Текст книги "Земля - вид сверху"
Автор книги: Виталий Бабенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 29 страниц)
Нас окружает великое множество бумаг – точнее, сортов бумаги. Бумага писчая и почтовая, книжная и газетная, обложечная и оберточная, белая и серая, плотная и папиросная, ватман и калька, «для принтера» и «для ксерокса». И так далее и тому подобное. Энциклопедический словарь сообщает, что «известно свыше 600 видов бумаги», но часто ли мы об этом вспоминаем?
В Японии отношение к бумаге издавна было особое. Делать ее там начали тысячу четыреста лет назад – на пять веков раньше, чем в Европе. Русское слово «бумага» заимствовано из итальянского языка, где «бамбаджия» означает «хлопок». Однако наш разговор – о бумаге, которая изготовляется из древесины, причем вручную. В Японии она Васи – белая и бесшумная 307 именуется «васи» (что дословно и значит «японская бумага») и с давних времен противопоставляется «Йоси» – европейской бумаге, производимой с помощью машин. Васи соединяет в себе несоединимое – необычайную прочность и удивительную гибкость. Какой же спрос диктовал такие требования?
Здесь нам придется рассмотреть целый ряд предметов и явлений, имеющих отношение к бумаге. Без знакомства с ними понять, какое место занимает бумага в жизни японцев, – невозможно.
Во-первых, сёдзи. Это неотъемлемая часть японского дома. Сёдзи – рамы с натянутой на них прочной бумагой – представляют собой внешние раздвижные стены. Они легки, удобны, гигиеничны, хорошо держат тепло, пропускают свет.
Образ сёдзи возникает в одном из самых пронзительных трехстиший в японской поэзии – в хокку поэтессы XVIII века Тиё, названном «Вспоминаю умершего ребенка»:
Больше некому стало
Делать дырки в бумаге окон.
Но как холодно в доме!
Сорта бумаги различались по месту изготовления. Например, на севере Японии, в Митиноку, делали очень ценную плотную белую бумагу со слегка морщинистой фактурой. Она так и называлась – «бумага митиноку».
Освещение в комнатах и на улице также не обходилось без бумаги – вернее, без бумажных фонарей. В разных местах они делались по-разному, из различных сортов бумаги и порой именовались по названию префектуры. Большой популярностью пользовались фонари, изготовлявшиеся в префектуре Гифу. У Рюноскэ Акутагавы читаем: «…яркий свет разрисованного осенними травами фонаря-гифу».
Более дешевые сорта мягкой бумаги использовались как заменитель ткани. В классической японской литературе можно встретить упоминание о листах ханагами – они употреблялись как носовые платки и салфетки для обтирания.
Да что платки – предметы одежды целиком делались из бумаги. Образ скромного опрятного платья – непременный атрибут классической поэзии.
Если требовалось послать торжественное письмо или важное донесение, в старой Японии использовали сразу несколько сортов бумаги, образуя пакет татэбуми – так называемое «стоячее письмо»: послание заворачивали в атласную бумагу поперек, затем в простую белую бумагу вдоль, далее все это обвязывалось нитью и складывалось пополам.
Еще делали сидэ – ритуальные украшения из причудливо связанных полосок бумаги. Читая знаменитый средневековый роман «Сказание о Ёсицунэ», наталкиваешься на такие строки: «…мирянам он (Тосабо) нацепил сидэ на шапки эбоси, монахам он нацепил сидэ на черные колпаки токины, и даже коням он нацепил сидэ на гривы и хвосты…»
И в парфюмерных целях тоже использовали бумагу. Она служила источником благовоний, заменяя средневековым японским дамам духи. В «Записках у изголовья» японской писательницы Сэй Сенагон, творившей тысячу лет назад, встречаются образы, переплетающие цвет, запах и собственно объект самым неожиданным для современного глаза манером: «Бумага цвета амбры пропитана ароматом и сладко благоухает».
