Текст книги "В поисках Великого хана"

Автор книги: Висенте Ибаньес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц)

– Когда же вы поженитесь? Вот уже почти три года, к ты живешь в смертном грехе! Мне стыдно, что моя племянница – наложница человека, который неизвестно откуда взялся.

Охваченная внезапной враждебностью, Беатриса начинала расспрашивать любовника о нужных для бракосочетания бумагах, о которых она и не вспоминала несколько часов тому назад. Когда же они наконец придут? И откуда он, действительно, родом?

И в порыве злости она уже начинала сомневаться и в возможности путешествия в Индию, и в богатствах Великого Хана, и даже в самом существовании такого монарха. Все это выдумки, обман, тайна… как вся его жизнь. В конце концов они мирились, растроганные младенческой прелестью Эрнандо, начинавшего уже лепетать, и воспоминанием об их первом сближении, когда он рисовал замки, слонов и верблюдов далеких сказочных стран или учил ее, как изобразить цветок, чтобы украсить подпись. Но после каждого примирения у обоих оставалось такое чувство, будто они спустились еще на одну ступеньку лестницы‑стремянки, концы которой расходились все шире и шире. Раньше они стояли вместе, тесно обнявшись, на ее верхушке; теперь же, после каждой перепалки, они оказывались все ниже и все дальше друг от друга.

Вскоре Колон, не решавшийся раньше ехать в Португалию из страха перед ее королем, охотно отправился туда, воспользовавшись обещанной безопасностью, о которой говорилось в королевском письме. Беатрисе его отъезд был непонятен. Она решила, что это предлог для того, чтобы бежать, бросив ее с сыном. Но спустя несколько недель, когда она уже больше не ждала его, он вернулся в их кордовский домик.

Тогда молодая женщина заподозрила, что его поездка в Лиссабон вызвана смертью жены. Она всегда чувствовала, что Фелипа Муньиш, расставшись с мужем, все еще живет в Португалии и воспитывает Диэго, единственного сына от этого недолгого брака. Вскоре после возвращения Колон сознался ей, что привез с собой Диэго и оставил его в Севилье у своих друзей. Впоследствии, если их высочества наконец окажут ему должное внимание, он перевезет сына в Кордову.

Поездка в Лиссабон еще более расстроила и обозлила его. При португальском дворе его отказались выслушать из‑за неслыханных требований, которые он предъявил. К тому же, его мучила зависть при виде почестей, оказанных Бартоломе Диашу, который обогнул мыс Доброй Надежды.

Он принялся посылать письма в королевский лагерь Санта Фе, где находилась королевская чета, занятая осадой Гранады, и наконец добился того, что находившиеся там друзья прислали ему приглашение и записку в казначейство для его денежных расходов.

Последняя столица испанских мавров вот‑вот должна была пасть. Ее король Боабдил, который много лет тому назад, сражаясь против своего отца и дяди, побывал в плену у королей‑католиков, поддерживал тайные сношения со своими прежними притеснителями. Сам он давным‑давно охотно бы кончил эту войну и подчинился христианским правителям, но он опасался религиозного фанатизма и национального энтузиазма своего народа, более многочисленного, чем когда‑либо. Все мусульмане, бежавшие из городов, которые дон Фернандо завоевывал один за другим, нашли убежище в Гранаде. Никогда еще в этом городе не было такого огромного количества жителей. Много там было также и дервишей[68] и других исступленных приверженцев своей религии, возбуждавших фанатизм гранадского населения, голодавшего все сильнее из‑за трудностей осадного положения.

Цветущие поля Гранады уже в течение нескольких лет опустошались неприятелем, а теперь непомерно возросшее население города уничтожило все оставшиеся припасы. Все города христианской Испании посылали свои войска на эту войну, в этот своего рода последний крестовый поход. Королева Исабела расположилась со своим двором в Санта Фе, под Гранадой, чтобы показать, что осада этого города будет длиться до окончательной победы.

