Текст книги "Земля - вид сверху"

Автор книги: Виталий Бабенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 29 страниц)

Субъективным будет и тот состав «золотой десятки», который предлагается ниже. Понятно, что гении среди них – все. Ясно также, что там должны быть:

1) Несомненные Фигуры;

2) Великие Основатели;

3) Великие Революционеры (имеются в виду революции в науке, не более того);

4) Великие Энциклопедисты и Систематизаторы;

5) Великие…

Боюсь, что перечень «великих» титулов сам по себе перевалит за десятку. Ну, и хочется добавить хотя бы одну незаслуженно забытую фигуру. То есть в конкретной области знаний таких фигур, конечно, знают и помнят, но широким массам они не известны. А зря! Их – среди гениев – тоже немало.

«Несомненность» – опять-таки спорная вещь. В течение нескольких последних лет я изучил немало рейтингов (и сам принимал участие в составлении некоторых) великих писателей и списков великих книг XX века. Нелегкая это задача – отобрать «Сто лучших книг столетия». Я знаю десятки мировых рейтингов такого рода, так вот несомненная книга среди всех… только одна. То есть существует лишь одна книга, которая попадает во все списки, где бы они ни составлялись и какие бы группы экспертов их ни сочиняли. Это – «1984» Джорджа Оруэлла. Замечательный роман, спору нет, однако я уверен, что большинство читателей не поставили бы против нее порядковый номер 1. И тем не менее она – несомненный лидер, оставляющий позади с большим отрывом все остальные книги века.

То же, наверное, и с учеными. Однако вряд ли кто-нибудь будет возражать против несомненности Альберта Эйнштейна (1879–1955). Вот уж действительно гений среди гениев. Колосс двадцатого века. В энциклопедиях о нем пишут просто: «один из основателей современной физики». В двадцать шесть лет он – никому еще не известный эксперт федерального Бюро патентов в Берне – вводит в физику понятие фотона, устанавливает законы фотоэффекта и создает частную теорию относительности. Через одиннадцать лет он разработает и общую теорию относительности – фундаментальную концепцию современной науки. Теория столь сложна, что в ней не разберется и Нобелевский комитет. По крайней мере, Нобелевскую премию Эйнштейн получит в 1921 году не за теорию относительности, а именно за открытие законов фотоэффекта. Потом будут статистическая теория броуновского движения, основы теории флуктуаций, квантовая статистика, проблемы космологии и единой теории поля. Будут выступления против фашизма и против применения ядерного оружия. Будет письмо президенту США об опасности создания ядерного оружия в Германии, после которого начнутся американские ядерные исследования. Будет участие в создании государства Израиль. Будет многолетняя работа в Институте фундаментальных исследований в Принстоне. И будут слова, которые лучше всего характеризуют величайшего ученого нашего времени, а может быть, и всех прошедших времен:

«Идеалы, которые освещали мой путь и время от времени добавляли мне отваги, чтобы встречать жизнь лицом к лицу, – это Доброта, Истина и Красота».

История отечественной физики дала миру множество Великих. Петр Капица, Лев Ландау, Игорь Тамм, Николай Семенов, Леонид Мандельштам, Виталий Гинзбург, Сергей Вавилов, Юлий Харитон… Этот ряд можно продолжать и продолжать. Остановлюсь тем не менее на Петре Леонидовиче Капице (1894–1984). Ученик Резерфорда и создатель собственной физической школы; автор трудов по физике магнитных явлений, физике и технике низких температур, квантовой физике конденсированного состояния, электронике и физике плазмы; автор импульсного метода создания сверхсильных магнитных полей… Нобелевская премия пришла к нему не быстрым путем: ее присудили Петру Капице лишь в 1978 году – за фундаментальные открытия в области физики низких температур, прежде всего – за открытие сверхтекучести жидкого гелия, которое состоялось в 1937 году. А вот – не из области физики: П. Л. Капица не захотел создавать «оружие разрушения и убийства» и в 1946 году отказался от участия в атомном проекте, после чего последовали долгие годы опалы.

