Текст книги "Земля - вид сверху"

Автор книги: Виталий Бабенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 29 страниц)

В анналах сохранилось сообщение о матче, который состоялся в 1851 году. Две команды никак не могли решить, которая же из них лучше, и игра продолжалась до одиннадцати вечера. Для того чтобы шайба была видна, пошли на хитрость: к хорнуссу привязали губку, смоченную в керосине, и перед каждым броском губку поджигали.

Легко можно представить картину того матча: темнота, крики игроков и зрителей, свист и удары хлыста…

И огненный шарик, как шершень, шурша…

Три дня из жизни баслеров

Фаснахт знаменит кликами и ваггисами, гуггемуузигов пока еще одобряют не все, зато шницельбангги и шиссдрагг-циигли быстро завоевывают популярность.

Эта фраза звучит для непосвященных полной абракадаброй, однако баслеры – жители Базеля – сочтут ее совершенно правильной (если, конечно, текст полностью перевести на базельский диалект немецкого языка) и во всех отношениях справедливой.

Фаснахт – это карнавал и… не просто карнавал.

Он приходится на ту пору, когда в большинстве стран Западной Европы проводы зимы уже неделю как отгремели. Но не только во временных различиях дело. Взять хотя бы сам термин. «Фаснахт» – слово явно немецкое, однако в немецком словаре его не найти. Там есть «фастнахт», что в буквальном смысле означает «ночь Великого поста», а в общепринятом – «канун Великого поста», «Масленица», «карнавал». В названии своего праздника баслеры «потеряли» одну букву. Случайно ли это? Нет, не случайно. В Базеле – свой диалект, и жители города столь же упорны в привязанности к нему, как упорны они в соблюдении карнавальных традиций глубокой старины.

Главный элемент карнавала – «клики». Это слово здесь переводится как… «клика» – группа (шайка) людей, собравшихся с «неблаговидными» целями. Пренебрежительный оттенок слова – отголосок тех давно ушедших времен, когда достопочтенные горожане не очень-то жаловали шумные карнавальные «шайки»: мол, единственная их забота – не давать честным людям спокойно спать по ночам. Этот презрительный оттенок – дань прошлому. По нынешним представлениям клика – это очень почетно. Клика – это не для всякого, а только для уважающих себя баслеров. Это и привилегированное положение на карнавале, и едва ли не верхняя ступенька в масленичной иерархии.

Под кликой в период фаснахта подразумевается группа людей, числом от 25 до 200, которые наряжаются в карнавальные костюмы, надевают огромные маски и в течение трех дней бродят, разгуливают, маршируют по городу, аккомпанируя себе на барабанах и флейтах-пикколо. Большая клика чаще всего разделяется на несколько самостоятельных групп, а общее число участников достигает четырех тысяч человек. Пикколо-барабанные мелодии – как правило, старинные, предписанные традицией – из числа тех, которые в свое время привозили домой швейцарские солдаты-наемники и которые впоследствии отлились в форму народных маршей. В понедельник и в среду – ровно в полдень – все клики собираются вместе и устраивают общий гала-парад. Каждая клика должна явиться со своей темой – они обычно отображены на огромных прямоугольных «сюжетных» фонарях, которые участники процессии несут над собой, и нарисованы на рекламных листках; темам соответствуют и нагрудные значки, и костюмы – их шьют загодя обязательно с сюжетным уклоном.