Все это – что касается нетрадиционных для нас применений бумаги. А вспомним ее главную функцию – служить носителем текста, шедевров каллиграфии, рисунков тушью и красками, для чего тоже существует множество разновидностей бумаги. Кайре баней – бумага, изготовлявшаяся в массовом производстве, – это нечто отличное от тиёгами – бумаги с цветными узорами, а последнюю никак не спутаешь с тандзаку – длинными, узкими полосками бумаги, на которых пишут памятные стихи – танка…
Впрочем, перечислить все сорта и назначения японских бумаг – неблагодарный труд. Так же, как перечислить все способы их изготовления.
Остановимся на одном – самом типичном и традиционном. На том, который практикуется в деревне Куродани. С введением в XIX веке машинного бумагоделания изготовление васи пришло в упадок. Интерес к ручной бумажной Васи – белая и бесшумная 309 мануфактуре возродился лишь два-три десятилетия назад. Как это часто бывает, любители старины и энтузиасты древних ремесел одержали верх над всепоглощающим временем. А спрос на отличную бумагу не заставил себя ждать…
Куродани переводится как «Черная долина». Деревня расположена приблизительно в 80 километрах от Киото в префектуре Кансай. Она лежит среди крутых гор, с которых стекают полноводные прозрачные реки. Для производства бумаги это очень важно.
Основное сырье – древесина бруссонетии бумажной, или бумажной шелковицы. Это дерево семейства тутовых, именуемое в Японии «кодзо», широко используется в бумажном деле по всей Восточной Азии. Существует несколько разновидностей кодзо, и бумага из них получается тоже разная. Главное в бруссонетии – луб, причем не всякий: используется луб только тех побегов, которые растут от комля. Их срезают раз в году – осенью.
Пускать кору в дело рекомендуется зимой. Считается, что холодный сезон лучше всего подходит для производства бумаги. Очевидно, это имеет биологическую основу: зимой в речной воде меньше болезнетворных бактерий. Кору (на этом этапе она носит название «курокава» – «черная кора») вымачивают, долго мнут и полощут в воде, после чего «сирокаву» – собственно луб белого цвета – отделяют тупым ножом. Затем сирокава должна повисеть на открытом воздухе несколько дней: ветер довершит работу по отбеливанию древесного волокна.
Пучки луба кипятят в слабом щелочном растворе (для этой цели чаще всего используется обыкновенная зола), а потом долго моют вручную.
Далее следует не менее ответственная процедура – отбивка. Лубяные волокна кодзо очень длинные – от 5 до 25 миллиметров. Как раз это свойство и определяет прочность бумаги. При машинном производстве волокно неизбежно рвется, а японские бумагоделы умудряются сохранить луб в целости и даже разделяют на тончайшие длинные полоски.
Примерно час мастер отбивает волокно, а затем помещает его в большой деревянный чан, наполненный водой. Теперь пора добавить важный ингредиент – «тороро-аои», растительный клей, добываемый из корневищ одной из разновидностей гибискуса. Тороро-аои применяется только при производстве васи. Можно сказать, в этом веществе – главный секрет японских бумагоделов. Растительный клей замедляет процесс высыхания бумажного листа на сите и позволяет мастеру (правильнее сказать: мастерице – производство бумаги в Японии в основном женское дело) лучше ориентировать волокна вдоль. Раму с ситом можно окунуть в чан несколько раз – получится слоистая бумага требуемой толщины. (Бывают такие сорта бумаги, что слои при необходимости легко отделяются друг от друга.)
Дальнейший процесс не отличается новизной: бамбуковая рама с ситом, на котором образуется бумажный лист, декель– прижимная покрышка… Отформованный лист отбрасывается на стопу уже готовых листов. Здесь проявляется еще одно уникальное свойство тороро-аои: сотни листов ложатся друг на друга без всяких войлочных прокладок – как вообще-то принято в бумажном деле – и не слипаются, их легко разъять по штуке.