Из огромного наследия Петра Капицы выберу одну лишь строчку:

«История культуры учит нас, что фантастическое со временем становится реальным».

«Есть вещи настолько серьезные, что над ними остается только смеяться», – такое мог сказать лишь великий человек. Датский ученый Нильс Хендрик Давид Бор (1885–1962) и был Великим Создателем – крупнейшим теоретиком века. Слово «Создатель», да еще с большой буквы, стоит здесь по праву. Нильс Бор – один из создателей современной физики. И создатель мировой научной школы. И создатель Института теоретической физики в Копенгагене. И – прежде всего – создатель теории атома. Ему принадлежат труды по теории металлов, теории атомного ядра, теории ядерных реакций, квантовой механике, философии естествознания. Как и многие другие великие ученые века, он активно участвовал в борьбе против атомной угрозы. Пожалуй, это была единственная серьезная вещь, над которой он не мог смеяться. Нобелевскую премию по физике тридцатисемилетнему Нильсу Бору присудили в 1922 году – спустя год после Эйнштейна – за заслуги в области изучения строения атома и испускаемого им излучения.

Ему же принадлежат слова, которые можно считать девизом всей современной науки:

«Верному утверждению противостоит ложное утверждение. Но зато глубокой истине противостоит, скорее всего, другая глубокая истина».

Физика – царица наук двадцатого века. Поэтому и физиков в нашем «золотом списке» – больше половины. Следующие Великие – это немец Макс Планк (1858–1947) и австриец Эрвин Шредингер (1887–1961). Первого я бы вообще назвал Ученым Века. В 1900 году Макс Планк сформулировал квантовую теорию (за что и получил в 1918 году Нобелевскую премию), а эта теория перевернула все представления человека о веществе. Можно сказать, что все двадцатое столетие – это бесконечная квантовая революция, в ходе которой родились транзисторы и микрочипы, радиоприемники и магнитофоны, атомная бомба и атомные станции, лазеры и волоконная оптика, компьютеры и томографы и многое-многое другое, без чего уже невозможно представить наше время. А начало было положено Максом Планком, который в 1932 году в своей работе «Куда идет наука» предельно точно и в то же время возвышенно определил саму суть научной деятельности:

«Любой, кто серьезно занимался какой бы то ни было научной работой, вполне отдает себе отчет, что над воротами храма науки начертаны слова: «Ты должен быть исполнен веры». Это качество, без которого ученый не может обойтись».

Эрвин Шредингер – тоже из Великих Создателей. Его творения – волновая механика и уравнение, носящее имя ученого. Именно уравнение Шредингера доказывает, что волновая механика идентична матричному варианту квантовой механики. У Шредингера были труды по кристаллографии, математической физике, теории относительности, биофизике, была Нобелевская премия 1933 года, полученная им совместно с Полем Дираком за открытие новых продуктивных форм атомной теории, то есть именно за создание уравнений квантовой механики, а еще была работа 1944 года «Что такое жизнь?», в которой – впервые! – прозвучала идея генетического кода. Получается, что физик Шредингер был еще и крестным отцом современной молекулярной генетики. В той же работе великий ученый осмелился поставить знак равенства между человеком и Богом:

«…«Я», взятое в самом широком значении этого слова – то есть каждый сознательный разум, когда-либо говоривший или чувствовавший «я», – представляет собой не что иное, как субъект, могущий управлять «движением атомов» согласно законам природы».