Не так-то просто стать членом клики. Во-первых, нужно быть стопроцентным баслером. Во-вторых, необходимо мастерски играть на барабане или на флейте. В-третьих, следует обладать определенной суммой, которую не жалко потратить на костюм и маску. Часть затрат будет восполнена после продажи карнавальных значков – но только часть. Наконец, едва ли не самое главное: нужно быть общительным, компанейским человеком, с сердцем, открытым веселью и добру, уметь проникаться чувством общности, дружбы и бескорыстия. Скрыть лицо под маской, но распахнуть душу всем встречным… – не каждый базелец отваживается на такое. Даже с учетом того, что праздник длится всего три дня…

Следующая большая группа участников фаснахта характеризуется словом «гуггемуузиг». Это относительно новый элемент старинного праздника. И здесь люди наряжаются в карнавальные костюмы, надевают маски и играют на музыкальных инструментах. Но что это за инструменты и что за музыка! Играют на барабанах, на рожках, на… принадлежностях пылесоса и водопроводных трубах. А мелодии – искаженные, с петушиными нотами и кошачьими взвизгами, марши не марши, джаз не джаз… Пародия какая-то! Совершенно верно. Гуггемуузиги пародируют все и вся – это дозволено правилами (карнавалам вообще присуща атмосфера пародийности, сатирического высмеивания). Само слово «гуггемуузиг» переводится как «музыка из бумажного пакета».

…Исстари на базельские рынки спускались с гор эльзасские крестьяне. Они приезжали на сенных телегах и фургонах, чтобы торговать вразнос фруктами и овощами. К горожанам они относились с надменным высокомерием, баслеры платили им иронической фамильярностью. И фаснахт не был бы фаснахтом, если бы остался в стороне от этого вековечного спора между горцами и горожанами. Одно из самых красочных зрелищ карнавала – «ваггисвааге» – сенной фургон, груженный охапками цветов, апельсинами, пачками конфетти и корзинами с карамелью, которой возчики обстреливают толпу. Фургонами правят мужики в пестрых одеждах, в деревянных башмаках; маски их обязательно снабжены буйной, не знающей расчески шевелюрой, как правило, выкрашенной в ядовито-зеленый или огненно-оранжевый цвет. Это «ваггисы» – персонажи, пародирующие эльзасцев былых времен. Чтобы стать на три дня «ваггисом», тоже нужна изрядная доля бескорыстия: весь вкусный груз фургона, все цветы и конфетти летят в толпу – и никакого прибытка!

Названные три группы – это основа, смысл и цвет фаснахта. Но есть и более скромные формы участия в празднике. Например, «шиссдрагг-циигли» – группки по три – восемь человек, которые тоже скитаются по городу, наигрывая на флейтах и бия в барабаны. В отличие от клик, они не участвуют в парадах и никаких сюжетов не представляют. Выражение «шиссдрагг-циигли» можно передать как «пустяковины», «мелочи жизни». Компании, именуемые «шницель-бангг», объединяют от двух до шести участников. Они кочуют по кафе и ресторанчикам и выступают перед публикой с сатирическими стихами, подыгрывая себе на совсем уж простеньких музыкальных инструментах (вплоть до игрушечных гармоник). Объектом сатиры могут быть городские новости последних месяцев или местные политики – недаром «шницельбангг» восходит к старому слову, означающему «городской глашатай». Если клики обычно готовят «сюжеты» месяцами, то шницельбангги – мастера экспромта. Но и от них требуется, чтобы главные темы сатирических выступлений были представлены на рассмотрение специального жюри в пятницу накануне карнавала. Жюри обязано блюсти строгость стихотворной формы и рамки приличий.

Наконец, есть на фаснахте и «неорганизованные» маски-одиночки – так называемые «айнцельмаске». Они вольны шить себе любые костюмы – и модернистские, и постмодернистские, и традиционные. Но если уж индивидуалист-самочинец выбрал традиционное одеяние – например, «альте танте» («старая тетушка») или «критте» («смазливая девчонка»), тогда и вести себя он должен в соответствии с каноном. А канон повелевает маскам-одиночкам «интриговать», то есть зубоскалить над прохожими, беззлобно задирать их, вышучивать…

С участниками карнавала вроде разобрались. Как же проходит фаснахт?

