Текст книги "Земля - вид сверху"
Автор книги: Виталий Бабенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 29 страниц)
Я шагнул и… едва удержал равновесие, чуть не сбитый с ног тугой волной запаха, ринувшейся из проема. Запах был почти материален, он рвался наружу с настойчивостью скинувшего узы пленника, и все же пройти внутрь было нетрудно.
Во «Дворце» не оказалось Шехеразады, но зато здесь было царство ароматов. На бесчисленных полках по трем стенам стояли тысячи, десятки тысяч бутылочек, баночек, кувшинчиков, флакончиков – стеклянных, керамических, алебастровых, деревянных, перламутровых. Но главенствовал здесь Запах. Он был не узником, а повелителем. Он содержал множество составляющих. Роза, жасмин, фиалка, мимоза и десятки неведомых ароматов, которые я, не будучи специалистом, не мог определить, кружились в воздухе.
Казалось, Запах мешал зрению. Здесь на самом деле вился синий дымок: курились благовонные палочки, – но Запах, только Запах дрожал туманом, застилал глаза, и я не сразу заметил во «Дворце» еще одного человека, уже в европейском строгом костюме, с непокрытой головой.
– Что прикажете? – обратился он. – Цветочные духи? Фирменные смеси? Привозные? Благовония?
Я молчал. Я старался разобраться в запахах и не мог. Одни ароматы легко узнавались – например, ландыш и гвоздика, Другие были непонятными и чужими, но каждый, смешиваясь с прочими, сохранял свою окраску. Здесь были запахи тяжелые и легкие, душные и веселящие, тревожные и пьянящие, мрачные и праздничные, оглушительные и тончайшие; запахи, бросающие косой взгляд, и запахи, открытые нараспашку; запахи рождения и смерти, братства и вражды, свободы и плена, радости и тоски; запахи утренние, вечерние, ночные, лунные, солнечные, звездные… лесные, полевые, тропические, речные, морские, воздушные, каменные… запахи грома и тишины, молнии и тьмы… В ставшем сразу тесным помещении с головокружительной скоростью росло древо ароматов; его ветви, толстые и тонкие, удлинялись, сплетались, душили друг друга, тянулись ввысь, покрывались листвой и почками, бутоны лопались, распускались невиданными цветами, которые опадали и гнили на земле, а на их месте возникали новые, совсем уж неземные, чтобы тоже отцвести, испустить дух и исчезнуть…
– Если господину угодно, – звучал тихий голос, – он может приобрести «Нарцисс», или «Лотос», или «Лаванду». Есть «Гелиотроп», «Гардения», «Золотая акация», «Померанец», «Душистый горошек»…
Я не отвечал. Молчание мое было, видимо, истолковано как отказ, потому что торговец перешел к другим полкам и снял несколько флаконов. Нет, не флаконов… На язык просилось, может, и не с полным правом, полузабытое слово – «фиал».
– Вероятно, вас интересуют наши фирменные составы? Вот, например, «Тутанхамон». Аздесь, – он потряс фиалом, – «ОмарХайям». Или, скажем, «ЦарицаХатассу», «Аромат Аравии», «Цветок Сахары», «Аида», «Нефертити».
Торговец перебирал бутылочки, и лицо его менялось, словно он вдыхал каждый аромат в отдельности и оценивал его в зависимости от личных пристрастий.
– О-о, «Пять секретов»! – наигранно оживился хозяин лавки, как будто никак не ожидал найти у себя эту редкость. – Совершенно неповторимый аромат. Оцените! – Он открыл притертую пробку и поднес флакон к моему носу.
Увы, под древом благовоний уловить запах отдельного цветка было выше моих сил.
– Вижу, вижу, вы хотите чего-нибудь привозного, – «прочитал» говорливый торговец на моем лице. – Пожалуйста. Имеются ладан, сандал, мускус, выдержанная амбра, королевская амбра, кашмирская амбра, фимиам…
– Фимиам, – наконец дал я ответ, не совсем понимая, как это фимиамом можно торговать.
