Текст книги "Дивед (СИ)"
Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)
Соавторы: Александр Прибылов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)
Глава 14
ХОЛМОВАЯ ВОЛШБА
Только слышу я мощь безмерную
И всемирное колдовство;
Только чувствую топь неверную
У святилища твоего.
Даниил Андреев
В Луэнцине между тем были свои гонцы и своя озадаченность.
Когда к мосту вышла центурия баллистариев, Августина бросилась их встречать. Перво-наперво глянула, что с подругой? Эйлет была жива, активна, но очень устала.
Чуть из седла не падала, но всё равно там, в воротах, начальнице и подруге только рукой помахала. Даже не успела её толком рассмотреть. Сама – прошла в конном строю по Кардо Максимус, крайней левой в первом ряду, мимо колонных фасадов – в один этаж и чуть обшарпанных. Крыши здесь были серые, отштукатуренные стены ещё несли следы некогда ярких красок. Люди – в центре их было немного, кроме разве детей, которые размахивали руками, кричали обычные «Побеждай!» по-гречески, «Мир и порядок!» по-латински и «Дивед навсегда!» на местном. Кто-то из мелюзги швырнул в строй охапку полевых цветов. От такой встречи у Эйлет чуть защипало в носу, и моргать пришлось почаще. Совсем не триумф… зато и гадостей никто на ушко не говорит, а триумфаторам приходится такое терпеть! Свернули на Виа Декуманус – к администрации, церкви, почте. Немного не доходя до форума – разворот, спешивание – у Эйлет вышло совсем не так выверено, как у легионеров. Выстроились с лошадьми в поводу – пехота же, но ездящая! Эйлет встала слева от несущего значок центурии – «лохматое солнышко» – Гарета. Порывы ветра трепали шёлковые ленты, каждая из которых означала одержанную некогда победу – пора вплетать ещё одну!
Августина подошла неожиданно чёткими и вымеренными шагами, комендант города, Григорий Макдара держался у неё за правым плечом. Вот тут Эйлет разглядела произошедшие с сидой изменения. Откуда-то появились поножи, роскошная медная коса спряталась под назатыльник и кольчугу, длинные уши закрыл шлем. Над самим шлемом возвышался пучок белых перьев. Разве глаза оставались нездешними, только и в них поселилась имперская сталь.
Да, ЭТА Майни была похожа на римскую августу, и пурпур для этого был решительно не нужен.
– Добро пожаловать в Луэнцин, воины! – поприветствовала Августина Флавия Ираклия Немайн свою центурию. – Меня… считайте отозванной из отпуска досрочно. Случается, да?
После того, как сигнифер доложил о личном и конском составе, боях и добыче, августа повернулась к Эйлет. Та просто сказала:
– Доскакала до лагеря. Доставила депешу. Довела досюда.
Ей хотелось рассказать, как было трудно спорить с магистратами Красного города, и как было страшно стоять под чужими стрелами. Или даже – просто расплакаться в плечо вечной августе! Вместо этого пришлось снова собраться и позволить официально себя обнять – второй, вслед за Гаретом. Он, всё-таки, выиграл сражение.
Потом чуть притихший второй раз за утро город смотрел, как под гудение туб и выкрики горна четыре легионера отнесли в местную церковь своего единственного убитого. Туда, где лежали двое солдат, павших в ночном бою, и убитая заложница.
Сама церковь была, как всё в Луэнцине, призёмистой, словно желающей занять побольше земли, раз уж места в избытке. Небольшое кладбище для людей, достойных захоронения в акрополе, здесь тоже было. Клира в пустой церкви не было – так вышло, что Луэнцин, как и Моридун, окормлялся переселившимся монастырём.
– Ты как? – шепнула августа, превращаясь в знакомую-привычную Немайн.
– Держусь, – Эйлет слишком устала, чтобы пожимать нагруженными кольчугой плечами.
Анны рядом не было – что-то варила, и не одна, а собрав всех лекарей и знахарей города.