Из Центральной Европы также прибывали дворяне, чтобы сражаться под предводительством короля‑католика. Теперь, когда мусульмане уже в течение тридцати шести лет владели Константинополем, нужно было навсегда изгнать их хотя бы из этого, противоположного конца Европы. Даже из Англии являлись благородные рыцари, и пышный испанский двор дивился богатству их вооружения и видневшейся из‑под лат одежде с вышитыми на ней гербами, украшавшими также и чепраки их боевых коней. Египетский султан отправил послов с грозными предостережениями королям‑католикам, возложив эту миссию hi нескольких монахов, живших в святых местах. Если испанцы не снимут осаду Гранады и не оставят в покое ее жителей, он отомстит им тем, что перережет всех христиан, живущих в Палестине. Но дон Фернандо и донья Исабела с пренебрежением отнеслись к этим угрозам и ограничились тем, что взяли под свою защиту монахов, привезших это устрашающее послание.

Забытый всеми Колон, который томился в лагере под Гранадой, затерянный в толпе военных, разговорился с этими пришельцами с Востока. Бедственная жизнь, которую они там вели, разожгла его веру и явилась еще одним доказательством своевременности его плана и срочной необходимости осуществить его. На то золото, которое он, несомненно, привезет после первого же посещения Великого Хана, можно будет снарядить более многочисленные войска, чем те, которые осаждали Гранаду и состояли из двадцати тысяч всадников и пятидесяти тысяч пехотинцев, – небывалое скопление военного люда, содержание которого представляло для истощенной страны большую трудность, преодолеваемую королем только благодаря помощи испанских евреев‑купцов. При помощи золота Катая и Сипанго безумный мечтатель думал собрать войско в сто тысяч человек или еще больше и навеки изгнать неверных из Иерусалима и соседних с ним святых мест. Но никто не хотел его слушать, даже самые близкие друзья.

Нелепо было даже вспоминать о его плане в эти решающие дни. Страна шла на величайшие жертвы. До самых отдаленных поселков Испании доходили воззвания к обитателям – помочь в войне против неверных своими приношениями; «каждые двадцать дней люди платили налоги», – говорит один историк того времени о непрерывных обложениях. И, несмотря на это, наступали минуты, когда денег недоставало и королевская чета не знала, где их раздобыть.

Дон Фернандо через одного из своих приближенных, который дерзко пробрался в Гранаду, переодевшись в платье мусульманина, поддерживал отношения с Боабдилом и его советниками. Они были согласны сдать город, но не знали, как это привести в исполнение, боясь религиозного исступления собственных подданных.

Наконец однажды ночью христианские войска с помощью Боабдила тайно проникли в Альгамбру, и на рассвете население Гранады увидело на башнях прославленной крепости флаги королей‑католиков, знамя с изображением Христа и серебряный крест кардинала Мендосы.

Король и королева расположились в Альгамбре, не спускаясь в город даже после подписания официального акта о его сдаче и о низложении Боабдила.

Было бы неразумно подвергаться опасности стычек на перекрестках в огромной, переполненной людьми Гранаде, кишевшей, как муравейник. Следовало предоставить времени постепенное умиротворение этого неприятельского города, который теперь благодаря победе стал частью королевских владений.

Через несколько дней королевский двор решил вернуться в дома Санта Фе и в роскошные палатки своего лагеря. Победители вели совсем иной образ жизни, чем мусульманские монархи, построившие этот дворец. Христианам было не по себе в залах из резного алебастра с золотыми надписями во славу Аллаха. Их тяготили неудобства, связанные с чуждыми им обычаями. Когда они сидели на троне или в креслах, перенесенных в Альгамбру, окна оказывались не на уровне их глаз, а гораздо ниже. Арабские архитекторы расположили их так в расчете на мусульманских правителей, сидевших на подушках на полу, в то время как придворные стояли перед ними на коленях.

Колон, ожидавший до сих пор в состоянии терпеливо беспокойства, опять погрузился в суетливую деятельность, как в первые дни своего пребывания в Кордове. Настало время, когда король и королева должны были наконец выполнить свое обещание.

Сантанхель, Кабреро и другие приближенные арагонского короля добились того, чтобы последний отвлекся на мгновение от забот, связанных с его последней победой, и присутствовал при разговоре мореплавателя с королевой Исабелой. Пора было выслушать этого просителя, который вот уже семь лет предлагает отправиться на поиски азиатских богатств западным путем. Каких же наград он просит за свои труды?

