Текст книги "В поисках Великого хана"
Автор книги: Висенте Ибаньес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)
Прибрежные скалы, влажные и блестящие, казались вылитыми из чистой меди покоящимися на воде существами с огромными ожерельями из раскрытых раковин и копнами зеленых волос. Иные из этих крошечных гровков были похожи на головы, увенчанные пышными плавучими диадемами из морских трав, в тени которых мелькали, как вспышки искры, стайки золотых, розовых, алых рыбок. При впадении реки в море колыхались стебли бамбука, наступавшего на прибрежный песок, чтобы окунуть свои корни в уже не речную и еще не морскую воду.
Молодым людям приходилось силой прокладывать себе путь сквозь живую стену цветущих лиан, приютивших в себе целый мир невидимых, но шумных существ.
У Фернандо был нож, одолженный ему одним из матросов флагманского корабля. Действуя этим ножом, он прорубал отверстие в очередной сплетенной растениями непроходимой преграде и, расширяя это отверстие сильными рывками обеих рук, втискивался в него, увлекая за собой свою спутницу. И всякий раз, как Фернандо пробивал подобную брешь, вокруг молодых людей возникало поспешное и шумное бегство испуганных насекомых, во время которого их панцири сверкали и переливались цветами драгоценных камней, зеленым, как изумруды, красным, словно рубины, или мягкими тонами бирюзы и сапфиров. Порхали огромные бабочки, похожие на летающие, цветы. Были тут и другие цветы – орхидеи редчайших видов; эти сохраняли полнейшую неподвижность и, тем не менее, вели жизнь хищников. Коварно раскрыв свои лепестки, чтобы заманить насекомых и сомкнуть их затем над своею добычей, они принимались переваривать и осваивать эту животную пищу, преобразуя ее в новые краски и ароматы.
Шумным, будоражившим лес полетом пугали молодых людей попугаи и лоро, перебиравшиеся на какое‑нибудь дерево чуть подальше, чтобы возобновить на нем свое немолчное лопотание почти человечьими голосами. Рядом с этими ярко расцвеченными обитателями тропических чащ здесь можно было видеть прыгавших с поразительной легкостью и стремительно перелетавших с места на место колибри, или птичек‑мух, этих поистине драгоценных изделий ювелира с тончайшим и многоцветным, как китайские шелка, оперением крылышек. По горизонтальным ветвям деревьев расхаживали на четырех лапках обезьяны‑малютки, принимавшие вертикальное положение лишь затем, чтобы низвергнуть вниз целый ливень сухих плодов. Сверчки и цикады стрекотали так, что обоим слугам могло показаться, будто они прогуливаются на полях своей родингл в самый разгар весны, хотя уже начинались зимние месяцы.
Эта юная и щедрая природа была, однако, бедна плодами. Сахара и кофе – этих двух растительных богатств тропиков – она в то время еще не знала. Сахарный тростник был привезен испанцами из Андалусии лишь несколько лет спустя, а кофе – значительно позже.
Не было еще здесь и лучшего питательного плода этой страны – банана. Испанский монах, отец Томас Верланга, будущий епископ материковой земли, или Панамы, в 1516 году, то есть по прошествии двадцати четырех лет после открытия Нового Света, привез эти растения с острова Гран‑Канария в Сан Доминго. Что касается бананов Канарских островов, то они были прямыми потомками бананов Альмерии, в свою очередь завезенных из Азии испанскими маврами.
В этом девственном лесу молодым людям встречались только плоды, называемые туземцами ньяме и мамей, да еще кокосовые орехи.
Последнее название было совсем недавнего и притом испанского происхождения. Случилось так, что три маленьких кружка на одной из оконечностей оболочки этих плодов обратили на себя внимание мореплавателей и показались им похожими на рот и глаза обезьяны. Это была обезьяна, корчившая гримасы или, если угодно, «кокетничавшая», согласно староиспанскому выражению. Эти гримасы ее не были страшными, как у «коко» и «огро»,[88] которыми пугают детей, но уморительными, такими, какие свойственны обезьяньему племени. Плод с воображаемой рожицей, корчившей «кокос» – гримасы, стал именоваться, в конце концов, кокосом, и это слово проникло почти во все языки, какие только существуют на свете.