…Четыре часа утра. Обычно Базель в это время еще спит. Но во второй понедельник Великого поста обычный порядок вещей и течение жизни нарушаются самым решительным образом. Кафе и бары открыты, улицы деловой части Базеля – а фаснахт разворачивается именно в деловой части этого старинного города – заполнены народом. Зрители замерли в ожидании: вот-вот, с четвертым ударом часов, начнется «моргештрайх» – «утренний ход». Впрочем, это слово переводится еще и как «утренняя выходка».

Бьют часы, и во всех домах Базеля, на улицах и площадях гаснут огни. Темнота обрушивается на город как гром небесный, и… в ту же секунду в воздухе рождается музыка клик: медленная ритмичная мелодия, странно сочетающая и маршевый мажор, и томность бального танца. Тиу-тиу-тиу… – плачут флейты. Брум-бром-брам… – твердят свое важные барабаны. А вот и музыканты. Они гуськом движутся сквозь толпу – в диковинных костюмах, в масках – то могильномрачных, то сардонически оскаленных, то клоунски-беззаботных, то элегически-грустных. Маски освещены фонарями, которые участники процессии несут, укрепив на головах.

Минута-другая, и толпа зрителей устремляется за процессией. Так и будут они двигаться по городу… Будут вторгаться в кафе, рестораны, слушать песни, сатирические стихи, выкрикивать лозунги. Ненадолго присядут за столики, чтобы подкрепиться и вкусить освященные веками постные фаснахтские блюда – жидкую мучную похлебку и луковый пирог…

Фаснахтом руководит «комиттее», в состав которого входят представители самых славных и самых старых клик. Комитет устраивает распродажу карнавальных значков и распределяет полученные средства между кликами. Комитет присуждает кликам очки: за вклад в подготовку карнавала, за оригинальность «сюжетов», за талантливость, за мастерство в изготовлении масок, костюмов и фонарей. Счет ведется на специальном стенде, в зависимости от количества очков клики и получают большие или меньшие денежные суммы. (Оценивается даже количество участников клики и то, сколько раз она продефилировала мимо стенда.) Наконец, нечего и говорить, что именно комитет следит за соблюдением правил приличий во время фаснахта.

Общие черты, роднящие карнавалы разных стран и народов, известны с давних-предавних времен. Это особое участие к бедным и сирым мира сего, уход от будничной рутины, обычай делать друг другу подарки.

В том, что фаснахт в Базеле смещен на неделю относительно Масленицы в соседних странах, проявился мятежный дух баслеров. Не будем путать начало Великого поста, масленичную кутерьму и – наш карнавал, когда-то решили они. Масленица Масленицей, а моргештрайх сам по себе. Так и повелось…

Баслерам не чужда самокритика и самоирония. Они любят подшутить над собой, над собственными «незыблемыми» традициями, над своим «детским», как они считают, отношением к жизни. Не случайно озорное самоназвание базельцев – «баслер бебби»: ставшее международным слово «бебби» – «бэби» – в пояснении не нуждается. Однако самокритичность чаше всего идет рука об руку с самоуважением…

Впрочем, мы немного отклонились от темы фаснахта. Вспомним: понедельник и среда знаменуются парадами клик. Идут арлекины, идут самые разнообразные ряженые, играют на флейтах и барабанах и несут фонари с нарисованными на них «сюжетами».

Что же это за «сюжеты»?

Здесь, пожалуй, заключена главная особенность фаснахта. Иностранцы, собравшиеся на карнавал, неизменно удивляются, разглядывая фонари. Неужели их авторы – швейцарцы? Те самые швейцарцы, которые слывут убежденными «нейтралами», людьми замкнутыми и очень далекими от политики?

Ибо темы сюжетов – в большинстве случаев на злобу дня мировых событий. Оказывается, баслеров очень многое интересует и многое волнует, во время карнавала они стремятся выразить свое отношение ко всему, что происходит за пределами полукантона и за пределами страны. О разных проблемах рассказывают сатирические «сюжетные» фонари, плакаты и листовки, раздаваемые прохожим. О положении женщин, о молодежных волнениях в северных городах Швейцарии, о росте цен на продукты и на бензин, о политической чехарде министров, о мировом финансовом кризисе, об американцах в Ираке…

«И это карнавальные сюжеты? – морщат лбы базельцы из числа консерваторов. – Ой ли? А как же наш традиционный нейтралитет? Уж не превращается ли фаснахт в политическую демонстрацию?»