К сожалению, «субъекты» – то есть простые люди – пока еще не могут управлять «движением атомов». Может быть, следовало сказать не «к сожалению», а «к счастью». И в этом смысле мы все еще не боги. Но Великих Ученых двадцатого века вполне можно приравнять к полубогам, и в этом никакого преувеличения нет. К сожалению – вот это действительно к сожалению, – божественную сущность иных ученых мы постигаем слишком поздно – когда их уже нет с нами. Именно это произошло с Андреем Дмитриевичем Сахаровым (1921–1989). Пока он трудился над водородной бомбой, о нем никто не знал. Когда он начал выступать за прекращение испытаний ядерного оружия, он попал в опалу. Когда он стал лидером правозащитного движения, его сослали. Когда Сахаров вернулся из ссылки и, став народным депутатом СССР, предложил проект новой Конституции страны, над ним смеялись, его «захлопывали» другие депутаты. А он был гением и полубогом – не только потому, что дал стране грозное оружие, не только потому, что занимался магнитной гидродинамикой, физикой плазмы, управляемым термоядерным синтезом, элементарными частицами, астрофизикой, гравитацией, не только потому, что предложил идею магнитного удержания плазмы, но и потому, что отринул «чистую физику» ради человека, ради его прав и его бессмертной души.

Недаром Европейский парламент учредил в 1988 году Международную премию им. Андрея Сахарова за гуманитарную деятельность в области прав человека. И недаром Андрей Сахаров получил Нобелевскую премию мира (1975), а не премию по физике. И недаром в своей основополагающей работе «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» он заявил:

«Каждое разумное существо, оказавшись на краю пропасти, сначала старается отойти от этого края, а уж потом думает об удовлетворении всех остальных потребностей. Для человечества отойти от края пропасти – это значит преодолеть разобщенность».

И еще один физический – точнее, астрофизический гений XX века: Стивен Хокинг. Его можно назвать «молодым Великим» – он родился в 1942 году. В двадцать восемь лет Хокинг доказал несколько основных теорем о сингулярностях в космологии, в двадцать девять– выдвинул идею мини-«черных дыр», а спустя три года выступил с теорией взрывающихся «черных дыр», проявив тем самым связь между двумя столпами современной физики – классической термодинамикой и квантовой механикой. А еще – работы в области теории суперструн, и новый взгляд на эволюцию Вселенной, и безмерное расширение наших представлений о макромире. А еще – удивительный пример победы духа над немощью: будучи прикован к инвалидному креслу, будучи парализован – Хокинг болен страшной болезнью: боковым амиотрофическим склерозом, – ученый творит новые теории и остается самым смелым и самым могущественным астрофизиком нашего времени.

Ему принадлежат замечательные слова, в парадоксальной форме раскрывающие «секрет» настоящего ученого:

«Путь к решению любой проблемы очень долог, если у человека заранее нет нужного ответа».

Из Великих химиков двадцатого столетия назову американца Лайнуса Полинга (1901–1994). Это он впервые применил квантовую механику к изучению химической связи, за что и получил в 1954 году Нобелевскую премию. Это он работал над структурой белков. Он занимался иммунохимией и молекулярной генетикой. Он занимался исследованием гемоглобина, открыл молекулярные аномалии при некоторых болезнях крови, исследовал дезоксирибонуклеиновую кислоту, структуру антител, природу иммунологических реакций и интересовался проблемами эволюционной биологии. В общем, реализовал в своей деятельности то, что сам и выразил одной фразой: «Лучший способ напасть на хорошую идею – это иметь множество идей».

В последние годы жизни Полинг был приверженцем и пропагандистом ортомолекулярной медицины – врачевания с помощью веществ, присутствующих в самом человеческом организме. В 1973 году он основал Научно-медицинский институт Полинга для лечения болезней методом потребления оптимальных доз витаминов и полезных минералов, особенно ежедневного потребления больших доз витамина С. И еще он был одним из инициаторов Пагуошского движения, активно выступал против испытаний ядерного оружия – это, как мы знаем, позиция практически всех Великих. Редкий случай: Полинг – обладатель двух Нобелевских премий: по химии и премии мира (1962).

Мало кому удалось выразить связь между политикой и наукой так, как это сделал Лайнус Полинг:

«Наука – это поиск истины, а не игра, в которой кто-то пытается уложить противника на лопатки или причинить другим вред. В международных делах у нас должен царить дух науки, чтобы ведение этих международных дел выражалось в стремлении к поиску верного решения, к поиску справедливого решения международных проблем, а не в стремлении каждой нации улучшить свое положение за счет других наций, причинить им вред, как только это представится возможным».