В течение нескольких часов стопа бумаги отдает лишнюю воду под действием собственного веса, а затем ее какое-то время держат под гнетом. Далее отдельные листы расстилают на деревянных щитах и выставляют на солнце, чтобы бумага окончательно высохла.
К концу дня листы снимают со щитов и, готовя к отправке, пакуют в кипы: эту бумагу ждут и в Японии, и за ее пределами. Васи особенно ценят музейные работники: она незаменима, когда требуется отреставрировать и сохранить на века старинные гравюры, рисунки, офорты, сепии и прочие произведения изобразительного искусства.
Впрочем, сама эта бумага – тоже произведение искусства. Иначе упоминавшийся выше Дзюнъитиро Танидзаки не написал бы следующие строки:
«Говорят, что бумага – изобретение китайское. В то время как в европейской бумаге мы видим только предмет практической необходимости, и ничего больше, при взгляде на бумагу китайскую или японскую мы воспринимаем от нее какую-то теплоту, доставляющую нам внутреннее успокоение. Одна и та же белизна носит совершенно иной характер в бумаге европейской, с одной стороны, и в бумаге японской хосё либо белой китайской тоси – с другой. Поверхность европейской бумаги имеет склонность отбрасывать от себя лучи, в то время как поверхность хосё и тоси мягко поглощает в себе лучи света, подобно пушистой поверхности первого снега. Вместе с тем эти сорта бумаги очень эластичны на ощупь и не производят никакого шума, когда их перегибаешь или складываешь. Прикосновение к ним дает то же ощущение, что и прикосновение к листьям дерева: бесшумности и некоторой влажности».
Кто знает, может быть, как раз эти тонко отмеченные писателем качества – «бесшумность и некоторая влажность» – и соблазняли крупных художников, отдававших предпочтение японской бумаге. По крайней мере, доподлинно известно (хотя этот факт нельзя назвать хрестоматийным), что именно на васи оттискивал многие свои офорты великий Рембрандт.
Гигантские змеи майя
Кто из нас не пускал в детстве воздушных змеев? И кто не мечтал запустить змей на самую-самую высоту, сделать его самым-самым большим и самым-самым красивым? Мечтать мечтали, но удавалось далеко не всем. Сделать змей, да еще удачно запустить его – это проблема непростая. И потом, что такое «самый-самый» большой змей?
Совершенно определенно: самые большие змеи в мире «водятся» в Центральной Америке, в небольшой деревушке с длинным названием Сантьяго-Сакатепекез. Живут здесь индейцы майя – потомки тех самых индейцев, которые когда-то создали одну из могущественнейших империй на американском континенте. Жизнь в деревушке течет тихо и незаметно: мужчины с утра до вечера на плантациях кукурузы, у женщин и вовсе скромный удел – издавна так повелось здесь, что женская дорога от дома до базара и обратно, и в церковь на службу сходить, ну и, бывает, посетить родственников, живущих по соседству. И так изо дня в день. Но не каждый день.
Раз в году – а именно 1 и 2 ноября – Сантьяго-Сакатепекез меняется. Сотни зрителей, может быть, и тысячи – кто считал? – стекаются в деревушку. Приходят пешком, приезжают на машинах. Спешат они на праздник змеев. Не было бы столько гостей в поселке, если бы не змеи. Они здесь особенные. Не коробчатые, к которым привыкли мы, не квадратные – «конвертом», а круглые и гигантские. От трех до шести метров в диаметре.