– Она после ночного дела опять отрезала кому-то голову и приторочила к седлу, – пожаловалась Августина. – И после этого называет себя белой волшебницей, да? Кажется, война разбудила в ней любительницу ирландских древностей. Раньше это только на форме копья сказывалось, да ещё на любви к колесничным гонкам.
Эйлет чуть улыбнулась. Хихикнуть сил не осталось.
Дальше был привычный уже мансио Луэнцина, мягкое кресло, вытянутые, наконец, ноги. Трёхногий столик рядом ломился от снеди. Тут был и новомодный холмовой содовый хлеб по рецепту Августины, мягкий и одуряюще вкусно пахнущий. А ведь он выпечен из доселе презренной овсяной муки! Эйлет вяло подумала, что нужно не забыть посоветовать семье вложить немного денег в производство соды – в краю, где своя пшеница вызревает в количестве, годном лишь на просфорки, да и то не каждый год, содовый хлеб по рецепту Августины – сущее спасение. Особенно хорош с жирноватой рыбой, вот как эта жареная на вертеле речная форель.
Ещё её оценки ждал сбрызнутый оливковым маслом салат из капусты, свекольных листьев, ягод терна и отварной курятины. Кратер с тёплым разведённым вином. Кувшинчик с рыбным соусом – таким как надо, с добавлением масла и трав. Зевающая рядом Анна.
– Ничего я не варила, просто договаривалась, чего и сколько приготовят. Отваров и мазей много не бывает, но и перевести все запасы на то, что через несколько дней испортится, не дело. И про голову неправда, я её сама не отрезала, мне её подарили. Я же чародейка, а теперь ещё и воительница… Слава Богу, есть Августина, а то люди бы из меня королеву Медб начали бы делать.
Эйлет посмотрела на ученицу августы – нет, не похожа. Успела переодеться – пропахшие потом, углем, кровью и дымом вещи уже отдала в стирку и глажку. Сама сидит, элегантно воздев чашу с куриным бульоном, одета в зелёную далматику, на которой ни складочки, и пахнет чабрецом, словно иные из её отваров.
Снова римская матрона, хорошая жена… и да, длинное копьё и седло с отрезанной головой ждут неподалёку.
– Зачем тебе эта голова вообще?
– Ужас на врагов навести – дело не лишнее. Если у того, кто, скажем, прицелится в меня из лука, руки дрожать будут – разве плохо?
Вздохнула. Признала:
– Августина не одобрит. Она вообще символику с мертвечиной не любит. Эх, придётся и эту голову похоронить.
– Сама недавно чуть не умерла, вот и не любит лишние напоминания…
Анна покачала головой.
– Это да, но не только это. Есть ещё что-то… А ведь череп – символ не только скорби, но и знания.
Сама Августина, устроив подруг отдыхать, умчалась на свою ежедневную молитву. Недели совместного путешествия раскрыли часть тайны – теперь подруги знали, что молитва заменяет августе сон, и что ночью сида-императрица грезит так же – чутко, отчасти сознавая окружающее.
Так что уже меньше, чем через час, нужно было вылезать из мягкого и уютного и идти ухаживать – больше за подругой, чем за начальницей и наставницей. На неё всегда после дневной молитвы нападает жор. Неудивительно, если учесть, что завтракает она по-имперски легко, а для неё это всё равно что день проходить полуголодной. Так что… Эйлет задумалась.
– А чем из еды у нас славится Луэнцин?
* * *
Настроение в Луэнцине поменялось.
Вечером это было место волнения, скорби и тихих молитв – никто не знал, кто из оставшихся по ту сторону Коти людей останется жив и свободен.
Ночью это было убежище затихших в ожидании решения своей судьбы людей. Пришедшие по реке вести, а потом и возвращённые родичи радовали, зато отправка на юг половины центурии, вдвое же и ослабившей регулярные силы гарнизона, сказывались на настроении. Ночью город спал вполглаза, приготовив топоры, кирки, копья – и длинные шесты для отталкивания лестниц.
Не понадобилось.
Самый страшный момент был, когда под утро по мосту рванулась тёмная масса конных и пеших. Это потом стало ясно, что на север прорывались те из остатков разбитого Августиной комитата, кто решил, что короткий, но опасный путь мимо города легче перенести, чем кружной через северо-восточные броды. Тогда, уже при светлеющем горизонте, было просто страшно, потому что враги вернулись.