Мало кто сможет возразить, что один из крупнейших биологов XX столетия – это Николай Иванович Вавилов (1887–1943). Еще один Великий Основоположник – создатель современного учения о биологических основах селекции, учения о центрах происхождения культурных растений, учения об иммунитете растений, первый президент ВАСХН ИЛ, организатор ботанико-агрономических экспедиций в страны Европы, Африки, Северной и Южной Америк, замечательный теоретик и замечательный практик, собравший крупнейшую в мире коллекцию семян культурных растений. И мало кто возразит, что Николай Вавилов – один из мучеников науки нашего времени. Защищая генетику от «лысенковщины», борясь с косностью и невежеством, сражаясь с Системой, он пал в этой борьбе – был репрессирован и погиб, замученный сталинскими палачами. В одной из энциклопедий Николая Вавилова назвали Джордано Бруно XX века. И это справедливо. Именно ему принадлежат слова:

«На костер пойдем, гореть будем, но от убеждений своих не откажемся!»

А из незаслуженно забытых (повторю: забытых для масс, но не для ученого мира) упомяну одного – Феодосия Григорьевина (Теодосиуса) Добржанского (1900–1975). Он считается американским генетиком, хотя родился на Украине, жил в Советском Союзе. В 1927 году Добржанский эмигрировал и уехал в США – видимо, предполагая пути, по которым пойдет генетика в стране победившего социализма. Его считают создателем – опять приходится прибегать к этому слову: создателем экспериментальной генетики популяций и синтетической теории эволюции. Работы Феодосия Добржанского оказали колоссальное влияние на биологическую мысль двадцатого столетия и предопределили развитие генетики, дали новый импульс эволюционной теории.

Лучше всего о своей деятельности сказал он сам:

«В конце концов, глубочайшее побуждение человека – это понять себя и свое место во Вселенной, постичь глубины своей собственной природы как живого организма, изучить те взаимодействия между наследственностью и окружающей средой, которые формируют ум и тело. Открытие фундаментальных законов наследственности – одно из важнейших завоеваний науки двадцатого века, а область генетики стала краеугольным камнем современной биологии. Генетика наверняка будет играть главенствующую роль в только еще нарождающейся технологии биологической инженерии».

Эти слова датированы 1950 годом – перелом столетия, оценка сделанного за полвека и пророческая попытка заглянуть в будущее.

Вот такая «золотая десятка». Многие люди составили бы ее иначе. И тут нельзя спорить: подобных «десяток» должно быть много. Из них складываются «золотые сотни» и «золотые тысячи» – та сокровищница, которую двадцатый век передает веку двадцать первому.

А в новом столетии нас будет еще больше. К середине двадцать первого века население планеты Земля составит 10–12 миллиардов человек. Это значит – появятся миллионы новых гениев. Кто-то из них сейчас ходит пешком под стол, кто-то уже учится в школе, а большинство просто еще не родилось.

Но родится обязательно.

Предваряя следующий очерк, я должен кое-что пояснить. Этот текст относится к 1976 году, и задумывался он как публикация к 100-летию Максимилиана Александровича Волошина. В ту пору мало кто знал о путешествиях М. А. Волошина и о его автобиографической прозе, а как раз о путешествиях поэта – с непременным включением цитат из его прозы – я и собирался писать, благо что работал в «путешественническом» журнале «Вокруг света».

В Доме-музее М. А. Волошина в Коктебеле тогда трудился, изучая архивы поэта, замечательный человек, исследователь личности и творчества Волошина, прекрасный «волошиновед» Владимир Петрович Купченко (1938–2004), впоследствии – директор этого Дома-музея. С его помощью я и нашел нужные мне «архивные единицы» – дневниковые записи Волошина, его очерки о странствиях, рукописные наброски, «записки-воспоминания».

