колдовские в своей нечестивости, могут только пугать. Завтра сципионианка, представляющаяся императрицей, вряд ли успеет сделать огоньки опасней.
А послезавтра?
Через неделю?
Месяц?
А ведь кроме огоньков есть летающая волынка, новый хлеб, литой папирус… Новшества византийки не всегда, но зачастую практичны, и это значит, что в любой момент она может придумать что-то, что будет не пугать, а убивать.
Поэтому у Артуиса нет никакого выбора. Завтра он выйдет из лагеря и даст сражение. Не ради добычи – ради будущего, где его внуки не будут дрожать перед летающими огнями.
И да будет так, как судит Бог.
* * *
Король уходил к другим шатрам и кострам – говорить, шутить, подбадривать, и воины оставались наедине со своим разумением. С холмов задувало сухим стылым ветерком, огоньки отлетались, закончили пляску. Темнота ночи лишилась угрожающей, но волшебности, и на смену войне в небесах пришли тихие, осторожные россказни о нечестивом и неблагом.
– Рыбой воняет, не серой. Слыхали о третьей тропинке? Есть подъём в рай, есть падение в ад, а есть тропа в полые холмы.
– Сигналы это. Она собирает Соседей. Кто под холмами живёт, да в шахтах обитает.
– Король мудро поставил лагерь. Досюда с холмов даже фэйри не добивают! А комитату прошлой ночью хватило. А там тоже не все получили места за отцовские заслуги. От одних людей – отбились бы! Вот Талфрина знаете? Он остался жив, и сам рассказывал…
Слова перетекали, смешивались, повторялись. Молчание казалось гробовым, звёзды в небе хаотично перемешивались, кружа головы, ноздрям чудился гнусный, нечестивый запах, спины потели мерзостью, словно чуяли, что в мир Господень поднялся даже не привычный противник Создателя, а некая неименуемая необычная неясная непостижимая третья сила. Не Добро, не Зло, просто неимоверно могучее неправедное нечто, которое смотрит на людей, как люди на дорожный прах. Воины крестились, молились – но кое-кто украдкой рисовал пальцем вокруг сердца отвращающий круг. Ему не учили в церквах, о нём все, на словах, забыли – а как пришло по настоящему нечестивое, смердящее ужасом порождение иного мира – припомнили.
Поодаль слышались взрывы смеха, хлопки по спине.
Доносились обрывки простых, практичных слов.
– Я посплю в доспехе. Мало ли…
– В мире много чудовищных невероятных вековечных тайн, которые сводят с ума тех, кто осмелится к ним прикоснуться.
– А мы над ними просто ржём. Это мы – невероятные!
– Стало зябко.
Ночь оставалась мистерией, как и всегда – просто люди это заметили.
Ночь оставалась мрачной – просто люди это прочувствовали.
Ночь всё так же позволяла людям всматриваться в себя – только сейчас она недобро и непостижимо уставилась на глядящих в ответ.
В холмах ворочались древние бесформенные тени.
Священники готовились служить обедню, точно воины, которым доверили главный удар.
Король, наконец, лёг вздремнуть до утра – и это больше успокоило лагерь вотадинов, чем все весёлые речи. Шёпотом передавали: снял панцирь! Только меч положил рядом, так это обычно, кругом же война.
За священное и сверхъестественное отвечает он.
Раз позволяет себе спать – всё не так уж плохо…
… или всё равно сделать уже ничего нельзя.
Король спал, на холмах шевелились травы и кусты.
Может, от ветра, а может, и нет.
Глава 17
РЕШЕНИЕ
И тис бесшабашный
По пояс в огне,
Прощальное слово
Шептал бузине.
А яблоня-жрица,
Всех песен начало,
У края скалы
С улыбкой стояла.
Талиесин, «Битва деревьев»
Когда рукотворные огни зашли – самому долговечному не довелось светиться и получаса – Августина вернулась в город. Ей-то тоже нужно спать, точней, грезить.
Увы, не позволили. Собственная армия, собственный штаб, своя, казавшаяся идеальной, команда, с которой уже прикинули варианты для похода и боя.
– На лошадях едем, перед боем спешиваемся, – словно само собой разумеющееся, выдал Гарет. Человек, разбивший чужую конную рейдовую группу. Верхами.
Теперь великан рассуждал, словно о решённом, о лишении лучших стрелков небольшой армии возможности маневрировать.
Вожди ополчения – начальник почтовой службы и рационал над шахтами – начали совет со странного. Заявили:
– Мы вообще оставим лошадей в городе, нам баллисты не тащить.
Ладно они! Но стоявший за их спинами Янто, умный, инициативный, осмотрительный – а потому оказавшийся во главе вагенбурга, коротко кивнул.
Немайн хотелось ущипнуть себя за бок и проснуться. Лучшие подвижные части добровольно отказывались от маневра. Да ладно бы это! Её, целую августу, никто даже не собирается ни о чём спрашивать! Даже не объясняют.
Уши сиды удручённо свесились вниз.
Она оглянулась на Анну.
– Да, – сказала та, – лошадок приберу я. После боя отдам. Раненых проще вывозить в седле или на самой простой волокуше, чем тащить на горбу.
Августина продолжала смотреть на ученицу. Пристально. Та вздохнула.
– И посох возьму вместо копья.
Немайн подходила, по очереди, ко всем командирам своего маленького войска – и слышала одно и то же.
– Лошадей оставляем. Чего скотиной рисковать?
– Спешиваемся прямо здесь. Пять миль не расстояние, с утра по холодку прогуляемся с своё удовольствие.
Августина слушала, по сути, мнения членов военного совета. Потому даже зубами скрипеть не могла – младшим по званию нужно позволить высказаться свободно. Всё, что могла – гладить ладонью пергамент карты-схемы. Ощущение холодного, гладкого пергамента чуть успокаивало.
Она почти с надеждой уставилась на вождя пограничных налётчиков. Не тех, что пришли от местных кланов, а тех, что вчера ещё заезжали с той стороны, но оставили кередигионцев, увидев императорский приказ – и увидев, как на их глазах зарезали заложницу из их народа. Границу перешли две сотни, новой службы решились искать не больше пяти дюжин. Самые отпетые. Стареющие, и желающие выслужить землю. Те, кто понимает, что уход приграничной вольницы Артуис понимает как измену и будет мстить, причём жестоко и изобретательно. А ещё те, кто пожелал поменять лихой промысел на постоянное жалование.
Всадники, вросшие в сёдла и знающие приграничные холмы лучше, чем собственных детей.
– На вас у меня особая надежда, – торопливо начала Августина.
Ей был нужен хоть один конный отряд.
Она уже догадалась, что, собственно, произошло. Подробности можно будет выспросить у Эйлет, которая сейчас спит, но суть происходящего августа постигла.
Изменился характер войны.
Официально, гласно объявлено, что происходящее – не грабительский поход, не попытка выяснения кто из соседей должен платить дань. Артуис довершил то, что начал его сын – объявил «плохую» войну, войну вер и народов. Захват заложников послужил своего рода печатью на грамоте.
Теперь все народы Диведа были готовы драться насмерть.
Спешиться и отослать лошадей – то же самое, что и сжечь мосты.
Значит, будет не просто выяснение кто сильней. Будет суд Божий, дуэль двух армий до смерти, битва не то, что до треска копий и расщепления щитов, но до кулаков, зубов и ногтей.
Беда была в том, что Бог-то, обычно, на стороне больших батальонов. Нужно было компенсировать вражескую численность.