Дело решил один-единственный меткий камень из онагра с привратной башни. Это была единственная платформа для осадной машины, построенная ещё при самом Юлии Фронтине. Машина, которая стояла на ней, мало напоминала баллисты или катапульты эпохи раннего принципата, но отработала ничуть не хуже. Вот что значит постоянно тренировать расчёт и повторять пристрелку – чтобы не разбить мост, это делали горшками с водой, подразумевая, что в настоящем деле будет горящее масло.
Его и хотели зарядить, но комендант Макдара заявил, что верит в маленькую императрицу. Ей переправа ещё понадобится.
Что ж, камень сделал свою работу, а поутру стало ясно – центурион Григорий оказался кругом прав. Августа победила, и привела в город не только центурию, но и попробовавшие боя и победы отряды местного ополчения.
С утра начали подтягиваться и отряды местных кланов. Небольшие, хорошо, если один воин на десять семейств, зато конные и неплохо снаряжённые. Часть, узнав об измене держателей сигнальных башен, уходила обратно к своим убежищам – предупредить, а то и выслать карательные отряды. С изменников было что взять, коровами сразу и землёй чуть позже, когда Защитник утвердит передел.
Немайн этим пользовалась, высылая посты-виглы в угрожаемые стороны. Так в городе узнали, что на него надвигается большая армия. Не просто сильный конный отряд, который может нанести ущерб и опустошить округу, а настоящее войско. Все силы не самого маленького в Британии королевства, какие только можно быстро собрать для похода вовне границ.
Расстояния в Валентии невелики. Между Луэнцином – и принадлежащим Кередегиону старым римским фортом в Бремии, где армия, очевидно, и собиралась – всего десять миль да река Тейфи, которую вотадины уже перешли.
Угроза была велика, но настроение не успело качнуться – сразу после тревожных вестей в город вошла целая центурия баллистариев. Казалось бы – там армия, тут сравнительно небольшая часть, но горожане почувствовали, что остальная страна их не бросила. Кроме того, знающие люди, следившие за облаками пыли, что поднимали кередигионцы, сообщили, что врагов около тысячи, идут они с утра и к вечеру будут около города.
Все взгляды и надежды устремились на августу.
Что-нибудь придумает?
Сейчас придут ещё войска?
Обрушит на неприятеля ужасное холмовое волшебство?
Последнее было не по-римски, но её глаза и уши намекали – может!
Та подмигнула собравшемуся на форуме народу, дёрнула правым ухом – и ушла в церковь молиться.
Через полчаса очередной вестник принёс известие: вражеская армия встала, как вкопанная. Такого – остановки врага молитвой – не видали лет двести, со времён святого Германа Осерского! А ещё через полчаса в город приехал епископ Теодор.
* * *
Преосвященный ехал по улицам города, и узнавал разве что дома. Люди были словно больны – в той стадии, когда человек не то, что ещё на ногах, но жаждет действия. Зачастую такого, о котором в здравом уме пожалел бы.
Во всяком случае, вытащить на форум кучу столов и вывалить на них рыбьи потроха – это ли не форма безумия? Воняло, как на рыбном рынке. Неподалёку тащили в базилику наковальни. Хорошо, кто-то сообразил сделать деревянные поддоны, так что ремесленное железо не царапало драгоценные мозаики, которыми полы в городской администрации выложили во времена «золотых», в буквальном смысле, веков Луэнцина. Мастеров тогда, говорят, выписали аж из Трира…
Кто-то зло говорил:
– Не успеваем. Нужно отобрать те кольчуги, в которых только дырки от болтов – значит, всего одно-два кольца порваны. Стянуть кольца, что вокруг прорех, кожаными ремешками – при хоть каком-то везении в ту же дырку не попадут.
Другой голос, осипший от усталости, но узнаваемый, возражал.
– Ополчению сойдёт, да? – в голосе клокотала сдерживаемая злоба.