«Ну что вы! – всем своим невозмутимым видом отвечают скрывшиеся за масками баслеры, идущие в рядах клик. – Фаснахт – всегда фаснахт. Надо только различать традиции и веяния времени. Традиция – это флейты, барабаны, маскарадные костюмы, фонари. А сюжеты для фонарей и плакатов мы всегда брали из жизни. Берем и сейчас…»

Вот такой карнавал…

Следующий фаснахт – через 362 дня…

Амазонки куна

Правильно, очень правильно назвали гигантскую реку Южной Америки Амазонкой, а обширное пространство ее бассейна – Амазонией. Потому что амазонки – примерно в том смысле, в каком употребляли это слово древние греки, – там были и есть. Были – если иметь в виду различные индейские племена с явным уклоном к матриархату, теперь уже либо исчезнувшие, либо перешедшие к другому укладу жизни. Есть – если иметь в виду индейцев куна. Правда, расселяется эта народность гораздо севернее Амазонии – на панамских островах Сан-Блас, что лежат в Карибском море. (Впрочем, это не очень меняет суть дела.) С другой стороны, амазонки куна не воинственны, на пришедших не нападают, с материковым народом не воюют и, чтобы удобнее было стрелять из лука, правую грудь не отрезают, как поступали – по древнегреческим преданиям – их мифические предшественницы, да и мужчин не убивают, поскольку те могут пригодиться в хозяйстве. В остальном все правильно. На островах Сан-Блас правят исключительно женщины.

Откуда пошла эта традиция – понятно: от древних времен матриархата. А вот почему она сохранилась в наш век относительного паритета сильного и слабого полов – сказать трудно. Это задача для историков и этнографов, окончательного решения пока еще нет.

Но сначала расскажем о самом архипелаге. Он состоит примерно из 350 островов, протянувшихся на огромном расстоянии – от полуострова Сан-Блас до мыса Портоганди. Вообще-то архипелаг на большинстве карт именуется Лас-Мулатас, но у индейцев куна, помимо самоназвания, есть еще название, данное европейцами, – сан-блас, отсюда и двойственность в наименовании.

Первым из европейцев, побывавших на архипелаге, оказался не кто иной, как сам Христофор Колумб. Фатальными стали для него эти места. Именно здесь великий генуэзец понял, что его четвертое, Высшее Плаванье – «Эль Альто Виахе» – безуспешно и найти путь в Индию через какой-нибудь проход не удастся. А ведь до Тихого океана оставалось совсем немного – 40 миль по суше, если считать от того места, где Колумб стал на якорь под новый, 1503 год (сейчас там расположен крупный город, названный в его честь Колоном). Далее суда пошли к югу вдоль побережья, лавировали между островами Сан-Блас, но – увы! Матросы начали роптать, Колумб жестоко страдал от малярии и артрита, и пришлось мореплавателю принять решение: отвернуть на север. После чего два оставшихся его судна, измученные штормами и источенные червями-древоточцами, направились к открытой ранее Ямайке.

А индейцев куна Колумб, скорее всего, не видел. Для него острова Сан-Блас были безлюдны, а значит – бесполезны. Индейцы появились там много позднее, пока же они селились на побережье, по устьям рек.

Началась эпоха конкисты. В Новый Свет явились хищники: Кортес, Писарро, Бальбоа (именно он первым вышел к Тихому океану сушей и понял, что морского пути в Индию здесь нет, как мы знаем, проход «возник» здесь лишь через четыре сотни лет). Индейцы уходили в чащобы: они страшились моря, откуда приходила смерть и где рыскали жадные до столь обыденного для них золота пришельцы.