Когда, по возвращении в Москву, я написал свой материал и сдал в собственную редакцию, он был… отвергнут. Подтекст был примерно такой: «Ты бы еще о Врангеле написал!» Напомню: речь идет о советском периоде, а тогда отношение к Волошину было, мягко говоря, «неоднозначным». В других московских журнальных редакциях, где я пытался «пристроить» очерк, реакция была примерно схожей. В конце концов многострадальный текст все же увидел свет – в 1977 году в журнале «Литературная Армения», славившемся в ту пору некоторым фрондерством. При всем том, что авторство текста было за мной, очерк вышел под двумя фамилиями – моей и Купченко: я и сам этого хотел, и Володя – мы, разумеется, подружились и называли друг друга по именам – просил о том же.

Сейчас познакомиться с автобиографической прозой М. А. Волошина не составляет труда – достаточно взять в руки сборник, вышедший в издательстве «Советская Россия» в 1990 году. Упоминания о моей публикации там, к сожалению, нет, зато название сборника – то же самое, слово в слово: «Путник по вселенным».

Путник по вселенным

Пройти по всей земле горящими ступнями…

Коробейником идей называл себя Максимилиан Волошин. О щедрости его таланта еще много будут писать.

Коробейником друзей назвала Максимилиана Александровича Марина Цветаева. О притягательной душевной силе Волошина написано уже немало.

Мы перефразируем так: коробейник дорог. Это тоже – истина.

Волошин-путешественник собирал дороги, но не так, как собирают коллекцию. Он их дарил – стихами, прозой, акварелями.

Жажда «сразу всех земных дорог» была похожа на жажду озера: вобрать, чтобы напоить любого.

Пространство ощущалось им как собственность, но собственность не личная – посредническая.

Один и тот же путь можно пройти по-разному. Можно пройти – отмерить. Можно – проглотить. Смысл в том, чтобы обрести его как дар, затем – передарить.

Нежадность к пройденным тропам – это и есть покорение дороги…

Нас было двое. Один – хозяин, научный сотрудник Дома-музея Волошина, другой – гость, в журналистской текучке Волошиным остановленный. Один – Волошину двенадцать лет посвятивший, другой – совсем недавно им пленившийся. Один – в наше время и в будущее Волошину жизнь продлевающий, другой – этой жизни, в сущности, не знавший. Один порою в разговоре называл Волошина Максом, второй – только Максимилианом Александровичем: на «Макса» нужно иметь право. Из со-беседничества, со-общности, со-интереса двоих – родился очерк.

Можно построить такой ряд: пешеход – ходок – турист – путешественник – странник.

Пешеход – в буквальном смысле – каждый из нас.

Ходок – иная категория: ходить надо уметь.

Имя туристам – легион: любой, купивший рюкзак или чемодан, уже почитает себя немножко Марко Поло.

Путешественников ныне мало: здесь особый строй жизни.

Волошин был странником. Магическое сборное слово – «странник». Волошин называл себя так: «странником вечным в пути бесконечном». И был прав.

Задача очерка – не в перечислении и не в хронологии странствий. Но множественность путей – важна, география их – ключ к дальнейшему.

В Африке, на Дальнем Востоке, в Америке Волошин не был, хотя об этих землях и мечтал. Зато был:

в 1899 году– двадцатидвухлетним юношей – в Австро-Венгрии, Италии, Швейцарии, Париже, Берлине…

в 1900-м – в Австро-Венгрии, Германии, Швейцарии, Италии, Греции… затем, будучи сосланным за участие в весенней студенческой забастовке в Среднюю Азию, – в Каракумах, Ташкенте, Туркестане, Джулеке, Самарканде. Потом – Красноводске, Тифлисе…

в 1901-м – в Андорре, на Балеарских островах, в Испании…

в 1902-м – в Милане, Венеции, Ливорно, на Корсике, на Сардинии, в Неаполе, Риме, Париже (здесь всегда жил подолгу)…

в 1904-м – снова в Швейцарии…

в 1905-м – в Руане, Шартре, Страсбурге, Кольмане…

в 1906-м – в Мюнхене, Линце, Будапеште, Бухаресте, Констанце, Константинополе…

И так далее…

С 1917 года до самой смерти безвыездно жил в Крыму, в открытом им Коктебеле…

А если от хронологии перейти к поэзии, то весь список звучит в волошинском переводе из Анри де Ренье так:

Нет у меня ничего,

Кроме трех золотых листьев и посоха

Из ясеня,

Да немного земли на подошвах ног,

Да немного вечера в моих волосах.