Король дон Фернандо, привыкший как солдат и как дипломат скрывать свои чувства, не смог скрыть изумления, услышав требование этого незнакомца. Бывший «человек в рваном плаще» добивался звания адмирала океана, звания, созданного только для него, и тех же прав, которые до сих пор предоставлялись адмиралам Кастилии. Это значило занять одним прыжком второе по значению место в Испании, вознестись почти над всей военной знатью. Мало того – он еще хотел быть вице‑королем и бессменным губернатором всех земель, которые он откроет при своем продвижении на запад, если там не будет правителя или если он их завоюет, причем эта власть будет переходить к его потомкам до самых отдаленных поколений. Помимо всех этих почестей, ему должны были достаться третья, пятая и восьмая часть всех богатств, приобретенных им самим или подчиненными ему испанцами, путем обмена или торговли в открытых им странах.

Дон Фернандо счел бесполезным выслушивать дальше эти требования, которые он находил нелепыми и даже наглыми. Ведь этот человек, не способный вложить ни одного мараведи в свое предприятие, сделался бы таким образом настоящим королем открытых им стран и получал бы вместе со своей семьей пятьдесят три процента дохода со всего, что будут давать эти земли. Арагонский король, подсчитавший все это в уме, был убежден в безумии Кокона еще больше, чем те кордовские сеньоры, которых он так ошеломил, впервые предложив им свой план.

Донья Исабела, несмотря на доброе расположение, с которым она всегда относилась к этому одержимому, выслушивая со снисходительной улыбкой его благочестивые намерения обратить всю Азию в христианство и отправиться на завоевание святых мест, отпустила его молча и холодно, так же как и ее супруг. Аудиенция окончилась так же, как много лет назад в Португалии. С этим человеком говорить было бесполезно.

Со своей стороны, Колон почувствовал с той стремительностью перемен настроений, которая свойственна людям с большим воображением, ненависть ко всей этой стране, на которую он только что возлагал столько надежд. Ему припомнились даже причины всех ссор и неприятностей, происходивших в его семейной жизни в Кордове. Не хотелось думать ни о Беатрисе, ни о маленьком Эрнандо. Он встретится с ними когда‑нибудь, если случай позволит ему вернуться в Испанию.

Колон постарался миновать Кордову во время этого путешествия, которое было, в сущности, бегством. Он подумал было о Франции, единственной стране, короля которой он еще не беспокоил. Он поедет к нему в сомнительной надежде, что тот примет его условия, возмутившие до такой степени монархов Португалии и Испании.

Перед отъездом во Францию он побывал в Севилье, чтобы взять оттуда своего сына Диэго и перевезти его в Уэльву, к сестре своей жены, которая поселилась в этом городе, выйди замуж за некоего Мульярте, португальца знатного происхождения. Он проделал этот путь пешком, без денег, в старой, рваной одежде.

Никогда Колон не рассказывал, почему, вместо того бы прямо направиться в Уэльву, он свернул на Могер, держась левого берега реки Тинто, пошел в город Палос и наконец в монастырь Рабида, расположенный в пустынной местности, возле моря, у слияния рек Тинто и Одиэля. Может быть, он сделал это, привлеченный возможностью получить бесплатный приют в монастыре.

В те времена монастыри еще не подверглись суровой реформе, которую позже, находясь у власти, провел кардинал Сиснерос.[69] Монастырская дисциплина была слабой. Короли и их придворные привыкли жить в том или ином монастыре, если в этом городе у них не было собственного дворца. Прочие люди, желавшие провести лето за городом, также селились в монастырях, расположенных обычно и живописной местности.

Монастыри тогда напоминали гостиницы нашего времени. По традиции там во дворе подавали нищим как милостыню деревенскую похлебку и бесплатно кормили в монастырских столовых мало‑мальски грамотных странников, бродячих художников, музыкантов, бедных студентов, которые ходили по стране и изучали ее; монахи слушали их рассказы с интересом, свойственным людям малоподвижным и любопытным, прикованным постоянно к одному месту. Сообщения Колона заинтересовали отца Хуана Переса, настоятеля монастыря. Из всех монашеских орденов Колон всегда предпочитал францисканский – еще в Кордове и Севилье ему покровительствовал один францисканец, отец Марчена, большой любитель астрологии.