Только когда закончились времена конкисты и пиратства, куна освоили острова, ставшие отныне их домом. И домом благодатным: плодородная почва, пышная растительность, морской бриз, которого так не хватало в душном тропическом лесу. Одна беда – на островах всегда недоставало питьевой воды, и даже ныне за ней приходится ездить на материк.

Куна издавна занимались рыбной ловлей и земледелием. Это выработало определенный антропологический тип сан-бласцев: невысокий рост, довольно крупная голова на мощной шее, сильно развитые грудная клетка и плечи, сравнительно короткие ноги и маленькие ступни. Но сие черты физические. В душевном же отношении куна издавна славились радушием, кротостью, резко выраженной гордостью своим матриархальным строем и… некоторой беспечностью (зачем особенно тужить, когда природа здесь так щедра?). «Славились»… А сейчас? Времена меняются. Но об этом несколько позже…

Природа действительно щедра на островах Сан-Блас, однако, чтобы ее оценить, туда надо еще добраться. Путь до островов, например, из Панамы короток, только он сопряжен с некоторым риском для жизни. Дело в том, что сообщение исключительно авиационное, лететь от аэропорта Токумен до острова Эль-Порвенир – единственного острова архипелага, где есть аэродром, – менее часа, но на пути высокие горы, самолеты там часто попадают в страшные воздушные ямы, а внизу – девственный, совершенно не тронутый человеком тропический лес. Настолько не тронутый, что ни разу здесь не смогли отыскать остатки разбившихся пассажирских самолетов: иголка в стоге сена, а сквозь «стог» не пробиться.

Но когда самолет переваливает через горную цепь и оказывается над полуостровом Сан-Блас, глазам пассажиров открывается удивительная картина: цепь зеленых островов, уходящих за горизонт. Сам Эль-Порвенир – сравнительно небольшой остров. Те, кто садился на него на самолете, рассказывают, что с небольшой высоты он похож… на сито: повсюду вода. Остров рассечен узкими каналами, протоками, усеян пятнами небольших водоемов (как мы знаем, увы, не пресных). Похожи на Эль-Порвенир и прочие основные острова архипелага – Обигантупо (остров Купаний), Пико Фео (остров Туканов), Налу Нега (Дом Пагре^[23]), Карти Суитипо (Крабий), Нараскантупу Тумад (остров Больших Апельсинов). И везде пальмы, пальмы, пальмы…

Куна собирают примерно 25 миллионов кокосовых орехов в год – более полутора тысяч штук на каждого из 15 тысяч островитян, включая детей и стариков. Экспорт орехов – в основном в Северную Америку – приносит индейцам главный доход. Не очень большой для каждой семьи, но достаточный, чтобы покупать предметы первой необходимости. Кроме кокосовых пальм, куна выращивают бананы, какао, сахарный тростник, апельсины (как видно из названия одного из островов). Еще ловят рыбу в открытом море, охотятся на игуан и крабов. Жить, в общем, можно. У каждой семьи – своя хижина, свое каноэ, свой клочок земли. Про Сан-Блас часто говорят, что здесь нет ни богатых, ни бедных: в среднем все небогаты. Туристы, хлынувшие сюда в последние годы, утверждают, что Сан-Блас – «один из последних эдемов на Земле, куда еще не добралась техническая цивилизация: тонкий, чудный – и чистый! – песок пляжей, нежно шелестящие кокосовые рощи, ласковый морской ветер, гостеприимные аборигены…».

Оставим сентиментальности туристам и обратимся к самим куна – не тем, что вышли когда-то из континентальных лесов, пересекли узкие проливы и добрались до земли обетованной, – а современным.

Вот здесь и пора вернуться к матриархату.