Да бликов моря в зрачках…

Как пешеход становится путешественником? Как из путешественника вырастает странник? Это загадка. Мы пытались разгадать ее и пробовали разные пути к решению.

Может быть, ответ дадут вещи?

Мастерская и кабинет на втором этаже Дома Волошина в Коктебеле – чудного и чуднóго странноприимного дома, дома-корабля с галереями-палубами – это комнаты, занятые книгами, картинами и вещами. Вещами не бытовыми – бытийными: символами странствий.

Из каждого путешествия – всегда не только земного, но и духовного: «по дорогам мысли и слова» – Волошин привозил предметные знаки пути. Эти вещные памятки скитаний – для нас, живущих ныне, – гораздо больше, чем купленные там-то или найденные здесь-то штуко-диковины. Это кристаллы неутоленного движения, недвижные и летящие стрелы Зенона: «время, слагаемое из отдельных «теперь»… Каждый кристалл – та самая «на ноже карманном… пылинка дальних стран», которая дарует миру странность. Опять – странность…

Кастаньеты…

Неужели те самые, привезенные из Испании?

– Нет (смущенно)… Настоящие — утеряны. Эти прислали недавно почитатели поэта. Действительно испанские, но (вздох)… не волошинские.

– Должно быть, оливковое дерево? Ведь у Максимилиана Александровича:

Из страны, где солнца свет

Льется с неба жгуч и ярок,

Я привез себе в подарок

Пару звонких кастаньет.

Беспокойны, говорливы,

Отбивая звонкий стих —

Из груди сухой оливы

Сталью вырезали их.

– Как узнаешь?..

Всматриваемся оба. Спорим: олива или нет? Вряд ли. Не может быть олива. В этих ложечках нет сухой ярости и скрытой силы. Нет – прочитанного у Волошина:

«Мы шли по склону между оливковыми рощами. Черные стволы многовековых оливок извивались кругом в страшном кошмаре. В их волокнистых, причудливых, дуплистых стволах чувствуется человеческое напряжение мускулов. Торсы, руки, ноги, кольца удавов, раскрытые пасти, змеи, смеющиеся рожи чудовищ, тысячи окаменевших Лаокоонов, черный бред, выросший на красной земле».

Замысловатые корни…

Они свезены из разных мест, большинство – здешние, крымские. Который из них – «габриак», давший блистательное имя безвестной поэтессе Е. И. Дмитриевой? Черубина де Габриак – любимейшая мистификация Волошина (мистификатора по природе). Габриак – пришедшее в голову поэта имя корня. Стало – «французской» фамилией поэтессы-невидимки.

Еще о корнях: Волошин был едва ли не первым, кто начал искать в природных формах живые образы. Искал и находил и «выставлял» в мастерской – для многочисленных гостей. Подобные выставки сейчас общераспространенны, называются: «Природа и фантазия». Патент между тем – Волошина…

Обломок судна…

Доска эта – черная, источенная морскими червями, обугленная временем и вылизанная морем, с остатками бронзовой обшивки и двумя коваными огромными гвоздями, торчащими в разные стороны, – могла бы стать сокровищем любого музея. Она неописуемо старая. Сколько лет ей – две тысячи, больше? – никто не знает.