Словно кто-то стер оживление с лица продавца.
– Как прикажете. – Он пожал плечами и, порывшись в ящике прилавка, вытащил несколько штук палочек для возжигания – самый расхожий, как оказалось, здесь товар.
Все правильно: «инсенс» – он же фимиам – просто воскурение, благовонный дым, который образуется, если зажечь палочку. Я понял, что прогадал, но сработал механизм ложной гордости: отступать было нельзя.
– То, что нужно! – объявил я, жалея в душе о загадочной «кашмирской» амбре и утерянных навсегда «пяти секретах». – Заверните.
И много дней после этого моя комната была наполнена немного душноватым, немного тяжеловесным, немного пряным, немного дурманящим запахом – кадильным ароматом курящейся палочки…
Трудно сказать, когда появилась на Земле культура ароматов – очевидно, где-то «между» завоеванием человеком огня и рождением цивилизаций. Первобытные люди наверняка украшали себя цветами (это никому не возбраняется и сегодня); они поняли, что цветы не только красивы на вид, но и недурно пахнут. И наверняка они заметили: если бросить в костер поленья определенных деревьев – например, кедра или сандала в Азии и Африке, фернамбукового дерева в Южной Америке – или куски древесины с натеками смолы (любимые «духи» древних – мирра, ладан, гальбан – это именно камедесмолы), то смрад намного легче переносить и жизнь в пещере становится почти сносной…
Как бы то ни было, а ко времени зарождения письменности люди уже вовсю пользовались благовониями. На шумерских глиняных табличках, в древнейших египетских папирусах встречаются упоминания о душистых веществах, многие из которых мы сейчас опознать уже не можем. Что такое «иби» или «хесант»? Отдельные специалисты, возможно, и разберутся (причем каждый, скорее всего, на свой лад), но для нас, остальных людей, это пустые слова. А вот папирус почти четырехтысячелетней давности повествует так: «…Царь пришлет тебе благовония – иби, хекену, нуденб, хесант и храмовый ладан…» Мало кто знает и то, что когда-то тростник тоже ценился из-за приятного запаха. Об этом свидетельствует герой шумерского эпоса Утнапишти, «предок» библейского Ноя, который, благодаря богов за окончание потопа, «семь и семь поставил курильниц, в их чашки наломал… мирта, тростника и кедра…».
Как гласит легенда, первый рецепт благовоний для воскурений изобрел египетский бог мудрости Тот и передал его под строжайшим секретом верховному жрецу, дабы он в дальнейшем оказывал ему почести именно таким образом. Мы не знаем, кто был самым первым парфюмером в мире, равно как никогда не узнаем первого гончара, первого козопаса или первого ткача, но все же некоторые «допотопные» парфюмерные рецепты до нас дошли. Когда археологи вскрыли гробницу Тутанхамона, они уловили запах «кипи» – благовонного вещества, в состав которого входили мед, дрок, шафран, мирра, кардамон и тот же ароматический тростник.
Стоило одному жрецу зажечь в храме курильницы, как все прочие воспылали завистью и сразу последовали его примеру. Был даже строгий порядок возжигания ароматов: например, в Гелиополисе утром в жертвенных чашках горел ладан, днем – мирра, а вечером – кипи, которому нашлось множество применений: от умащивания одежды до бальзамирования трупов. Можно сказать, что алтари в храмах курились беспрестанно. А могущественное ханаанское божество Ваал обладало в этом смысле отменным аппетитом: на его «день рождения» сжигали ровно тысячу талантов ладана; размах легко понять, если учесть, что талант – это 26–30 килограммов. Через много веков, правда, объявился земной человек, который возжелал превзойти небесного Ваала – и таки превзошел! Знаменитый транжир Нерон на похоронах своей жены Поппеи сжег больше ладана, чем вся Аравия могла произвести за десять лет.