Традиции его на Сан-Блас всегда были тверды, незыблемы и суровы. Мужчина, женившись, незамедлительно покидает родной кров и входит в дом супруги. Из новорожденных предпочитают девочек, на мальчиков же смотрят с безразличием. Недаром старинная поговорка гласит: «Имеющий дочь всегда возымеет и сына». Это не иносказание, а прямая констатация факта, что со временем в дом обязательно придет мужчина – супруг дочери. У куна принято, что не женихи подбирают себе невест, а наоборот, невесты женихов. Едва девушка достигает 14 лет, как она тут же коротко остригает волосы – знак, что пора замуж, – и начинает присматриваться к молодым людям. Наконец выбор сделан. Отец девушки (именно он, мать такими пустяками не занимается) отправляется к родителям избранника и требует– не просит! – руку сына. И попробуй юноша откажись! Его не поймут. Это будет и не куна уже, а какой-то моральный урод!

Брак у индейцев сан-блас свят и нерасторжим. О разводах речи быть не может. О том, чтобы чете тихо, мирно разойтись, тоже. Так сказать, «от венца до могильного конца». Случаи многоженства редки, но бывают: что делать, если один юноша понравился сразу нескольким девушкам?! А вот полиандрия практически исключена – если у женщины несколько мужей, то и подруги и соседки будут смотреть на нее косо: «Ишь сколькими помощниками в хозяйстве обзавелась!»

В принципе, все экономические, социальные вопросы куна решают сообща – на собраниях под предводительством вождей – «касиков», эта роль отводится все же мужчинам. Но… роль номинальная, хотя по правилам решение считается принятым, если за него высказалось большинство присутствующих. Казалось бы, демократия или хотя бы равенство полов? Нет. Сплошь и рядом куна-амазонки оказывают – и успешно! – давление на собрание. Мужчина высказывается коротко и определенно – так принято. Женщина – например, жена того же касика – может говорить туманно, но часами, – и это тоже принято. Неудивительно, что порой собрание расходится в несколько ошеломленном состоянии: как же так, вроде бы все было ясно с самого начала, а проголосовали совсем за другое?

Как распределяются у куна обязанности? Мужчины снабжают семью пропитанием: выходят на охоту и рыбную ловлю, работают на плантациях кокосовых пальм, собирают бананы, какао-бобы, рубят сахарный тростник. Далее – заготавливают в лесу древесину на дрова и для строительства хижин, привозят с материка пресную воду, вытесывают каноэ… Однако матриархат куна не означает, что предводительницы островов сидят без дела и помыкают мужчинами. У женщин полно иных хлопот: они обрабатывают те же кокосы и какао-бобы, выжимают из тростника сладкий сок и выпаривают его на сахар, да еще и хозяйство вести надо, и детей растить. А уж какие они ткачихи и вышивальщицы – известно всей Центральной Америке. Ярко-красные с золотистым орнаментом головные платки с островов Сан-Блас пользуются небывалым спросом. Они делают честь экспозициям многих музеев народного искусства. Порой туристы только из-за этих платков и прилетают на Эль-Порвенир.

Стоп, туристы… Вот с них, пожалуй, все и началось.

Традиции куна предписывали строгий регламент поведения мужчин и женщин. Никогда ни один иностранец не смел провести ночь на островах – для этого есть материк. Если же у женщины рождалось дитя с нетипичными для куна чертами – пусть это был только намек на связь с иностранцем, – ребенка немедленно уничтожали. Теперь же приезжие днюют и ночуют на Сан-Блас, закон стал более терпим, а мораль оставляет желать лучшего.

Туристы, как правило, люди состоятельные, и индейцы с некоторых пор стали ощущать власть денег. Ах, как хочется заиметь небольшую сумму долларов или сорвать приличный куш в бальбоа!^[24] Тогда можно съездить в Колон и купить что душа пожелает. Так коммерция стала резко вторгаться в жизнь индейцев сан-блас.