Максимилиан Волошин нашел ее неподалеку от Коктебеля, на морском берегу, бродя по Крыму – Киммерии древних, мифической «стране вечной ночи». Было ли это греческое судно? римское? византийское? Он, Волошин, верил: обязательно греческое. Никакое другое и не мог найти – здесь: на восточном пределе эллинского мира, в «киммериян печальной области» – родине амазонок и месте входа в Аид Орфея.

Все страны, пройденные Волошиным, устремлялись в конечном итоге в Коктебель. Сюда он неизменно возвращался и только эту землю изучал всю жизнь, прочим уделяя отрывки судьбы.

Больше всего стихов и акварелей – о Коктебеле.

Больше всего открытий – климатических, метеорологических, археологических, геологических – крымские.

Здесь Волошин творил свои «если не жаркие, то зато обстоятельные молитвы за белых, за красных, за всех, своего Коктебеля лишенных»^[2].

Киммерия вознаградила его обломком эллинского судна. Лучший подарок поэту-миросозерцателю. И – дар надар – цикл «Киммерийская весна». Стихи:

Опять бреду я, босоногий.

По ветру лоснится ковыль.

Что может быть нежней, чем пыль

Степной разъезженной дороги?

На бурый стелется ковер

Полдневный пламень сух и ясен,

Хрусталь предгорий так прекрасен,

Так видны дали серых гор.

Соленый ветер в пальцах вьется…

Ах, жажду счастья, хмель отрав

Не утолит ни горечь трав,

Ни соль овечьего колодца!

Хрустальные, перламутровые четки из Испании и самаркандские четки из кипарисовых шишечек… Маленькая высушенная тыква…

Эта грушевидная красноватая горлянка, калабаш, висит на стене в кабинете поэта. Обожженная солнцем глянцевая поверхность обладает магией: одно лишь прикосновение к ней переносит нас в Среднюю Азию. В необыкновенную Азию – волошинскую:

Застывший зной. Устал верблюд,

Пески. Извивы желтых линий.

Миражи бледные встают —

Галлюцинаций Пустыни.

Путешествие длилось полгода – и оказалось самым важным из всех. Впоследствии планов было много: побывать в Индии, Японии, Полинезии, Южной Америке. Обогнуть земной шар. Планами они и остались – несбыточными. Среднеазиатские пустыни стали единственным фундаментом для сравнения двух цивилизаций – азиатской и европейской.

«1900-й год, стык двух столетий, был годом моего духовного рождения. Я ходил с караванами по пустыне… (…)… возможность взглянуть на всю европейскую культуру ретроспективно – с высоты азийских плоскогорий и произвести переоценку культурных ценностей…» – это из автобиографии. Еще лучше – в стихах:

И я был сослан в глубь степей,

И я изведал мир огромный

В дни страннической и бездомной

Пытливой юности моей…

…Шел по голой, голодной степи – из Туркестана на северо-запад по течению Сыр-дарьи – караван из двадцати одного верблюда, купленных недавно на городском базаре, три телеги, впереди – в теплой верблюжьей шубе– верховой: «мудрою судьбою закинутый в сердце Азии» начальник каравана двадцатитрехлетний Волошин. Вели изыскания для Оренбургско-Ташкентской железной дороги.

Позади – Каракумы, маленькая станция Геок-Тепе под Ашхабадом, Ташкент… Впереди – разрушенный город Сауран, Джулек – конечный пункт партии.

«…Чем дальше, все мутнее, все синее, и горы на горизонте. Все ровно: ни холмика, ни деревца. Только фата-моргана развертывает по горизонту свои раскрашенные декорации… Тишь полная. Слышно, как стелется по земле степной ветер… слышно, как звенит сухой джюсан…»

Начальник каравана ведает снабжением, ставит вешки, ведет пикетаж, охотится с ястребом на фазанов, наблюдает «козлодрание». И – смотрит, смотрит, копит… Чтобы сказать так: «Я только впитывающая губка, я весь – глаза, весь – уши». Или – через годы – так:

Я проходил по тропам Тамерлана,

Отягощенный добычей веков.