Практически каждое великое божество древних мифологий имело свое «личное» благовоние или душистое растение. Будда предпочитал ладан, Астарта – мирру, угаритский бог Аттар – розу и жасмин, для приравненного к богам Заратустры возжигали сандал. Древние римляне посвящали мирт– Венере, оливу – Афине, а благородный лавр – благородному Аполлону. Из «первого рецепта» премудрого Тота выросло целое древо ароматов.
Потребовалось не так уж много времени, чтобы благовония вышли из храмов на улицы и проникли в дома простых людей. Великие жрецы не могли сдержать соблазна и тайком выносили ароматические масла, чтобы домашние женщины могли умащивать себя и благоухать не хуже богинь. А что известно одной женщине, обязательно узнают для начала по крайней мере десять. Разница была лишь в том, что богачки пользовались миррой и маслом алоэ (не путать со «столетником»; алойное дерево, известное арабам под названием «уд», вывозилось из Индии, где оно растет на южных склонах Гималаев), а девушки из бедных семей пропитывали одежды настоями мяты, шафрана, герани, притирались порошком кассии – дикой корицы, смешанным с елеем – общедоступным оливковым маслом. Может быть, Астарта, Венера и прочий женский персонал заоблачных сонмов и возмущались, сочтя это узурпацией своих привилегий, но поделать ничего не могли: мирская любовь к ароматам была непобедима.
Умащение тела, кстати, важно не только с эстетической, но и с гигиенической точки зрения; в жарких странах слой масла предохранял кожу от палящих лучей солнца. Учтем еще, что запах преображает человека, воздействует на восприятие, вызывает ассоциации, и тот, кто в полной мере умеет пользоваться «аппаратом» благовоний, кто владеет языком запахов, в глазах окружающих чуть-чуть чародей.
В парфюмерии всегда было немного от магии. Недаром фессалийские колдуньи в Древней Греции были известны прежде всего как знатоки душистых растений, воскурений, составов мазей. В Древней Индии благоухающие листья дерева вараны применялись для изготовления заговорных зелий. А Вергилий в «Буколиках» приводит такой способ для заманивания возлюбленного: «Воду сперва принеси, алтарь опоясай тесемкой. Сочных вербен возожги, воскури благовоннейший ладан!..»
Спрос, как и положено, родил предложение. Не замедлили появиться районы с «узкой специализацией». Мала-барский берег славился сандалом, индийский город Кенар – алоэ, Ливан вывозил множество благовоний, но в первую очередь славный аромат кедра, сицилийский город Селиния благоухал миндалем; если же знаток хотел купить настоящий ладан, он непременно требовал сабейский: Сабея, располагавшаяся на территории нынешнего Йемена, считалась крупнейшим поставщиком ароматических смол. Три тысячи семейств в Сабейском царстве занимались исключительно выращиванием «священного дерева» – босвеллии, из надрезов на коре которой и вытекает ладан.
Может, потому и получила Аравия эпитет «Счастливая», что здесь ручьями лились, клубами возносились в небо благовония и жизнь со стороны казалась легкой и праздничной. А римляне и греки поместили в аравийские моря легендарный остров Панхайю – источник лучших ароматов Земли.
Древний мир с юга на север, с востока на запад пересекало множество путей, по которым двигались благовония. Финикийцы привозили в Рим камфору из Китая и корицу из Индии. Буддийские монахи знали толк в дистилляции, и караваны вывозили из Кашмира и Цейлона бутыли с драгоценными цветочными эссенциями. Арабы с помощью секретной техники извлекали душистые масла из укропа и ромашки, нарда и мускатного ореха.
Ароматы требовались всем. Эллины и римляне даже в вино добавляли эссенции ладана, мирры или фиалки. Благоухать должны были не только одежда и жилище, но и напитки.
После крестовых походов Европа тоже стала немного разбираться в ароматах. Через Венецию попал сюда цибет – дорогостоящее пахучее вещество, выделяемое железами азиатской циветты. Кипр слал масло из лишайников и сандал, Сирия – камедь под названием гальбан, Африка – сабур, выпаренный сок листьев алоэ, Индия – пачули, Средняя Азия – галие, смесь мускуса и амбры.