– Так не успеваем же! Сам видишь, половины мастерских в город перетащить не успели. А вне стен, за одним частоколом, людям работать слишком страшно. Все помнят вчерашний день, и никто не желает стоять на глясисе как заложник…
– Всё равно так нельзя. Нельзя показывать людям, что для них доспех чинили абы как! У них семьи за спиной, так и то руки опустятся, если им выдать доспех с кожаными ремешками вместо железных колец напротив сердца.
Преосвященный присмотрелся – мастеров он помнил, горожане, оба больше по цветному литью, лица знакомы – в былые наезды в Луэнцин епископ видел их в составе церковного хора. Вот почему и голоса знакомы! Под ногами мастеров громоздились кучи залитых кровью кольчуг. Длинных, кавалерийских, с рукавами и полами до щиколоток, прикрывавших ноги всадников. Большинство казались целыми.
Теодор сошёл с коня, спустился к оружейникам – он, всё-таки, бывший воин и бывший король. В доспехе и его починке кое-что понимал. Дискуссию погасил, благословив спорщиков.
– Чините как следует, – сказал. – Сначала то, что легко и быстро… А что, потери большие?
– У нас, Бог миловал, нет, – откликнулся тот из мастеров, что предлагал стянуть кольчуги кожей. – Это вражье, пойдёт ополчению.
Теодор задумчиво кивнул. Судя по количеству трофеев, комитат Кередигиона прекратил существование – по крайней мере, как готовая к бою дружина. Зато немало клановых удальцов получат возможность превратиться в настоящих витязей-катафрактов, а это возможность получить совсем другие права и обязанности.
Слишком часто короли – и Защитник тоже! – посылают таких вот всадников по всякой государственной надобности, не только военной. Всё реже звучат в местном языке латинские «catafractarii», всё чаще мелькает в речи «ulchevr» – рыцарь.
Епископ вспомнил об ушастой проблеме – эта, пожалуй, способна вывернуть ситуацию в обратную сторону. Богине войны, кажется, больше нравится имперский стиль. Неудивительно: дети капитолийской волчицы, пусть и переселились в новое логово, Константинополь, и крестились, всё равно беспрерывно воюют.
Мастера, между тем, решили искать совета.
– Видишь, преосвященный Теодор, в каких условиях приходится работать, – сказал тот, чей голос епископ помнил, – среди мозаик и мрамора, но чуть не на коленке. Ну и мы ни разу не оружейники легиона. Работа понятная, но не вдруг разберёшь, за что хвататься.
– А вот давайте и разберём, – сказал Теодор. – По повреждениям, по нужному ремонту. А мои братья нам помогут…
У многих «братьев» из свиты нашлись дела – не сказать, чтобы ненужные, вроде пристроить лошадей, только Теодор тех, кто побрезговал пачкаться в масле, крови и окалине, приметил. Как бы не самые голосистые, когда дело доходило до осуждения древней богини. Шелуха поналипшая! Есть ведь и те, кто морщится, а дело делает.
Нужное дело – нельзя решать, что и как чинить, не прикинув объём работ не только по размерам груды наваленного у ног текучего железа.
Скоро Теодор знал точно, какие потери понёс комитат. Меньшие, чем казалось по куче трофеев. А ещё увидел лик боя, который принесла Немайн.
Всего длинных кольчуг было сорок две. Самую чуточку больше трети от численности тяжёлых всадников в рейдовом отряде. Значит, тот не выбит или пленён подчистую, но понёс достаточные потери, чтобы бежать. Больше того – это означало либо то, что вотадинские витязи показали себя храбрецами не хуже воспетых в песне о битве при Катраэте, либо то, что у них не получалось нормально отступить после того, как они дрогнули. Единственный выживший из трёхсот – это поэтика. Реальность – вот она, позвякивает под ногами, чернит руки при осмотре. Большая часть убитых и раненых была поражена спереди болтами – двадцать три доспеха пробито тяжёлыми бронебойными. Повреждения людей, их носивших, были страшными, обычно смертельными, зато кольчуги казались почти целыми: одно-два разорванных кольца. Изредка удар был сквозным, и такое же отверстие было и с другой стороны кольчуги.