В жизнь унося миллионы сокровищ

В памяти, в сердце, в ушах и в глазах…

Здесь, у истоков Арийского моря,

Я, преклонившись, ощупал рукой

Наши утробные корни и связи,

Вросшие в самые недра земли.

Раковина…

Мы прикладывали ухо к розовато-перламутровому витому чуду и – как в каждой раковине – слышали там шум прибоя. Только этот прибой был особый: прибой Средиземного моря близ Ливорно – на том самом месте, куда более полутора веков назад волны вынесли тело Шелли.

…В каждом путешествии из мозаики впечатлений выделялось ярчайшее – горящий чистым цветом кусочек смальты. В первом странствии таким оказалось посещение могилы Гейне на Монмартре. В испанских скитаниях – развалины монастыря Монсеррат, где в марте 1522 года отец ордена иезуитов Игнатий Лойола повесил кинжал и меч перед иконой Богоматери, дав обет стать ее духовным воином. Из путешествия 1900 года – до-среднеазиатского – память мощным лучом высвечивала трагический берег смерти Перси Биши Шелли…

Ясным сентябрьским днем мы сидели на галерее-«палубе» Дома поэта. Скрытое деревьями изумрудное море с силой билось о барьер галечного полукружья пляжа. С галереи Карадаг не виден, но его величественное присутствие – «реймские и шартрские соборы скал», облик острозубой, синеватой в дымке горы, которая проявляется во всей своей четкой, рвущейся вверх силе только перед заходом солнца, – ощутимо в Коктебеле всегда. На противоположном краю залива лежал, пил воду из моря Хамелеон, мыс – бурый, ржавый, запыленный, желтый, даже зеленый – в зависимости от времени дня.

На несколько часов мы забыли о Коктебеле. Нас здесь нет. Перед нами – уникальный документ, нигде и никогда, увы, не изданный: «Журнал путешествий – или сколько можно увидеть стран на полтораста рублей». Дневник второго путешествия Волошина…

Были четыре студента, четыре друга. Накопили немного денег, решили побродить по свету. Денег действительно немного, поэтому отказались от услуг комиссионеров, по возможности – от транспорта: вся надежда на ноги, – от гостиниц и отелей: предпочли им сеновалы и ночлежные дома. Пустились в путь…

Под картонной обложкой «Журнала» скрыты шестьдесят дней калейдоскопического путешествия – когда забавного, когда тяжелого. Еда – дешевая простокваша, грошовое вино и картофельный салат. Одежда (Макса) – неистребимые штаны из «чертовой кожи», латаная накидка. («Такое путешествие стоит очень дешево, – замечает попутно Волошин, выдвигая основное свое требование: общедоступность путешествия. – …Следует всегда избегать избитых дорожек и всяческих путей, протоптанных туристами, потому что за подражание всегда платят больше, чем за инициативу».) Мимолетные ссоры и радостные примирения. Но главное – собор Святого Стефана и парк Шенбрунн в Вене, плавание по Дунаю до Линца, музеи и церкви Мюнхена, знаменитые «мистерии» в деревушке Обераммергау, пеший переход через альпийские перевалы (были дни длиной в полсотни километров – по пятнадцать часов пути: с шести утра до девяти вечера), озеро Комо, Милан и Генуя, Пизанская башня, ливорнский берег, галереи Флоренции, две недели в Риме, Помпеи и восхождение на Везувий, Специя, Бриндизи, Коринф и Афины, Константинополь…

И стихи…

Венеция – сказка. Старинные зданья

Горят перламутром в отливах тумана.

На всем бесконечная грусть увяданья

Осенних тонов Тициана…

…Зданье на холм поднялось

Цепью изогнутых линий.

В кружеве легких мимоз

Очерки царственных пиний…

Падал быстрый коктебельский вечер. Над морем торжественно сияла огромная полная оранжевая луна. Вокруг шелестела листва, прозрачно-зеленая в искусственном свете, более зеленая, чем зелень, и потому неестественная. Мы все еще листали «Журнал», возвращались к прочитанным строкам.