Средневековая Европа пахла плохо. Канализацию еще не придумали – ее роль выполняли канавки на улицах, где струились зловонные ручьи помоев и прочих отходов. К мытью тела тогдашний люд тоже относился подозрительно. Выход нашли такой: пользоваться духами. Дамы были в восторге, когда кавалеры привозили из дальних походов ароматические вещества или же покупали их у венецианских и кордовских торговцев благовониями.
В лексиконе прочное место заняли слова «опопанакс» («лекарственный сок», в переводе с древнегреческого), «асафетида». Хотя к асафетиде слово «пахнет» не очень-то подходит, скорее «смердит» (ее еще называют «вонючей камедью», и совершенно резонно: именно так слово «асафетида» переводится с латыни), но вкусы в те времена были не слишком избирательными. А особой популярностью пользовались шарики мускуса, заключенные в золотую или серебряную оболочку. Это именовалось «благоухающие яблочки».
Секретов дистилляции, известных арабским парфюмерам, Европа еще не открыла, но придворные алхимики вовсю работали над созданием собственных рецептов. Полагая, что чем контрастнее ингредиенты, тем лучше, они охотно мешали настой левкоя с сушеными толчеными жабами или, скажем, отваривали лепестки роз пополам с конским навозом. Легко представить себе дух этих смесей, но алхимикам их безудержная изобретательность сходила с рук: чем-нибудь душиться-то надо!
Как ни странно, но парфюмерное дело многим обязано Екатерине Медичи. Особа эта вошла в историю прежде всего как крупный специалист по применению ядов. Однако в том-то и дело, что ядовитые вещества – они же порой и благоухающие. Поэтому, когда придворный деятель, некто Рене Ле Флорентин, открыл лавку благовоний, сразу ставшую центром притяжения «элегантов», там пошла торговля и ядами и ароматами. Попытка надушиться могла закончиться – и, увы, порой заканчивалась – летальным исходом.
«Элеганты» по-прежнему не желали признавать гигиену. Зачем? Есть духи, есть пудры, есть благовонные масла, и этим набором можно пользоваться хоть по пять раз на дню. К тому же чем больше будет намешано разных запахов, тем обольстительнее – так диктовала мода. Сохранилась записка, посланная Генрихом Наваррским своей возлюбленной Габриель д'Эстре: «Не мойся, милая, я буду у тебя через три недели». А что такое три недели для любящего сердца в XVI веке? Сущие пустяки.
Что душили в те дни? Разумеется, все – лицо, руки, прическу, одежду, но в первую очередь перчатки. Это было модно и ново – кожаные перчатки, их стали производить совсем недавно. Но кожа пахнет неприятно, тем более если она плохо выдублена, и уж не дай бог, коли ягненок или теленок был заражен какой-нибудь неприятной болезнью, например чумой. Поэтому перчаточники вымачивали кожу в благовонных, а потому и благородных, как считалось, лекарственных жидкостях: в сандаловой, ванильной, мускусной эссенциях. (В наши дни мода «вывернулась наизнанку»: популярностью у мужчин пользуются духи и одеколоны, отдающие юфтью, и химикам пришлось основательно потрудиться, чтобы создать эссенции с запахом «натуральной кожи».)
Именно перчатки легли в основу истории возвышения и процветания французского города Граса. Был (и есть) такой тихий, спокойный городок в Приморских Альпах. А жители его только тем и занимались, что дубили телячьи кожи да взращивали местные ароматические растения – жимолость, кассии, гиацинты, лилии. И еще неустанно искали способы промышленного, как бы мы теперь сказали, производства эфирных масел.