Лекарь из Палоса Гарси Эрнандес, молодой врач, также склонный к изучению светил и морских наук, был приглашен монахами для беседы с иностранцем. Предполагаемое путешествие в Индию западным путем пленило этих людей, живших возле океана в постоянном общении с моряками. Днем они вели беседу с чужеземцем, прогуливаясь по небольшой крытой галерее, желтой от солнца, исполосованной черными тенями сводчатых арок. С наступлением вечера эти разговоры продолжались в так называемом зале настоятеля. Доверчивость и восхищение слушателей, казалось, снова воскресили былую веру отчаявшегося странника.

Отец Хуан Перес был в течение нескольких месяцев исповедником королевы доньи Исабелы, когда она жила в Севилье, и он пожелал вмешаться в это дело, узнав, что этот замечательный путешественник покидает Испанию и собирается предложить свои планы другим монархам, возмущенный испанским двором, который насмеялся над ним и «отнял свое слово».

Отец настоятель упросил его остаться с сыном в монастыре, пока он напишет королеве. Себастьян Родригес, лоцман из местечка Лепе, направлявшийся в королевский лагерь Санта Фе, взялся доставить письмо монаха к королеве, а через две недели пришел ответ. Донья Исабела, тронутая доводами монаха, которого она так уважала, просила его приехать к ней, чтобы подробнее поговорить об этом деле.

Несколько часов спустя, в полночь, отец Перес выехал из монастыря Рабида верхом на муле, которого предоставил ему состоятельный землевладелец из Палоса, Санчес Кавесудо, человек невежественный и восторженный, очень любивший слушать рассуждения Колона.

Присутствие монаха при дворе вскоре дало себя знать. Один из жителей Палоса, по имени Диэго Приэто, неоднократно занимавший должность алькальда города, доставил Колону короткое письмо от королевы, повелевавшей ему немедленно явиться ко двору. К посланию были приложены две тысячи мараведи в золотых флоринах, «дабы он прилично оделся и купил себе какое‑нибудь животное», вместо того чтобы идти пешком.

Снова вернулся Колон в Гранаду и возобновил переговоры с королевской четой; но теперь рядом с ним был монах, настоятель монастыря Рабида, скромный, сладкоречивый, но такой же неутомимый и настойчивый, как он сам.

Он мог рассчитывать также на других, не менее влиятельных помощников, которые и решили в конце концов вопрос о его путешествии; это были обращенные евреи, состоявшие при арагонском дворе, – Луис де Сантанхель, Рафаэль Санчес и другие ближайшие советники дона Фернандо, которые ни разу не отступились от Колона, словно признавая его своим.

Король по‑прежнему считал безумием чрезмерные притязания Колона. Ни один двор в Европе не мог бы на них согласиться. Это привело бы – в том случае, если бы эти требования были приняты – к созданию по ту сторону океана монархии, превосходящей по величине все европейские, на троне которой сидел бы проходимец, не имеющий ни одного мараведи за душой.

Разве государственный деятель может допустить такую нелепость? Подобный вздор способны защищать только женщины, монахи и другие люди, склонные к чувствительности и мало разбирающиеся в делах государства. Но придворные евреи тоже разделяли это заблуждение, хоть и были людьми деловыми. Их не занимали личные требования Колона, они видели только то, что его путешествие выгодно для торговли. Всех их ослепляла надежда получить горы золота. Сеньор Кристобаль ни о чем другом и не говорил. Его алчность не уступала алчности евреев‑ростовщиков или ломбардцев былых времен, державших в руках всю европейскую торговлю.

Сантанхель не раз улыбался поэтическому восторгу, с которым этот человек говорил о золоте, впадая в чудовищное богохульство, несмотря на пылкость своей веры.

«Золото, – основа мира, – заявил однажды Колон, беседуя с королевой Исабелой, – золото господствует над всем, и могущество его так велико, что оно может извлечь душу из чистилища и привести ее в рай».

Немало людей за последние годы были брошены новой инквизицией в тюрьму за гораздо меньшие прегрешения.

Сантанхель не пренебрегал золотом, но верил больше в пряности. Другие видели уже, как флотилии каравелл возвращаются из владений Великого Хана и выгружают в Испании горы золотых слитков. Он же представлял себе, как страна превратится в европейский склад корицы, перца, гвоздики, имбиря, мускатного ореха – предметов, не имеющих особого значения для нас теперь вследствие их изобилия, но служивших в те времена символом роскошного стола; им приписывали таинственные целебные свойства, и так как они были редкостью, их ценили не меньше, чем золото.