Одному человеку с такой «игрушкой» не справиться. Четыре-пять парней запускают змей. Бегут с бечевой в руках, поднимая змей навстречу ветру, потом немного стравливают и снова натягивают: иначе теплые восходящие потоки не подхватят змей-гигант. Если за дело берутся умельцы – среди молодых людей Сакатепекеза таковых немало, – то змей парит в воздухе час, а то и два. И слава и почет тому, кто опустит змея на землю в целости и сохранности: не посадит его на дерево, не допустит столкновения в воздухе с произведением соперников. Слово «произведение» здесь стоит не случайно: каждый змей – это не просто милая забава для развлечения собравшихся, а яркое, красочное полотно, произведение искусства, наделенное определенной символикой…
Как бы высоко ни поднимался змей, сколько бы раз его ни запускали – два, три, редко четыре, – но рано или поздно все кончается. Зацепится бечева за дерево, рухнет разноцветный бумажный круг вниз и станет печально-нежным украшением кипарисов, окружающих лужайку, где проходит праздник. А лужайка непростая – это деревенское кладбище.
История традиции немного загадочная и немного забавная. Туристы, приезжающие в Сакатепекез, как правило, уверены, что запуск змеев – религиозный ритуал и цель его – связаться с духами предков, послать им в потусторонний мир красивое послание в виде змея. Иначе духи, которые якобы выпущены на волю и первого ноября могут делать все, что им вздумается, нашлют проклятье на урожай, примутся сеять болезни и несчастья. И все это, мол, результат суеверности и невежественности крестьян майя. Самое интересное, что туристы при этом снисходительно посмеиваются над индейцами Сакатепекеза, а крестьяне, живущие в деревушке, насмехаются над чванливыми туристами. Потому что корни праздника змеев, родившегося, кстати, не так уж давно – в начале двадцатого века, – совершенно иные.
Во-первых, почему кладбище? Как ни печален этот факт, но в Сакатепекезе, как и во многих районах Центральной Америки, все еще чрезвычайно высока детская смертность. Треть детей не доживает до пятилетнего возраста. И могилы – траурное свидетельство того, что инфекционные заболевания, болезни желудка, недоедание унесли много маленьких жизней. Когда же родителям почтить память своих детей, как не в День Всех Святых – 1 ноября? Лепестками цветов усыпаются пороги жилищ, над всеми дверями и окнами вывешены букеты ноготков. Ноготками и венками из веток кипариса украшены могилы. Но скорбная часть ритуала довольно быстро заканчивается. Надо жить, и жить дальше. И есть люди, которые еще не успели вступить в семейную жизнь – неженатые юноши и незамужние женщины, – как быть им? Вот здесь-то и начинается праздник змеев.
Выше уже упоминалось, что жизнь индианки майя ограничена тремя пределами: дом, базар, церковь. А как же познакомиться с привлекательным молодым человеком? Как обменяться с ним признаниями? И как, в конце концов, избежать при этом слухов, которые в пуританском обществе Сантьяго-Сакатепекеза очень весомы? Можно «случайно» увидеться на улице. Но юноша на рассвете уже уходит в поле и лишь в вечерних сумерках возвращается назад. На закате еще можно побродить по улице и дождаться, что возлюбленная под каким-то предлогом выскочит из дома. Дальше остается – обменяться буквально двумя словами, может, даже нарочитыми колкостями, расстаться и ждать следующей оказии. Иногда юноши, пытаясь заслужить расположение любимой, хвастаются физической силой и, возвращаясь с работы домой, намеренно несут на плечах непомерную тяжесть и делают крюк, чтобы показаться у дома предполагаемой невесты.
Но вот наступает ноябрь. Начинается пора сильных ветров. Грядут два заветных дня, когда запреты поослаблены, когда можно встречаться с кем угодно и говорить о чем угодно. И еще можно – даже нужно! – показать свое искусство в изготовлении змеев и мастерство в их запуске. Поймать долгожданный шанс: только на самого умелого «змеевода» обратят девушки внимание. Так что змей – это своего рода «рекомендательная карточка», и поэтому на сооружение его требуется немало труда.