Мастера от такого даже повеселели.
– Заклепать пару колец, или хоть закрыть дыру сведёнными, но не заклёпанными – можно быстро. Так успеем, и получим нормальные кольчуги!
Второй по результативности оказалась, как ни странно, обычная кирка. Восемь случаев. Горняцкий инструмент в руках ополченцев – или шанцевый в руках легионеров, оказались весьма эффективным оружием. Что вообще дало мирному инструменту грозную боевую силу? Изначальное свойство, что позволило так же хорошо крушить железо, как он крушит камень? Сила отчаяния людей, сражающихся за свои дома? Старинная римская хитрость? Гениальная догадка по-византийски образованной ушастой девицы? Или – благословение Немайн как богини войны?
Третья из причин гибели витязей комитата – семь случаев, выглядела странно, но для ирландского глаза весьма знакомо. Кольчужное полотно как бы цело, но сами кольца сплющены, растянуты, и что с ними делать – непонятно. Видимо, ничего. Просто сказать, что и в таком виде, кольчуга, хоть и некрасивая, остаётся неплохой защитой – только не от того, что сокрушило предыдущих владельцев.
Не от чудовищного удара свинцовой пули из хорошо раскрученной пращи. Что-то говорило Теодору, что пращник такого класса был в диведском войске один, точней – одна. Результат не совсем в масштабах Немайн ирландских саг, но и бои были сравнительно небольшими. А если брать долю, то одна сида нанесла врагу больше, чем десятую часть потерь! Теодор вздохнул. Вряд ли этого хватило той, которая пугала до смерти и сводила с ума сотни…
Остальные кольчуги были просечены уколами длинных мечей в спину. Значит, бегство было, и бежать получилось не у всех. Тут было больше всего работы, но и кольчуг было немного. Если не успеть с частью их них – большой беды не выйдет.
Мастера приободрились.
Они могли справиться – ну или почти справиться, что в этом случае считалось и превращало результат трудов в «неплохо» вместо «отлично».
Сам епископ отошёл в сторонку и прислонился к стене – присесть было не на что. Прикрыл глаза. Он не знал тех, чья кровь обагрила кольчуги, которые он только что перебирал. Они, вообще, были врагами его народа – теми, кто считает, что хороший ирландец – ирландец мёртвый, или, по меньшей мере, изгнанный за море.
И всё-таки это были люди.
Зачастую – неплохие. Грешные, но верные королю, соблюдающие основные заповеди, кроме той, нарушение которой и стало их ремеслом, больше того – образом жизни их народа. Федераты Рима, превратившие бывших граждан в податное сословие, и сами превратившиеся в сословие – «тех, кто сражается».
Каждого из них кормило немалое поместье.
Каждый из них носил золотые украшения.
Каждый оттачивал воинские умения – пусть не на плацу, тренировочной площадке и полигоне, так на охоте, ловле разбойников и в поимке тех самых пограничных воров, которые, кажется, получат оружие тех, кто их когда-то ловил.
И, конечно, как и поют в песнях, они пили вино и пиво в королевских палатах, заедали их мясом вепрей, оленей и ланей, да добрым хлебом. Смеялись, говорили приятное дамам, и не всегда приятно – соседям по столу. Пели – они же бритты, они не могли не петь.
Теодор помнил очень похожую дружину – свою. Людей, верных без задней мысли или себе на уме, весёлых или угрюмых, молодых и зрелых. Всех, кого он решил потратить ради того, чтобы наказать нарушившего не букву, но дух договора соседа. Войну Теодор выиграл – только дружина, считай, вся и ушла в оплату этой победы. Теперь за повреждениями кольчуг он видел не чужих всадников, а лица людей, которые постоянно приходили к нему во снах – не упрекать, а смеяться, пить пиво, сорить деньгами на ярмарке, играть в фидхелл и римские шашки…
* * *
После такого даже воняющий рыбой воздух площади показался свежим и чистым. Да и люди обезумели не совсем – крестились, пара пожилых женщин подошла попросить благословения, заработав недовольные взгляды прочих. Странная работа была, видимо, срочной. Только как связаны рыбные потроха и война, Теодор понять не мог.