Иностранцы всегда восхищались сан-бласскими «мола» – женскими хлопчатобумажными блузками, перед которых украшен нашитым куском узорчатой материи с ярким замысловатым орнаментом. В последние годы туристу достаточно только показать пальцем на «мола» и спросить, сколько такая может стоить, как индианка на базаре сувениров тут же снимает с себя блузку и вручает за приличную мзду покупателю, ничуть не смущаясь публичным раздеванием. И это при здешних строжайших нравах! (Правда, довольно быстро ткачихи разобрались в конъюнктуре и поставили производство «мола» на поток, но перемены в этике оказались все же необратимыми.)

Зачастую жены отрывают мужей от привычной работы и заставляют вырезывать из дерева почти совсем настоящие дротики, копья и стрелы – это тоже ходовой сувенирный товар.

Закон о ночевках чужеземцев на островах – это одна сторона медали. Другая сторона – никогда ни один куна не мог позволить себе провести ночь на материке (для этого существует собственный дом). Однако, когда индейцев стали приглашать работать в зоне Панамского канала – в основном в услужении у американцев, – они согласились. Это было нарушением сразу двух правил – о ночевках на материке и о том, что любая услуга куна может быть оказана лишь в обмен на другую, равноценную. Американцы же наниматься к куна, естественно, не собирались.

Традицию обошли не сразу. Хитроумные амазонки посовещались и обратились к могущественным «неле» – шаманам. А те под нажимом вынесли такое соломоново решение: «Хотя установлено, что среди куна за услугу должно быть воздано другой услугой, тем не менее в данном случае ситуация иная, ибо противной стороной являются американцы, а они не куна. Следовательно, установленный порядок не имеет силы…»

Давно уже индейцы работают в зоне канала, а возвращаются на архипелаг, разумеется, другими людьми. Людьми, побывавшими «в большом мире».

Не известно, сумеет ли техническая цивилизация даровать санбласцам свои блага и при этом сохранить лучшие традиции самобытной патриархальной – простите, уникальной матриархальной – культуры, или же культура эта напрочь исчезнет под натиском цивилизации денежной.

…На островах по-прежнему чрезвычайно велико влияние неле. Но не только потому, что куна верят в злых духов, даже оставляют в хижинах на всю ночь гореть масляные лампы, дабы свет отгонял неясные тени и, главное, летучих мышей – воплощение духов; не только потому, что наделяют шаманов магическими силами, способными противостоять злым чарам, а еще и потому, что на архипелаге очень мало врачей, зато неле – опытные врачеватели. Корой местных деревьев останавливают кровотечения, крокодильим жиром лечат ревматизм, с помощью настойки из листьев коки снимают боль…

По-прежнему куна относятся к смерти только как к встрече с предками. Умерших хоронят на материке (на островах слишком влажная почва) в общих могилах и укладывают туда предметы, крайне необходимые в дальней дороге в загробный мир: обязательно гамак (что такое куна без гамака?!), несколько чистых рубах, приличный головной убор. Скорбь о почивших не в правилах куна, а заговорить о недавно умершем – значит обнаружить удивительно дурное воспитание…

Дети индейцев проходят курс образования в своеобразной родовой школе. Четырехлетний мальчик уже прекрасно плавает, в восемь лет он умеет править каноэ, бить рыбу гарпуном или ловить ее на крючок. В десять лет из уст отца он узнаёт все о традициях своего народа. Пятнадцатилетний юноша может мастерски вытесать из ствола дерева каноэ с помощью мачете и тесла, а съездив в Колон и взглянув одним глазком на иную жизнь, он получает право участвовать в общих собраниях. И наконец, к этому времени вступивший во взрослую жизнь индеец научается во всем повиноваться женщинам.

Вот такая школа жизни. Для молодых куна необходимая.

И кстати, поскольку никаких других нет – единственная.

…………………..

О феномене «хождения по огню» писали все кому не лень. Не лень и мне…

Костры среди деревьев

Это было в Болгарии, сентября девятнадцатого дня, года… впрочем, год не важен, можно лишь сказать, что описываемые события происходили весьма давно… в механе, неизвестно почему носящей чужое название «Пикник».