Фернандо пытался отыскать в траве камни, рассчитывая сбить ими два‑три ореха с этих вытянувшихся в струнку пальм, кора которых казалась кожей животных и которые, прямые, как полет выпущенной в вертикальном направлении пули, тянулись к небу, чтобы на вольном воздухе, на ярком солнце, гораздо выше отбрасываемой другими деревьями губительной тени, распустить хохолок своих листьев, напоминавший венчик выбрасываемой фонтаном струи. Каждая пролетавшая над этими деревьями птица, крупная и горластая, е искривленным клювом, со злобным, как у людей, выражением глаз, красная около головы, в зеленом, желтом или синем плаще, осыпала землю множеством листьев. Пташки поменьше при этом шумном вторжении устремлялись в поспешное бегство. В других уголках леса царила полная тишина; у их пределов останавливались попугаи и лоро, жужжащие насекомые и крошечные немые птички, настойчиво привле‑: кавшие к себе взоры многоцветными шелками своего оперения.
В этих укромных местечках с нежней девственною растительностью все было зелено и все хранило молчание. Образуя непроницаемый для солнечных лучей свод, смыкались вершинами древовидные папоротники. Освещение тут было рассеянное и с зеленоватым оттенком, и молодые люди, лица и руки которых стали мертвенно бледными, как если бы они брели по дну океана, продвигаясь вперед, то и дело обменивались удивленными взглядами. Здесь никогда не просыхала земля, и они промочили ноги, что еще больше усугубляло иллюзию, будто они идут по какой‑то подводной стране.
Кое‑где почвенные воды стекали в ближайшие овраги и рытвины, образуя большие лужи или даже целые пруды, покрытые плотным слоем круглых и прочных, как щиты, листьев, среди которых распускались крупные цветы водяных лилий. Эти воды, казавшиеся объятыми вечным сном, по временам бурно вскипали, потревоженные незримыми существами. То были, несомненно, дремавшие на дне лесных водоемов кайманы и другие зверюги, как называл их адмирал в своем описании фауны вновь открытых земель.
Зашуршавшие листья и пригнувшаяся трава заставили молодых людей замедлить шаги, и они увидели, как неторопливо скользит по земле какой‑то толстый, точно вспухший, канат с желтыми, черными и зелеными бугорками. То был гигантский уж тропических чащ, вечно подстерегавший насекомых, птиц и пресмыкающихся малых размеров, но всегда уклонявшийся от встреч с человеком.
Фернандо во время одной из своих поездок на берег уже видел такого ужа. Он и юнга, убив палками на острове Самоэто большую змею, притащили ее туда, где был адмирал, приказавший снять и просолить ее кожу, чтобы, вернувшись в Испанию, среди других животных и растительных образцов, доставленных из вновь открытых земель, показать королевским высочествам и эту диковину.
Лусеро, несмотря на доверие, которое она питала к своему спутнику и товарищу, побоялась углубляться в лесные заросли. Все страшные сказки, какие она слышала в детстве об огро, таящихся в чащах и пожирающих мясо младенцев, о драконах и вампирах, ожили в ее памяти. И она сразу утратила интерес к насекомым с жесткими панцирями из зеленого золота, которых Фернандо собирал в свою шапку, к бабочкам с осыпанными цветною пыльцою крылышками, к плодам с металлически твердою оболочкой и сладкою, скрытою под нею мякотью.
– Уйдем отсюда! – взмолилась она, инстинктивно протягивая руку в том направлении, где за полчаса перед этим они видели блестящую полоску открытого моря.
Она испытывала потребность в солнце, в свежем воздухе, в открытых для взора просторах, как узник, замкнутый в тесном пространстве и томящийся среди четырех стен своего каменного мешка.
Пересекая по прямой линии лес, пробиваясь сквозь сетку лиан, обрушивая себе на головы частый ливень листьев, вызывая своим поведением визгливые протесты попугаев и обезьянок, внезапно проваливаясь по колено в незаметные глазу лужи, чтобы в страхе отпрянуть на‑, зад и, обнаружив здесь отвратительных гадов, с не меньшим ужасом спасаться от них, они достигли наконец рощи, за которой начинался уже морской берег.
Здесь был не такой спутанный и густой подлесок и более рослые и раскидистые деревья, ибо тут они более щедро освещались солнечными лучами.
Молодые люди сбросили с себя промокшие башмаки, чтобы пробежаться босиком по мелкому золотому и сухому песку. Так, резвясь и играя, они вскоре оказались у самого моря, радуясь нежной ласке, расточаемой им блестевшим, как зеркало, мокрым песком.