Дон Фернандо, по совету своего поверенного Сантанхеля, согласился наконец удовлетворить притязания упорного фантазера, хотя и продолжал считать их безумными. Время покажет, что чем большими будут его успехи, тем менее осуществимыми окажутся его требования. (Надо только представить себе, с точки зрения современного человека, знающего о существовании Америки, эту несуразную картину: королевская династия Колона правит огромным пространством, вмещающим теперь более двадцати различных национальностей, от середины Соединенных Штатов до Огненной Земли, и получает половину всех доходов с этих земель!) Дон Фернандо предвидел будущее гораздо яснее, чем все его приближенные.

Все же его секретарю удалось, доказав бессмысленность требований Колона, убедить короля принять их. Чем сможет он завладеть, если прибудет в страны Великого Хана с тремя кораблями и сотней человек? «Царь царей» собирал под свои знамена во время иных войн более миллиона бойцов, лучников‑пехотинцев и всадников татар.

Ведь один только из многочисленных властителей Индии, подданный, быть может, Великого Хана, насчитывал, по словам доктора Акосты и других ученых людей, шестьсот тысяч пеших воинов, тридцать тысяч конных и восемь тысяч слонов.

Сеньор Кристобаль ограничится тем, что завяжет торговые отношения с самым могущественным из всех этих правителей, а в лучшем случае станет губернатором каких‑нибудь азиатских островков, которые настолько ничтожны, что до сих пор никому не принадлежат.

Эти логические доводы подействовали на короля, но когда зашла речь о непосредственном снаряжении экспедиции, между сочинителем проекта и королевской четой снова произошло столкновение.

О почестях уже не спорили. Дон Фернандо согласился на то, чтобы будущий открыватель новых земель был адмиралом, вице‑королем и кем только ему заблагорассудится. Но теперь он просил денег – того, что более всего тревожило эту королевскую чету, казна которой не только опустела, но была, к тому же, обременена огромными долгами после победы, не принесшей еще никаких доходов.

И снова сеньор Кристобаль, неспособный в своем непреклонном упрямстве пи на какие уступки или соглашения, когда дело касалось его доходов, покинул двор, считая вопрос решенным окончательно; но до того как сесть на своего мула, купленного в Рабиде на деньги королевы, он не преминул пойти попрощаться с Луисом де Сантанхелем и сообщить ему о своем провале.

Ему было известно, с каким интересом богатый обращенный относился к будущей монополии на азиатские пряности. Именно благодаря этим товарам Венеция возвеличилась на несколько веков, превратившись из нищего поселка на адриатическом побережье в первую морскую державу Европы.

Секретарь арагонского короля не решился еще раз беспокоить своего государя. Он уже истощил его терпение во время предыдущих бесед, когда уговаривал его предоставить Колону требуемые им почести и звания. Он счел более надежным поспешить к королеве, которая всегда приветливо принимала его и советовалась с ним относительно драгоценностей и нарядных тканей, потому что старый купец был очень сведущ в тогдашнем искусстве одеваться.

Одна из ветвей семейства Сантанхель после обращения в христианство переселилась из Сарагоссы в Калатайуд, а затем окончательно осела в Валенсии, привлеченная, как многие арагонцы, очарованием моря и плодородными равнинами средиземноморского побережья. Не раз дон Фернандо в трудные для него минуты появлялся в доме у Сантанхелей в Калатайуде с просьбой о займе. Это была семья, которая путем торговли пришла к утонченной роскоши и искусству, подобно семье Медичи и другим купеческим династиям итальянских республик.

Луис де Сантанхель, валенсианский дворянин и секретарь короля, гордился тем, что один из его предков был послом на Востоке. Все члены его семьи владели несколькими языками. Он был тесно связан с главными европейскими банками, которые поддерживали его, когда этого требовали его дела. Донья Исабела, несмотря на свою набожность, была с ним любезна, ценя его образованность и учтивость. Он был для нее самым приятным из всех евреев, распоряжавшихся государственным имуществом арагонского королевства.

Первым, что сделала донья Исабела следуя указаниям Сантанхеля, было распоряжение об отправке вслед за Колоном королевского гонца, который, помчавшись галопом, настиг его в двух лигах от Гранады, в местечке, называемом Пуэнте де лос Пинос.

Приглашение королевы отнюдь не удивило Колона. Он был уверен в том, что Сантанхель добьется его возвращения.