Работа начинается за пять – семь недель до праздника. Ведь трудиться приходится по ночам; днем и прочих забот хватает. В одиночку со змеем не справиться, поэтому молодые индейцы Сакатепекеза собираются группами по четыре-восемь человек. Соорудить змей нелегко, но и не так уж трудно: главное – прилежание и старание. Есть цветная папиросная бумага, есть ножницы, крахмальный клейстер, бечева, фломастеры. Есть основа каркаса – бамбуковые рейки и тряпки для «хвоста». Казалось бы, все мелочи, но съедают они сумму, равную примерно месячному заработку крестьянина майя. Вот и еще одна причина, по которой змеи лучше строить (жители Сакатепекеза именно так и говорят: «строить») коллективно. Одному делать змей накладно.
В основе каждого змея – бамбуковый каркас и «зародыш»: круг из папиросной бумаги примерно полуметра в диаметре. Далее из разноцветных кусков бумаги нарезаются треугольники и квадраты, и их приклеивают к основе концентрическими кругами. Наконец выклеены пять-шесть рядов. Теперь змей уже велик, он занимает слишком много места: в комнате, даже большой, не разместиться. Конечно, можно вынести на улицу, но тогда работу увидят «конкуренты», поэтому поступают просто: складывают незаконченный змей пополам, и работа продолжается уже над половинками. Но вот довершен последний ряд. Теперь змей представляет собой бамбуковое колесо со «спицами» (все рейки встречаются в центре), а по «ободу» проходит веревка, которая держит всю конструкцию.
Век назад диаметр змеев не превышал полуметра: это считалось вполне достаточным. Но вот в середине столетия кто-то построил змей диаметром 1 метр 20 сантиметров. Запустили. Конструкция оказалось устойчивой, затея понравилась и прижилась. Спустя короткое время под руками мастеров уже рождались гиганты, подобные нынешним: размером от четырех метров и выше. Однако выяснилось, что предел все-таки существует. Самый колоссальный из змеев, созданных за историю праздника, достигал в диаметре восьми с половиной метров: удержать его в воздухе не было никакой возможности – он рухнул от собственной тяжести.
Продолжим рассказ о постройке змея. Он еще не готов. Каркас есть, «обод» привязан, но змей не стал пока тем, чем он должен быть, – произведением искусства. И для завершения работы к нему следует приспособить флажки-вымпелы, а поверхность круга разрисовать. Требования за последние годы поднялись. Это раньше хватало лишь разноцветных бумажных треугольников и квадратиков. По нынешним временам змей должен являть собой картину, а картина обязана нести идею. Впрочем, символику подсказывает фольклор. Например, это может быть изображение молодой женщины в традиционных для Сантьяго-Сакатепекеза блузке и юбке. Иногда ее рисуют в паре с молодым человеком. Общая идея картин, рисуемых на змеях, – это семья, супружеские узы, продолжение рода. Частый мотив – розы: непременный атрибут свадебного обряда. Кролики означают плодовитость, голуби символизируют любовь и сердечную приязнь. Паукам и скорпионам традиция предписывает плодородие и богатство. Прочие изображения – орлы, тигры, борющиеся атлеты – призваны отражать мужественность, волю, физическую закалку создателей змея.
…Прекрасное это зрелище, когда 1 и 2 ноября над Сантьяго-Сакатепекезом парят гигантские змеи – один краше другого. Их десятки: двадцать, тридцать, сорок штук. И не правы все же зрители, приезжающие из дальних мест, считая что змеи – это олицетворение невежественной души индейца майя. Что разноцветные круги в воздухе – послания в потусторонний мир. Потому что смысл, сокрытый в змеях Сакатепекеза – да и не очень сокрытый, а доступный любому непредвзятому гостю деревушки, – это жизнь в лучших ее проявлениях: в любви, в детях, в честной работе.