А раз не мог – отправился в следующее после администрации место, где мог ожидать ответов – в церковь. Призёмистая, зато распластавшаяся аж на пять нефов церковь Луэнцина встретила его привычным запахом ладана и воска. Скромное убежище, корабль среди мирских волн…
Корабль был гружен трупами.
Убитых сложили во втором левом нефе.
Воины лежали в кожаных поддоспешниках, без личного оружия – только у одного остался кинжал. Верно, завещал похоронить с клинком. Остальное понадобится живым, чтобы делать мёртвыми других живых.
Сквозь узкие оконца под самым сводом проливался тусклый свет.
– Где родственники, товарищи, да хоть гробовщики? – спросил Теодор.
Свита молчала, но ответ он знал и сам. Война поглотила всех – даже тех, кто ещё жив. Особенно – тех, кто ещё жив.
И он даже знал, где сидит та, которая теперь отвечает за всё, включая кровавые кольчуги, тела в церкви и рыбный дух на площади.
Разумеется, в мансио.
Точно так же, как и в Моридуне!
* * *
В отличие от Моридуна, здесь не было разных таверн и гостиниц для разного звания. Всё, что было, оказалось плотно забито жителями предместья. Денег или долговых расписок с них не потребовали, и Теодор кивнул сам себе. Немайн была в чём-то правильной. Неправильной была приходящая вслед за ней война, и честность и справедливость богини не отменяли жертв и разорения.
Люди вокруг, кажется, считали иначе.
Все уже знали, что вражеская армия, не завершив дневного перехода, остановилась и принялась окапываться. Прямо где шли, просто сойдя с дороги в ближайшее поле. Знающие люди объясняли: пять миль от города – слишком далеко, чтобы устанавливать осадный лагерь. Более практичные отмечали, что поля ещё не сжаты, даже вызревающий первым ячмень. Теперь там всё перекопают и вытопчут.
Служебные помещения мансио встретили распахнутыми окнами, по комнатам и коридорам бегал тёплый послеполуденный ветерок. Вокруг сновало слишком много людей с оружием для нормально работающей дорожной службы. Кругом лежали пергаментные скоблёнки и – неожиданно – листы серого «литого папируса», рыхловатого и с неровными краями. Епископа передёрнуло. Он уже видел, до чего довело это чудовищное изобретение Моридун за недолгие недели, что прошли после получения коллегией ткачих сомнительного подарка крещёной сиды.
Для начала резко вздорожали льняные ткани, а сам лён исчез из продажи – ткачихи разослали письма всем поставщикам, и попросту заказали поставки на ярмарку – с гарантией оплаты. То есть товар будет, только люди со стороны смогут только посмотреть на льняную пряжу!
Упали цены на кожи, чему очень обрадовались торговые агенты из Африканского экзархата – у них там тоже война, а дешёвая кожа – это доступная амуниция. Щиты, сёдла, сапоги, подошвы сандалий, бурдюки, поддоспешники, ремни и перевязи, непромокаемые шатры. Карфаген богат, но армия – зверь совершенно ненасытный. Теодор, как бывший король, это понимал хорошо, хотя всего-то кормил дружину и поднимал ополчение.
«Литой папирус», или, как его всё чаще называли, «бумага», разумеется, был нужен. Очень быстро выяснилось, что почти любую запись нужно не стирать, как только отпала нужда, а сохранять для памяти. Бумагу стали отправлять в другие города, поместья, шахты – всюду, где был нужен контроль. Чем больше её тряслось в почтовых повозках или подшивалось в книги, чем больше ходило по рукам и хранилось исписанных листов, тем ясней становилось: правила игры меняются.
Одним из последствий стало то, что когда Теодор отъезжал в Луэнцин, возле ворот «Головы грифона», столичного мансио, из которого управляли дорогами Моридуна, на виселице качалось несколько бывших почтенных служащих, и аж два римских всадника, один из которых даже боролся за руку дочери начальника дорог всего Диведа.