Упорные поиски увенчались успехом. По всему городу разнесся аромат своих, «собственноручных» благовоний: заработали перегонные кубы, тайну которых столь ревностно скрывали арабские мастера. В скором времени грасские парфюмеры получили признание, а близость к портам обеспечила им доступ к самым разным сортам заморских кож и душистым растениям со всего мира. В сущности, о перчатках уже можно было не заботиться: главное – ароматы, обилие ароматов. Каждая знатная дама желала иметь персональное благоухание, отличное от всяких прочих, – значит, нужно было учиться смешивать эссенции: розмарин и гиацинт, резеду и лилию, дубовый мох и бергамот. Может быть, искусство композиции духов в том виде, в котором оно известно сейчас, и зародилось в перегонных мастерских Граса.
Метод дистилляции стал поистине универсальным, но с наиболее тонкими цветами – например, с туберозой, жасмином – обращались по-особому, с наивысшей деликатностью. Этот способ получил название «анфлеража». Лепестки раскладывали на деревянной раме, обильно вымазанной нутряным жиром. Затем получившийся «крем» смывали спиртом и раствор настаивали определенное время. Цветы отдавали свой запах и в то же время совершенно не испытывали температурного воздействия.
В 1614 году грасские перчаточники получили патенты на производство духов из рук Людовика XIII, а спустя век-полтора Париж уже жить не мог без Граса.
Франция не могла жить без Граса.
Европа не могла жить без Граса.
Всем вынь да подавай грасские ароматы!
Французскую столицу наводнили парфюмерные лавки. Употребление эссенций свидетельствовало о предельной утонченности и изысканности вкусов. Версаль получил название «Двора духов», а мода требовала менять ароматы каждый день. Последним «криком» был «красный крепон» – алая лента, вымоченная в красном вине, смешанном со стружками бразильского дерева и толчеными квасцами.
Мужчины, кстати, не отставали от женщин. Особенно великие мира сего. Известно, что Наполеон изводил за месяц до шестидесяти флаконов «кельнской воды» и, отправляясь в поход, прихватывал с собой солидный кофр, битком набитый горшочками и кувшинчиками с благовониями.
Парфюмеры создавали духи для любого слоя общества, даже для отдельных районов. Были духи для модисток и швей, для королевских особ и простолюдинов, душистая вода для предместья Сен-Жермен и притирания для прогулок в Булонском лесу. Дамам полусвета полагалось носить запах мускуса.
В конце XIX века химия наконец-то догнала парфюмерию. С помощью синтеза удалось получить вещества с приятными, почти природными запахами. Кумарин пахнул сеном, терпинеол – сиренью, ванилин и гелиотропин говорили сами за себя. Перед парфюмерами-композиторами открылись новые возможности, но и… новые мучения. Например, как назвать только что созданные духи, чтобы имя не затерялось в тысяче других, чтобы бросалось в глаза и запоминалось надолго? Фантазии здесь требовалось порой не меньше, чем при создании оригинального сорта одеколона. И на прилавках появлялись: духи «Садик моего кюре», одеколон «Платок настоящего мужчины», цветочная вода «Вот почему я люблю Розину», крем «Приди, приди» (творец этого призыва, скорее всего, и знать не знал, что притирание с точно таким же названием уже существовало… в древнем Шумере).
У современных парфюмеров в распоряжении более пяти тысяч душистых веществ, из них лишь около четырехсот природные, остальные – продукты синтеза. Править этим царством и создавать новые ароматы – высокое искусство, овладеть которым может далеко не всякий. Но труд композиторов запахов, нынешняя техника перегонки и экстракции – это особая и совсем иная тема…
…Не так давно я купил в московском бутике набор благовонных палочек. Принес домой. Почему-то волнуясь, поднес зажигалку. По комнате мгновенно распространился знакомый – немного тяжеловесный, немного дурманящий, немного пряный, немного душистый – запах. Синий дымок фимиама поплыл к потолку. Конечно же, я сразу вспомнил и «Дворец тысячи и одной ночи» сорокалетней давности, и незримое древо с вьющимися ветвями благовоний в полутемной единственной комнате роскошного «Дворца», где на полках стояли всплывшие из сказок Гауфа фиалы…
Североамериканские индейцы были глубоко правы. Ароматы – это действительно «фотографии» воспоминаний…
Полнозвучный голос о-дайко
Помм!.. – Как отзвук дальнего грома над горой Кимпоку.