Невесомая папиросная бумага оказывается вдруг прочным фундаментом, на котором зиждется мир в поселке Сантьяго. А летают змеи всего лишь раз в году…
Шедевры на три дня
Веселиться можно по-разному. Можно обливать друг друга водой, как это делают во время праздника Тинджан, бирманского Нового года. Можно смеяться, петь, танцевать до упаду самбу и упражняться в борьбе капоэйре, как то бывает во время бразильских карнавалов. Можно надеть маски и забрасывать прохожих конфетти, если следовать традициям карнавалов в Венеции. Можно сжигать чучело Масленицы. Да что говорить, в любой стране хотя бы раз в год устраивается шумное и веселое торжество, непременно с какими-нибудь озорными причудами и забавными ритуалами.
Однако можно объехать весь свет, и, пожалуй, вряд ли сыщешь праздник, который хоть сколько-нибудь походил бы на валенсийский фестиваль статуй, который организуется 19 марта и приурочен к празднованию Дня святого Хосе.
За несколько суток до знаменательного дня открываются тяжелые двери десятков мастерских, и оттуда выкатываются широкие платформы с установленными на них огромными скульптурами. Их называют фалья, и изображают они… все, что угодно. Все, что придет в голову мастеру-фальеро, наделенному фантазией и чувством юмора.
Обязательное условие одно: статуи должны быть сделаны из дерева или папье-маше. А остальное – размеры, тема, решение (карикатурное или серьезное) – на усмотрение скульптора.
Излюбленные мотивы – из «Тысячи и одной ночи» или валенсийских рассказов Бласко Ибаньеса. Но можно встретить карикатуры и на Дядю Сэма, и на популярных футболистов, мифологические сюжеты – вроде гигантского кентавра, скачущего по земному шару и уносящего от погони жертву – прекрасную обнаженную девушку, – и иллюстрации к испанским пословицам.
Например, высится на платформе, выполненной в виде обувной коробки, непомерный башмак – метров десяти от подошвы до верха. Иностранный турист будет долго ломать голову над символикой подобной фальи, а валенсийцы и минуты не задумаются. Все ясно: «не носи башмаки другого – сам другим станешь» – есть такая старая-престарая народная поговорка.
…Целый год уходит на то, чтобы фальеро изготовил фигуру, а чаше всего целую скульптурную группу, способную занять достойное место в мартовском шествии. Работают умельцы за семью замками; не дай бог конкуренты прознают какие-либо детали будущей фальи, перехватят идею. Поэтому и ночных сторожей нанимают для охраны мастерских, и запоры хитрой системы навешивают, и посетителей пускают только по особым пропускам.
В первый же день народного гулянья выбирается «Королева Фалья». Это не значит, что она-то и будет признана лучшей. Просто приглянулась она поначалу, а дальше… дальше видно будет. За время праздника можно многое оценить, переоценить и еще раз оценить.
Ни одна платформа не движется в одиночестве. Каждую сопровождает специально подобранный оркестр и обязательно болельщики с шутихами и фейерверками. Фальерос переживают за исход творческого состязания, а валенсийцы веселятся. Смотрят театральные представления, с видом знатоков разглядывают скульптуры, заключают ставки, танцуют на улицах. Разумеется, тут же и спортивные соревнования, и «цветочные бои».
Несколько дней продолжается праздничная феерия, и наконец наступает долгожданное 19 марта. Особое жюри в последний раз оглянет статуи и выберет лучшую. Ее с почестями препроводят в музей, где стоят победительницы предыдущих лет, а остальные сожгут тем же вечером. Не беда, что иные из них обходятся в десятки тысяч евро. Скульпторы от этого нисколько не страдают: финансируют-то сооружение фалья не они сами, а различные фирмы и организации. Более того, мастера и не думают проливать слезы у огромных костров, где гибнут их создания, но взирают на аутодафе с философским спокойствием. Значит, в этом году мало старались, выдумки не хватило… Вот денек отдохнут и снова запрутся в своих мастерских, чтобы ровно через год еще раз поразить горожан. Да так, чтобы не только в мастерских, айв музее все восхищались только ею одной – статуей, которой пока нет даже в воображении мастера…
Кого называть чудаком?