Теодор вспомнил тяжёлый разговор с начальником дорог, Давидом Ллиувеллином.
– Виселица – слишком тяжкое наказание для грешников, возжелавших чужого добра, но не убивавших и даже не грозивших жертве, сын мой, – сказал тогда Теодор.
Давид, обычно невозмутимый, в ответ дёрнул углом рта. Одно это сказало Теодору, что дело не в деньгах. Ради них досточтимый начальник дорог не довёл бы себя до кругов под глазами и нервного тика.
– Это карманника можно выпороть да выгнать за городские стены. Эти же сукины дети изменили присяге… Думаешь, они просто воры? Нет! Я просто не стал объявлять о том, что они клали под сукно сообщения с Золотой Домициановой дороги. Иначе вся наша служба потеряет остатки чести!
Теодор медленно кивнул. Честь была основой жизни не только в Ирландии. Да, у деметов или в империи она была устроена несколько иначе, но смысл оставался тот же. То, какие у тебя есть права и насколько к тебе прислушиваются, определяется именно мерой твоей чести. В Ирландии её измеряли в быках, у франков – в денье, здесь обозначали кольцами-печатками.
– Пусть лучше все думают, что у нас всё так вот сурово. Семьям, опять же, лучше так. Детям казнокрада, которого наказали слишком сурово за «просто воровство», люди даже сочувствовать будут. Сыновья и дочери могут остаться на службе и доказывать, что они не такие и что их род понял урок. Другие служащие будут гордиться, что они лучше прочих, потому что с них больше требуют, но и дают не меньше. Значит, их цена чести выше!
Он чуть успокоился. Вздохнул.
– Дело даже не в том, что это сама суть почты – чтобы сообщения доходили вовремя, и что эти выродки не присяге изменили – сущности нашей службы. Грешен я, преосвященный Теодор: у меня там, на северном кончике Золотой Домициановой, дочь. На самой границе! А у нас уже война! Раз письма оттуда перехватывали, означает, что и там назревает что-то, что очень не понравилось бы ни мне, ни Защитнику, а легион, как ты знаешь, уже ушёл на восток, на помощь союзникам. Самое время стервятникам попробовать поживиться, и, судя по размеру заговора, кусок они попытаются оторвать немалый, и с кровью. По сути, заговорщики подняли руку на Эйлет. Поэтому я мерзавцев не пощажу ни при каких обстоятельствах. Не мог бы казнить по закону – так удавил бы!
Он снова дёрнул углом рта – злобно.
– Если бы я не отправил на север двуколку, завезти на станции по паре пачек литого папируса на пробу, ничего бы и не знал… Я и так, скорее всего, не успею выдернуть оттуда ни свою кровинку, ни Ушастую, ни Анну Иоанновну.
Непривычное прозвище-отчество он выговорил легко. Звучало хоть и непонятно, но вполне благозвучно для местного уха. Поймал скептический взгляд епископа, объяснил:
– Тебе они не докладывают, а мне пишут. Спелись – не разлей вода, причём верховодит, скорее, Иоанновна, хоть и числится ученицей. Оно и хорошо: она дама по-житейски мудрая и строгая, глупостей не позволит… Ну, сверх меры.
Теодор попытался удобней устроиться в курульном кресле. Увы, римская старина создавалась не для удобства, а для величественности. Глупая штуковина! Раскладное кресло, которое не раскладывается, в котором нужно сидеть с прямой спиной, но без спинки. Увы, в своём кабинете Давид епископских кресел со спинкой не держит, только в гостевых покоях.
– Да об их путешествии скоро песни петь будут, – буркнул епископ. – Устроили путешествие святого Брендана, только на суше и под всеобщем обозрением! Кабанов валят не в сезон, бьют острогами форель, пекут хлеб, даже в море ходили. А как я приеду – уже уехали!
Он вздохнул. Давид невесело улыбнулся в ответ.
– Две юные девицы и молодая ещё дама, которая устала от распланированной жизни. Знаешь, пусть моя наследница лучше рыбачит, чем влюбляется, как старшая, в кого попало. Опять же, Анна смотрит, чтобы всё было благородно. Рыбалка с острогой – забава египетских царей и королей Ирландии, считай, охота на рыбу.