Туммм. Туммм… – Как тяжкий накат волн в заливе Мано.
Тах-тах-тах… – Как точные удары кисти каллиграфа.
Бац, бац, бац, бац… – Как звонкие шлепки валька по мокрому белью.
Бух-бух-бух-бух-бух… – Как биение крови в жилах.
Гремят барабаны на острове Садо – тревожно, настойчиво, неутомимо, яростно…
Барабаны с древнейших времен сопутствовали японцам в их жизни. Мифология отводила этим инструментам важное место: во время ритуальных музыкальных спектаклей именно барабанный ритм выманивал богиню Солнца из пещеры, где она отдыхала от трудов. И разгоралась заря, и начинался новый день.
Уже в начале нашей эры барабаны были распространены очень широко. По крайней мере, в гробнице, датируемой третьим веком, археологи нашли скульптуру, изображающую человека с барабаном в руках.
Голос барабанов звучал на всех торжествах, а праздник весны без этих инструментов вообще был немыслим: деревенские музыканты (в оркестры, помимо барабанов, обязательно входили медные гонги и флейты) своей игрой испрашивали благоволения ками – богов синто: от мастерства исполнения зависели виды на урожай.
Барабаны использовались не только для связи с богами, они еще и определяли… границы деревень. В каждом селении перед храмом устанавливали большой барабан, походивший на здоровенную бочку. Вся территория, на которой можно было услышать звуки храмового барабана, считалась принадлежавшей данной деревне.
Однажды на барабаны было даже возложено решение жизненно важной проблемы.
Две деревни соседствовали на берегах ручья. Крестьяне жили мирно, ходили друг к другу в гости, пели одни и те же песни, плясали под одну и ту же музыку. Но вот ударила засуха. Ручей стал иссякать. Жителям деревень грозила смерть от жажды. Тогда выбрали из обоих селений по самому искусному барабанщику и договорились устроить состязание. Кто дольше сможет играть на барабане – тот и спасет свою деревню. Его односельчане будут пользоваться водой из ручья, а жителям деревни, которая потерпит поражение, придется покинуть эти места. Долго звучали барабаны, и наконец один стих. Как ни жестоко было условие, но выхода не оставалось: одни жители ушли, а другим едва-едва хватило воды, чтобы переждать засуху.
В XIV столетии в Японии возник театр но, и в нем тут же нашлось место для барабанов. Поначалу они несли вспомогательную службу, сопровождая мелодию флейт, но впоследствии стали и солировать.
В театре кабуки, зародившемся в начале семнадцатого века, большой барабан – о-дайко – служил прежде всего для того, чтобы возвещать о начале представления или о закрытии театра на ночь. И еще, разумеется, для того, чтобы определенным ритмом создавать у зрителей нужное настроение.
Но позднее на него возложили еще одну нагрузку. Японцы полюбили новый театр и к игре актеров относились с большим пристрастием. Нередко в толпе зрителей возникали споры, вспыхивали потасовки. Вот на этот случай в башенке над воротами, ведущими к подмосткам, и помещался о-дайко. Специальный человек что было силы колотил в него, на грохот сбегались солдаты и унимали наиболее темпераментных театралов.
В наше время на о-дайко в театре кабуки производят звуковые спецэффекты.
Большой барабан… Что понимать под словом «большой», когда имеют в виду о-дайко? Конечно, размеры. И еще вес. О-дайко – это барабан-гигант. В диаметре он может достигать двух с половиной метров, а весит, как правило, два-три центнера. Бывают, правда, и такие колоссы, что одному человеку их и сдвинуть-то не под силу: весом до четырехсот пятидесяти килограммов. Играют на о-дайко увесистыми дубинками, вырезанными из целого полена.