Мы выехали из Слынчева Бряга, когда уже совсем стемнело. По мостовым курорта разъезжали извозчики. Кони мягко цокали по асфальту, а запряжены они были в красочные расписные экипажи. В ночной тени домов яркие цвета пропадали, но стоило кучеру направить лошадь на середину мостовой, как в свете полной луны краски приглушенно оживали, рисунок казался припорошенным пылью.

Путь предстоял недальний – каких-нибудь пятнадцать километров. Но поскольку точной дороги мы не знали и постоянно сворачивали в разные ненужные ответвления, то приехали, когда публика уже собралась, – за несколько минут до начала. Начала чего? – предвижу вопрос. Не все сразу. Я намереваюсь быть точным в деталях и рассказывать наивозможно подробно…

Механа – то есть корчма, таверна, постоялый двор, в общем, нечто в этом роде – представляла собой большую, квадратную в плане площадку, огороженную плетнем и постройками. Внутренний двор был настолько велик, что вмещал даже группудеревьев – между ними пылал костер. Еще один костер тлел посредине площадки, перед двухэтажным деревянным зданием с галереями, где стояли столики. Очевидно, это помещение не всегда вмещало всех желающих, потому что постройки с двускатными крышами, разрывающие плетень, тоже предназначались для публики – они напоминали ложи. Что осталось упомянуть? Были еще высокая эстрада, низкий деревянный помост перед ней и массивные ворота под громоздким козырьком: там развеселый корчмарь встречал гостей, предлагая им хлебнуть из объемистой «бъклицы» местного вина и закусить «хлеб-соль-перцем».

Мы нашли свободный столик на втором этаже, уселись, и почти сразу же на галерее появилась певица: под аккомпанемент флейты и двух гадулок она пела протяжные народные песни. Потом на эстраду с гиканьем и свистом выскочили кукеры – ряженые: восемь молодцов в белых полотняных или мохнатых красно-зеленых одеждах, в длинноносых «страшных» масках с белыми обводами вокруг прорезей для глаз. Кукеров сменил хоровод девушек в черных сарафанах с белым узорным шитьем, затем звенели шпорами лихие танцоры, снова лились долгие песни, и вдруг вылезли из незаметной дверцы на помост два здоровенных медведя. Человек, выпустивший их, успешно с косолапыми боролся, что, впрочем, при известной сноровке труда не представляло, ибо медведи были зверьем привычным и давали валить себя с видом, покорным до чрезвычайности…

Словом, разворачивалось перед нами народное театрализованное представление, и в другом месте, в другое время оно было бы интересным само по себе, но здесь имело иную цель: создать напряжение перед главной частью программы. Напряжение ожидания…

Когда флегматичные медведи принялись возить на себе смельчаков из публики, нетерпение наше достигло высшей ступени. И тут моя спутница шепнула:

– Пошли. Сейчас начнется…

Идти нужно было в ту самую рощицу, где совсем недавно полыхал костер. Теперь дрова уже прогорели, и человек в униформе спешно разравнивал граблями угли, стремясь образовать из них большой круг, метров пяти в диаметре. Эту светящуюся арену полукольцом огибали несколько рядов деревянных скамеек. Мы успели вовремя: по незримому сигналу вступили с моноритмичной, заунывной мелодией музыканты, и рядом с углями появились четверо босоногих людей: трое мужчин в белых рубашках и черных узких брюках и высокая девушка в белом платье с красными цветами, вышитыми по подолу. Назывались они – нестинары.

Переглянувшись и чуть заметно улыбаясь друг другу, все четверо, приплясывая, двинулись в обход круга углей, оранжево сиявшего живым огнем. По мелким головешкам время от времени пробегали змейки розового пламени. Метра три отделяли меня от кромки круга. Лицо пылало от жара. На лбу выступил пот. Что чувствовали танцоры, кружившие менее чем в полуметре от огня, – утверждать не смею. Но свидетельствую: угли были самые настоящие, неподдельные.