Левое плечо, правое плечо, все подняли, кверху дно, – пьем до капли, раз, два, три…» Нет, это не соревнование, кто больше или кто быстрее выпьет, и не студенческая вечеринка. За столом сидят несколько десятков благопристойных английских джентльменов, они только что сытно покушали, выкурили подлинной трубке и сейчас, после произнесения старинного тоста, залпом осушают чаши с пуншем. Так проходит ритуальный обед членов одного из наиболее недоступных для посторонних тайных обществ Англии – Реффлейской Братии.
Когда-то, более трехсот лет назад, в это общество входили только роялисты, и деятельность его сводилась к одному: бороться против буржуазной революции. Ныне первоначальная цель, конечно, предана забвению, но общество с удивительным упорством сохраняет свою кастовость и таинственность. Его устав отличается очень строгими правилами и тщательно соблюдаемым ритуалом. В обществе всего тридцать членов – так называемых «знаменитостей из Норфолка». Они курят табачную смесь, изготовленную по их собственному особому рецепту, и пьют пунш, обязательная составная часть которого – вода из ручейка, протекающего близ деревеньки Реффли. Учитывая величайшую секретность обряда, можно предположить, что ритуальные собрания, которые происходят раз в год в середине лета, готовят для Великобритании какие-то небывалые потрясения, однако это не так. Задача их весьма проста: поддерживать «общительность и крепкую дружбу».
Хорошо известно, что Англии и англичанам свойственна особая тяга к традициям и древним обрядам. Часто упоминаются такие анахронизмы, как должность дозорного в Дуврском магистрате «на случай нападения французов» или шесть воронов, содержащихся в лондонском Тауэре на государственном пайке и имеющих всего одну обязанность – олицетворять незыблемость британской короны. Непременной чертой английской приверженности традициям являются и тайные общества, или, как говорят сами англичане, освобождая термин от примеси мистицизма, «общества взаимопомощи».
Конкретные задачи обществ достаточно разнообразны, но причина, побуждающая англичан собираться в различного рода ордены, кланы и братства, многим из которых по нескольку сотен лет, скорее всего, одна: это непреодолимое стремление закрепить «добрые старые» традиции, придать укладу жизни некую устойчивость, попытаться сделать его неподвластным переменам времени.
Старинный Орден Лесничих, хоть и носит титул «старинного», все же моложе Реффлейской Братии. Он был создан в Лидсе в 1834 году. Это не мешает членам ордена гордиться своей воображаемой родословной и вести ее от Робин Гуда и его шервудских молодцов. «Лесничие» считают себя прямыми наследниками робин-гудовской вольницы. Основанием для этого служит главное положение устава: оказывать помощь нуждающимся. Конечно, в числе нуждающихся на первом месте стоит сам Орден Лесничих, но зато оставшиеся от «самопомощи» деньги идут на благотворительные цели.
В былые времена «лесничие» имели обыкновение посещать тайные собрания своего ордена, или «подворья», что называется, при полном параде: в ярко-зеленых мундирах, в фуражках такого же цвета, вооруженные топорами или дубинками, последнее – в зависимости от того, какое положение занимает тот или иной «лесничий» в ордене. Нового члена принимали лишь после того, как он покажет свое умение биться на мечах, конечно, не настоящих, а бутафорских. Сейчас число всех обрядов сократилось до минимума: от былой конспирации остались лишь условные рукопожатия, многозначительные жесты да пароли.
Лет через сорок после образования ордена от него откололась группа, которой, видимо, надоел «лесной» образ жизни. Трудно сказать, что им особо не понравилось в «подворьях», но, так или иначе, они образовали новую организацию – Старинный Орден Славных Пастырей. Прошло сто лет, это общество насчитывает уже около тысячи членов, а смысл собраний остался тот же: спасаться от волнений и тревог в теплом кругу избранных единомышленников.