Создать о-дайко немалое искусство. Непревзойденный мастер по изготовлению барабанов – Йошиюки Асано – живет в городе Канадзава, что на берегу Японского моря. Йошиюки – глава семейной фирмы «Асано Дайко», которая была основана еще в 1609 году. Около шестисот барабанов в год – больших и маленьких, грозных и сладкоголосых – производит мастерская Асано. Но гордость фирмы, конечно же, о-дайко.
Несколько лет уходит на то, чтобы изготовить барабан-гигант. Для начала необходимо подобрать подходящий чурбак дерева бубинга: если в обхвате оно метра четыре и в толщину метр, такое «полешко» считается подходящим. Осторожно вырезает мастер цепной пилой сердцевину, а затем долго выбирает древесину долотом, резцами, доводя кадло до требуемой толщины.
– Здесь главный инструмент – руки, – говорит Йошиюки Асано. – Только прощупывая дерево пальцами, узнаёшь, добился ты нужной толщины или нет.
Когда кадло готово, Асано месяцами шлифует его песком снаружи, изнутри, покрывает несколькими слоями лака и наконец натягивает с двух сторон тщательно выделанную воловью кожу. На первых порах перепонки крепко прихватываются веревками и винтовыми зажимами. Мастер несколько раз в день смачивает кожу и перетягивает ее, а потом, когда добьется желаемого, он еще неделю-две будет пробовать звук и регулировать натяжение. И только после этого приколотит перепонки к кадлу огромными железными гвоздями с широкими шляпками.
Говорят, что истинный звук о-дайко как биение сердца. (Впрочем, так принято описывать звук вообще всех традиционных японских барабанов – их родовое название «тайко».) Специалисты утверждают, что барабанам о-дайко присуща «естественная сила и ураганная ярость». Игру на них наделяют эпитетами «взрывная», «громовая», «электризующая»…
Возрождение древнего искусства игры на тайко началось в 1970-е годы, когда группа из двадцати молодых музыкантов, собрав коллекцию барабанов, начала учиться старинным приемам барабанного боя. Потребовались и спортивные тренировки: играть на о-дайко совсем не легко. Тут нужны сила и изрядная выносливость.
Впоследствии группа барабанщиков – они назвали себя «Кодо» («Биение сердца») – стала известна далеко за пределами Японии. Музыканты живут и тренируются на острове Садо, расположенном в Японском море. В былые времена этот остров считался очень удаленным (в наше время – три часа на пароме от города Ниигата), холодным краем и служил местом ссылки. Кто читал классический японский роман («гунки») XIII века «Сказание одоме Тайра», вспомнит, что именно сюда сослали одного из заговорщиков – преподобного Рэндзё.
В последнее время остров Садо привлекает все больше и больше музыкантов, певцов, танцоров, самодеятельных исполнителей прежде всего потому, что здесь самые прославленные в Японии театры кабуки и но, каждый год на острове устраиваются многочисленные народные празднества.
И еще есть причина, по которой «Кодо» любят свой остров: считается, что здесь – на пустынных берегах Японского моря – можно добиться особой мощи звука, вкладывая в удары всю силу. Ведь звук о-дайко должен одолевать шум прибоя и вой ветра.
Тренировки прерываются, когда наступает время очередного праздника.
Влажный, безветренный майский полдень… Крестьяне и рыбаки – ловцы камбалы и альбакора, длинноперого тунца, – собираются на площади прибрежного города, чтобы возвестить приход весны, а главное – по традиции испросить у богов добрых дождей и защиты от болезней.
Вот как описывал немецкий журналист Там Стюарт игру барабанщиков «Кодо»:
«Семь человек поднимают огромный о-дайко, вносят его на помост, сколоченный под открытым небом, и укрепляют на массивной опоре. По японской легенде, боги и богини пребывают внутри о-дайко, и барабанщики должны «сразиться с барабанами», чтобы те вышли наружу.