Они вышли из лесу на большом расстоянии от устья реки. Это был берег открытого моря. Вода близ пляжа была спокойной, неподвижной, на редкость чистой, как если бы ее чистоту поддерживали никому не ведомые ключи. И все же, зачерпнув ее в горсть и попробовав на вкус, Фернандо нашел, что она не менее соленая, чем в океане. Этот обширный участок моря, гладкий и блестящий, как зеркало, запирала цепь малозаметных рифов, большая часть которых была под водой. Легкая бахрома пены и черные, окруженные зелеными венками верхушки немногих выступавших из воды скал отмечали границу этой береговой отмели. За нею простиралось уже Антильское море, тропический океан, окрашенный в более густой синий цвет, чем поверхность воды возле пляжа, с легкой, отсвечивающей на солнце рябью, полный до краев неуемной жизненной силы.
Фернандо, глаза которого за время плавания приобрели остроту зрения заправского моряка, стараясь разглядеть в мельчайших подробностях происходившее на этой бескрайной и зыбкой равнине, заметил по ту сторону отмели какие‑то стремительно перемещавшиеся черные пятна, за которыми время от времени появлялись, высовываясь из воды, небольшие темные треугольники, похожие на плавники. То были акулы, вечные обитательницы океанских распутий, кишащие среди скопления островов, страшные и опасные попрошайки, не оставлявшие флотилии после ее отплытия с Гуанаани и следовавшие за ней по пятам в ожидании, не свалится ли с кораблей какой‑нибудь поживы и на их долю.
Заметил слуга и то, что эти вызывавшие тревогу соседи, достигнув внешнего края отмели, отскакивали назад, точно столкнувшись рылом с каким‑то неодолимым препятствием, и упускали добычу, за которой гнались. Рыбы помельче, проскальзывая между подводными рифами, искали убежища в водах отмели, отдыхали и размножались, словно тут был огромный садок, устроенный для их размножения.
Перескакивая с одной наполовину вросшей в прибрежный песок скалы на другую, Лусеро любовалась сплошной массой зеленоватого расплавленного стекла, прорезаемого время, от времени золотыми или цветными молниями – мгновенными вспышками рыбьих стаек.
Она видела коротких и толстобрюхих, почти совсем круглых рыб цвета бледного золота, загребавших воду раздвоенным кормилом своего хвоста. Другие рыбы были огненно‑золотые, цвета золотистого дерева, лимонно‑эолотые, зеленовато‑золотые с бахромой спинных плавников и пурпурными или белыми пятнами на боках. В некоторых местах просвечивавшая насквозь вода казалась не водой, а воздухом, и нужно было швырнуть в нее ка» н нем, чтобы по возникшим в месте его падения расходящимся кругам убедиться на время в ее зыбкой вещественности. Крупные раковины показывали свои убранные внутри перламутром чертоги и густую слизь, обитавшую в них и трепетавшую, словно студенистый язык. Крошечные рачки, напоминая своими движениями лесных насекомых, порхали вокруг раковин и кораллов. Чуть подальше в этом озере‑море, сжимая и разжимая свой колокол, казавшийся белым зонтиком с красной или лиловой каймой, плавали на небольшой глубине многочисленные медузы, передвигавшиеся с места на место благодаря сокращениям краев этого зонтика, с которого свешивалось вниз несколько вполне безобидных щупальцев, похожих на щупальцы осьминога.
Зрелище этого морского рая пробудило в сердцах молодых людей новые желания и порывы. Хотя, пробираясь по таинственному зеленому лесу, они и прижимались друг к другу, но рокочущая пустынность деревьев, голоса птиц и своды, вознесенные над их головами растениями, настолько ошеломили их, что они совсем не думали о себе и за все время обменялись лишь одним‑единственным поцелуем. Все их внимание было направлено только на явления внешнего мира. Восхищаясь окружающей природой, они в то же время вынуждены были следить за ней. Благоразумие побуждало их держаться неизменно настороже, быть готовыми встретить опасности, казалось на каждом шагу подстерегавшие их в этих таинственных и глухих лесных чащах, запрещало впадать в беспечность, бессильную перед лицом неожиданности.
Но здесь на самом берегу моря, чувствуя себя снова бодрыми и доверчивыми, они потянулись друг к другу. Усевшись на песок за камнем, служившим им и укрытием и, вместе с тем, как бы спинкой кресла, они принялись целоваться, предварительно осмотревшись кругом и не обнаружив ничего подозрительного.