Тем временем королева беседовала с Сантанхелем о том, как раздобыть денег для этого путешествия. Арагонский финансист знал лучше, чем кто бы то ни было, в каком бедственном положении находятся и казна, и сама донья Исабела. Ей неоднократно приходилось закладывать личные драгоценности, с условием что заимодавцы вернут их на несколько часов, когда ей нужно будет блеснуть ими на каком‑нибудь празднестве. Но сейчас к этому средству прибегнуть было невозможно: все драгоценности были давно заложены, и сам Сантанхель послужил в этом деле посредником между нею и валенсианскими ростовщиками. Последние предоставили ей крупные суммы для продолжения войны с маврами и хранили ее украшения в сокровищнице валенсианского собора. Где же достать деньги, необходимые для путешествия за богатствами Великого Хана?

Новый христианин, не менее заинтересованный в этом, чем королева, мысленно перебрав в памяти все свои личные сделки, успокоил ее великодушным поступком истого дворянина: он сам даст ей взаймы и немедленно выложит миллион мараведи, полученный им от монополии на некоторые налоги в Валенсии. Но так как в этом деле у него есть компаньоны, он не в состоянии предоставить этот заем безвозмездно.

К тому же, этому выходцу из еврейского народа, изысканно и пышно обставившему свою частную жизнь, казалось безнравственным давать деньги без процентов. Надо уважать незыблемые законы коммерции. Между порядочными людьми дела должны всегда оставаться делами.

В те времена не было никакого установленного законом процента, и ростовщики тайно брали неслыханную мзду.

А Сантанхель заявил, что, желая поддержать столь великое предприятие и в то же время послужить своим повелителям, он возьмет с них всего только полтора процента.

Глава VI

В которой адмирал моря Оксана бежит от любви и встречает насмешкой еретическое и нелепое предположение о возможности открыть новый мир, еще не достигнув берегов Азии.

Утро уже давно наступило, когда к бедному домику Беатрисы подошел мальчуган, посланный к ней Буэносвиносом, хозяином постоялого двора. Ее возлюбленный, отец маленького Эрнандико, прибыл туда прошлой ночью с двумя юношами, прислуживающими ему.

По словам посланного, он явился как важная особа, что только подтверждало слухи, дошедшие до нее уже несколько недель назад, о великих почестях и деньгах, предоставленных королевской четой Колону. Печальным было то обстоятельство, что, приехав еще накануне, в час вечерней молитвы, он только на следующее утро собрался сослать за нею.

Прежде всего она позаботилась о том, чтобы умыть и принарядить сына, который сидел на полу, играя со своей кошкой и соседским щенком. Не обращая внимания на его рев по поводу внезапного мытья, она терла ему лицо и в особенности под носом, чтобы не осталось следов налипшей грязи, и безжалостно втискивала его хрупкие ручонки и рукава шелковой курточки, которую перешила несколько дней тому назад из старого платья, подаренного одной городской сеньорой.

Затем она стала приводить в порядок себя: надела воскресную юбку, вздувшуюся на подложенных бедрах, как требовала тогдашняя мода, прикрыла кофточкой руки и грудь, порозовевшие от мытья, подвела глаза и губы красками, которые она, уступая женской прихоти, покупала для особо важных случаев в мавританских лавчонках, накинула на свои светлые волосы голубую мантилью с серебряным шитьем и, таща малыша за руку, так что он почти не доставал ногами до земли, выбежала из дома, захлопнув за собой дверь.

Она была взволнована неожиданным возвращением любовника. Уже давно она не получала от него никаких известий.

Одни – чтобы просто досадить ей, другие – чтобы попытаться занять место отсутствующего, рассказывали ей о бегстве Колона, осмеянного королем и королевой и, несомненно, направившегося во Францию. Беатриса уже примирилась с тем, что никогда больше его не увидит. Потом люди снова заговорили о нем, уверяя, что его опять видели в Санта Фе, возле Гранады, и вдруг теперь ей сообщили, что он прибыл в гостиницу, где они когда‑то познакомились, во всем великолепии богатого сеньора, побывавшего при дворе.