Двое мужчин выскакивают на помост и занимают места по обе стороны о-дайко. Они начинают бить в барабан. Вскоре звук заполняет окружающее пространство, мощь его все-сокрушительна. Барабанный бой проникает в голову, распирает грудь, сдавливает диафрагму, теснит желудок, вибрирует в позвоночнике.
Барабанщики ускоряют темп. Они обливаются потом, их лица искажены от напряжения… Внезапно наступает тишина. Боги и богини вышли из о-дайко…»
Наутро у группы «Кодо» обычный день: подъем до восхода солнца, бег на двадцать – тридцать километров, легкий завтрак – и «сражение с барабанами».
И на берегу моря, и под крышей дома, которая ходит ходуном, словно при землетрясении, раздаются голоса тайко – гулкие, звонкие, глухие, грозные, вкрадчивые.
Как рождение и смерть, как праздник и горе, как труд от зари до зари, как сама жизнь.
Биение крови в жилах…
Удары далекого грома, что тревожат склоны Кимпоку – горы, вздымающейся над островом Садо…
Васи – белая и бесшумная
Началом моих разысканий послужила попавшаяся на глаза заметка в очень старой подшивке «Вокруг света» – за 1868 год. Она называлась «Выделка бумаги в Японии». Текст придется привести почти целиком.
«Для выделки бумаги в Японии употребляют бумажный дафны (мину мата), небольшое дерево, которое не растет в Японии дико, но разводится. Другой полукустарник, называемый гампи, также служит для выделки бумаги. Он растет дико, но его разводят подобным же образом, как мату. Гампи доставляет более тонкую бумагу, нежели мицу, а последний лучший сорт, нежели камикасока, третье бумажное растение, употребляемое преимущественно для выделки сортов, от которых требуется крепость.
При выделке бумаги из прутьев делают пучки, которые уравнивают вверху и внизу и обвивают соломой. Прежде нежели прутья высохнут, их подвергают действию горячих водяных паров… снимают с них всю кору. Ее сильно высушивают на солнце… Для приготовления бумаги кору кладут в воду и стирают с нее кожицу. Затем ее вымачивают в течение нескольких часов в текучей воде и, наконец, разбивают на куски, которые растирают в ступке. Полученная мука составляет основную массу бумаги. К ней прибавляют клей, отделяющийся из мешка, в котором увязаны корни просвирняка, амарила или гидрангии. Весьма тонкие полуветки бамбука, тесно сложенные, наподобие циновки, составляют сито и форму для бумаги. Движением взад и вперед все волокна располагают по одному направлению, вследствие чего бумага приобретает весьма значительную поперечную плотность. Обработанная таким образом бумажная масса кладется на гладкую пластинку и высушивается».
Даже непосвященному ясно, что бумага, полученная таким способом, весьма прочна: крепость придают древесные волокна, ориентированные в одном направлении. Но зачем так уж нацеливаться на прочность? Разве не в том практичная прелесть бумаги, что лист можно сложить, если не надобно написанное – смять, в случае необходимости – снова расправить и, наконец, при полной потере интереса – разорвать и выбросить вон?
Какое-то время эти вопросы оставались без ответа, пока я не натолкнулся на текст, осветивший применение бумаги совсем с неожиданной стороны. В эссе «Похвала тени» замечательного японского прозаика Дзюнъитиро Танидзаки есть такое место:
«Особенно заслуживает быть отмеченным «кабинетное» окно – сёин, с его бумажными рамами, пропускающими слабый белесый свет… Окно это служит не столько источником света, сколько фильтром, процеживающим сквозь бумагу боковые лучи внешнего света, заглядывающие в комнату, и в нужной мере ослабляющим их. Какой холодный и молчаливый оттенок имеет этот свет, отражающийся на внутренней стороне бумажных рам!»
До чего же необычно! Бумага в роли стены и светового фильтра – одновременно. С тех пор я старался не пропускать упоминаний о японской бумаге, и это увлечение заставило пристально взглянуть на бумагу, которой мы пользуемся в повседневной жизни.