Он подумал и прибавил:
– Постная охота.
Веселья в разговор шутка не добавила.
– Ты им написал? – осторожно спросил Теодор. Снова поёрзал на бархатной подушечке. Кресло удобней не стало. Зато появился призрачный шанс вытащить пару заблудших душ из-под виселицы. Если дочь Давида будет вне опасности…
Начальник дорог кивнул.
– Конечно. Только приказ наверняка опоздает. Пока курьер доскачет… А без приказа Эйлет от опасности не побежит! Моя порода! – он хлопнул обеими ладонями по каменной столешнице. Получилось хлёстко и громко. – Заговорщики и так рискнули, начали перехват писем рано. Как понимаю, для верности. Кстати, много говорит о том, насколько наш противник ценил предателей: охотно подставил их под виселицу. Вот и будут висеть, высоко и коротко. А письма будут доходить.
На это возразить было нечего.
Клятвопреступнику, по закону, можно всего лишь выколоть глаза и отрубить правую руку, которую он держал на Писании, но…
Казнённые сами предпочли бы смерть такой судьбе.
Тогда всё это казалось совпадением, теперь – становилось понятно, что сида уже вела войну. Один из трёх заговоров против Диведа, о котором кричал кередигионский наследник был подавлен ещё до того, как войска на Золотой Домициановой пришли в движение. Эффект от второго Немайн свела к нулю лично – в момент, когда её ученица пустила со сторожевой вышки сигнальный дым.
Теодор остановился.
Всё сходилось. Даже заказы льна в Ирландии, на Древнем Севере и даже из земель за саксонским морем оказывались на руку. Организованные группы кораблей, везущие дорогой товар с гарантированной оплатой, но с риском морского перехода, возложенным на поставщика, разумеется, получат наилучшую охрану и собьются в группу. Может дойти даже до того, что часть пиратов обернётся торговцами и возьмёт груз или контракт на его охрану – если это будет сулить большую прибыль, чем набег.
Явление крещёной сиды, её возня с механиками, обретение меча, изобретение бумаги, её интерес к заброшенным золотым шахтам, странное путешествие по разным пагам Диведа, вдруг завершившееся именно в Луэнцине – всё вдруг обрело смысл. Сида веселилась и спорила, скакала по дорогам и учила готовить новые блюда – а планы врагов Диведа рушились. Во время церемонии обретения меча Немайн показывала танец фехтовальщика – сейчас епископ разглядел за непредсказуемым поведением бывшего божества танец стратега.
Стратега, который, как ни крути, защищал симпатичную ему страну и её людей.
Теодор решительно шагнул в небольшую комнату, где над схемой дорог Валентии склонялись защитники Луэнцина. На мгновение его отвлекла схема – штука, которую средний епископ, помимо, разве, бывших имперских военных, принял бы за принадлежность языческого камлания и, возможно, даже вызова демонов. Это смотрелось загадочнее, чем штрихи огамы для тех, кто не умеет их читать, мистичней, чем расписные камни пиктов. Это шокировало больше, чем треугольные подвижные уши на медноволосой голове стратега.
Теодор не проклял всю компанию с порога только потому, что Защитник Диведа как-то показал ему точно такую же штуку и объяснил, что там к чему.
Бывшая римская провинция была представлена на четырёх больших листах толстейшего пергамента – на каждый ушло по телёнку. Она, с её изрезанной береговой линией и границами, проведёнными по извилистым берегам рек, с горами, лесами, холмами и болотами, была изображена простым прямоугольником. Внутри были нарисованы круги – города, квадраты-форты, крестики – не церкви, а шахты. Были значки для убежищ, холмовых фортов, отдельных башен. Между ними, подобные изображениям молний, пролегали зигзаги дорог. В жизни дороги были плавно-извилистыми, да и не соответствовали изломы реальным изгибам – а вот длина была пропорциональна, и каждая станция помечена. Реки изобразили не лучшим образом – зато на них были отмечены значками броды, судоходные участки, пороги.