Беатриса беспокоилась, думая о том, как он встретит ее. Несколько мгновений она сомневалась в самой себе, опасаясь, что мореплаватель после такой стремительной перемены в его судьбе найдет ее постаревшей, неотесанной, непривлекательной. Затем она улыбнулась глазами и уголками губ и продолжала свой путь на постоялый двор. Ведь слова и взгляды мужчин ежедневно доказывали ей, что время ее заката еще не наступило. Красота ее заключалась главным образом в том, что ей не исполнилось еще и двадцати четырех лет, и ее пышно расцветшая молодость, приобретя особую прелесть благодаря материнству, придавала ей очарование, вкус и цвет прекрасного летнего плода.

Буэносвинос вышел ей навстречу к воротам дома, и с первых же его слов она поняла, что с тех пор, как они виделись в последний раз, его уважение к Колону сильно возросло. Она сразу увидела на нем отблеск той важности, которую приобрел благодаря их высочествам сеньор, занимающий лучшее помещение гостиницы.

Буэносвинос был благодарен прежнему «человеку в рваном плаще» за то, что он не забыл его постоялый двор и доставил себе тщеславное удовольствие поселиться в большом зале нижнего этажа, которым он в дни своей нищеты любовался, как недоступным ему помещением, где могли останавливаться только иностранные каноники, важные купцы и прочие не менее состоятельные лица, проезжавшие через Кордову.

Король и королева снабдили его грамотой, где говорилось, что алькальды должны предоставить ему бесплатное жилье в каждом городе и снабжать его продуктами по обычным ценам; но он предпочел поселиться за плату со своими двумя слугами в той самой гостинице, где жил в дни бедности. Буэносвинос называл его дон Кристобаль и счел нужным дать понять Беатрисе, что теперь никто не должен называть его иначе, даже те, кто связан с ним самыми близкими отношениями. Их высочества повелели ему именовать себя доном, и всем следует этому повиноваться.

Они даровали ему еще многое другое и, между прочим, – верховную власть в тех отдаленных странах, откуда он собирается вывезти груженные золотом корабли. Впрочем, на этом Буэносвинос особенно не останавливался. Он уже не решался насмешливо говорить об этом путешествии к землям Великого Хана, которое еще несколько лет тому назад служило ему поводом для веселых шуток. Он опасался, как бы могущественный мореплаватель не припомнил ему его шутливых обещаний отправиться вместе с ним и не заставил его выполнить их, пользуясь королевскими бумагами, где предписано повиноваться дону Кристобалю.

Наверху, в большом выбеленном известкой зале, с двумя причудливо вытканными коврами, распятием, висящим на стене, креслами кордовской кожи и кроватью с пологом из мавританской ткани, встретила Беатриса своего возлюбленного и в первое же мгновение почувствовала в нем какую‑то отчужденность.

Он казался другим: постаревшим, с совершенно седой головой, но словно выше ростом, может быть потому, что он держался очень прямо, а не сутулясь, как в те времена, когда он проводил целые часы за столом, читая или рисуя. Его движения стали важными, несколько повелительными, как будто отныне он уже всегда будет вправе ждать повиновения от окружающих.

Молодая женщина сразу заметила его новый наряд. На нем, как на придворном богаче, были башмаки из дорогой кордовской кожи, тончайшего сукна штаны и расшитый камзол. У пояса он носил шпагу, даже в комнате. Он был Королевским офицером. На груди его она увидела цепь – двойной ряд зерен амбры.

Он вечно твердил ей, что из пристрастия к духам ему хочется иметь это ценное украшение, и жаловался, что бедность лишает его этого удовольствия. Едва он успел получить при дворе кое‑какие деньги в счет суммы, которую Сантанхель собирался переправить для него в Севилью своему компаньону Пинело, он поспешил удовлетворить свою страсть к украшениям. Теперь во время плавания, когда его будет раздражать зловонное скопище людей на маленьком корабле, ему надо будет только наклонить голову, чтобы немедленно насладиться никогда не выдыхающимся запахом своего ожерелья.

После этого осмотра, длившегося всего несколько мгновений, Беатриса страстно обняла его и, не встретив губ, поцеловала в щеки. Он спокойно ответил на ее ласки, поборов в себе, после краткого колебания, пробудившиеся чувства.

Он, казалось, забыл о Беатрисе и занялся исключительно сыном, цеплявшимся за юбку матери. Он взял его на руки, любуясь им, словно за те месяцы, что он его не видел, мальчик значительно изменился.