Почти все ордены, прижившиеся в двадцатом веке и благополучно перешедшие в век двадцать первый, так и не захотели расстаться с мистикой и «потусторонностью» – атрибутами тайных обществ XVIII и XIX столетий.
Например, в Лондоне существует некий подвальный «храм». Каждые две недели там собираются шестьдесят человек, облаченные в длинные белые одеяния, на которых вытиснено символическое изображение павлина. Это члены Ордена Павлиньего Ангела. Их ритуал заключается в том, что они приплясывают перед 2,5-метровой статуей черного павлина, возвышающейся в храме. Цель культа павлина столь же туманна, как и название самого ордена: открыть «возможности роста и концентрации», чтобы найти путь к обнаружению «истинного призвания» членов общества, которое, видимо, другим способом они найти не могут.
В 1810 году в Манчестере группа людей, горевших желанием не отстать от других и создать собственное тайное общество, воодушевилась идеей притчи о добром самаритянине и объединилась в Независимый Орден Чудаков. Первоначально это милое название служило безобидной вывеской для организации масонского типа, по крайней мере, были восприняты все внешние атрибуты масонства. В наше время Орден Чудаков, как и большинство других орденов, пользуется славой благотворительной организации, а название объясняется очень просто: члены общества считают, что верить во взаимопомощь и не слыть при этом чудаком невозможно.
…В английском графстве Уилтшир в Стоунхендже, что на Солсберийской равнине, раскинулся большой мегалитический комплекс. На ровной местности там и сям разбросаны древнейшие сооружения из гигантских камней, весящих десятки тонн. Это так называемые дольмены – культовые монументы: две-три огромные каменные плиты, поставленные стоймя, перекрыты сверху внушительной каменной глыбой. Считается, что комплекс был воздвигнут еще в бронзовом веке, то есть около 4 тысяч лет назад.
В начале нашей эры дольмены были приспособлены для ритуальных целей особым жреческим сословием – друидами. Друиды-герметисты, полулегендарные чародеи и прорицатели, совершали здесь свои обряды во время восхода солнца в день летнего солнцестояния. Существует предание, что, когда краешек солнца показывался над дольменом под названием Гел (Солнце), на другом мегалите, Алтарном камне, приносилась языческим богам человеческая жертва.
В наше время в канун летнего солнцестояния Алтарный камень, Гел и солнце уже не находятся на одной прямой, как это было тысячи лет назад, и человеческая жизнь, конечно, не приносится в жертву. Да и вообще летние ритуальные собрания в Стоунхендже утратили свой мрачный облик. Теперь это просто яркая церемония встречи восхода, которую совершают люди, считающие себя последователями древних друидов – члены Старинного Ордена Друидов. Это тайное общество образовалось в Лондоне в 1781 году и на первых порах, как и Орден Чудаков, переняло многие черты у масонов. Ложи друидов назывались тогда и называются сейчас «рощами». Ныне Орден Друидов заявляет, главным образом, о том, что предмет его забот – человек и его деятельность как в духовной, так и физической сферах. Несмотря на столь альтруистическую цель, современные друиды не очень-то охотно посвящают посторонних в свои дела. Всего лишь три раза в год зрители имеют право присутствовать на их собраниях: летом – в Стоунхендже, весной – у лондонского Тауэра и осенью – на столичном холме Примроуз.
В июне сотни зрителей стекаются в Стоунхендж, чтобы стать свидетелями обрядов современных друидов. Члены ордена в развевающихся белых одеждах медленно шествуют вокруг комплекса дольменов. Их головы покрыты причудливыми уборами, напоминающими уборы монахинь или сестер милосердия, на одежде нашиты символические украшения, а цветные знамена, которые они несут, высоко подняв над головой, придают процессии особый красочный блеск. В руках у многих друидов веточки остролиста и омелы, самых могущественных из всех традиционных чародейских растений.