И целуясь тут, по соседству с водой, они впервые осознали по‑настоящему, насколько они опустились и в какой грязи живут на протяжении уже многих недель.
Фернандо, смело плававший в Гвадалкивире, не раз прыгал за борт вместе с юнгами и корабельными слугами флагманского корабля, чтобы, развлекаясь купанием и море, разгонять скуку плавания в те дни и часы, когда «Санта Мария», остановленная внезапным безветрием, замирала посреди океана. Лусеро же не имела возможности освежать свое тело иначе, как обливаясь тайком, чтобы никто не мог заподозрить ее настоящий пол, в своей каморке на кормовой башне.
Здесь, однако, бодрящая свежесть утра и вечная молодость моря, цвета которого напоминали окраску огромных хвостов королевских павлинов – золото с одной сто‑: роны, синева индиго с другой, нежные тона лепестка розы, зеленые – изумруда, белые – жемчуга на остальной его отливающей перламутром поверхности, – все это заставило молодых людей устыдиться своего грязного матросского платья и ощутить настоятельную потребность поскорее сбросить с себя эту оболочку, навязанную цивилизацией.
Они ощутили, кроме того, потребность увидеть себя нагими, какими были люди в раю, какими были индейцы, увидеть себя нагими посреди невинной, щедрой и по‑детски чистой природы, такой, какая существовала в древнейшие времена, до первородного греха библейской легенды.
Стремительный и живой, Фернандо, став лицом к морю, в одно мгновение сбросил с себя одежду и, спрыгнув вниз головой с вершины скалы, очутился в воде. Через мгновение, фыркая, как молодой тритон, он вынырнул и, отжав рукой мокрые волосы, быстро поплыл саженками, бороздя грудью воду и оставляя на ее поверхности морщинистый след, тянувшийся у него за спиной.
– Сюда! Сюда! – звал он Лусеро. – Вода просто горячая! Настоящая мавританская баня!
Паж адмирала, боязливо озираясь по сторонам, стал нерешительно раздеваться. Эта еврейская девушка была тоньше и худощавее своего возлюбленного: она обладала гибкостью стана, встречающейся, пожалуй, лишь у представительниц ее расы, порождающей как женщин исключительной тучности, так и до того хрупких, что хрупкость их кажется несовместимой с требованиями жизни.
Но слабый и тщедушный мальчик, худоба которого подчеркивалась напяленной на него мужской одеждой, обнажаясь, становился совсем другим. На груди тоненького, как тростинка, пажа Лусеро обозначались рождающиеся выпуклости двух белых и упругих бутонов плоти, а когда он стащил с себя штаны и чулки, то оказалось, что у него стройные и длинные ноги и что линии его бедер и непосредственно примыкающих к ним округлостей – нежные и мягкие, несовместимые с мужским сложением и разоблачающие обман, поддерживаемый нарядом.
Трепеща поэтому при мысли о том, что ее могут застигнуть нагой, Лусеро, едва успев сбросить с себя белье, поторопилась последовать примеру Куэваса. Впрочем, она не спрыгнула в воду вниз головою, как он, но, выйдя из‑за утеса, служившего ей, пока она раздевалась, своего рода ширмой, и пробежав несколько шагов по песку, вошла в море и направилась прямо туда, где ее дожидался Фернандо.
Поплыв, она стала громкими криками выражать свой восторг, но уже через мгновение, обнаружив, что не достает ногами дна, закричала испуганно и озабоченно. Уцепившись за крепкие плечи Фернандо и обхватив его шею, словно собираясь поцеловать в губы, она предоставила юноше, обучавшему ее искусству без боязни держаться на воде, поддерживать ее тело.
Они провели около часа, плескаясь в этом озере, становившемся все спокойнее и прозрачнее. Солнце все поднималось, хотя оно и не дошло еще до зенита, и его косые лучи все ярче и ярче заливали недвижные воды своим золотистым сиянием. Теплая и ласковая вода позволила молодым людям продлить свое пребывание в этом крошечном внутреннем море, напоминавшем богатством скрытой в нем жизни и живительной теплотой море первых веков существования человека на земле.
Наконец они вышли на берег, и Лусеро, освоившись со своей наготой и не обнаруживая ни тени смущения, зашагала по пляжу с такой же непринужденностью, как индианки, которых она накануне видела.
– Хочу есть, ужасно хочу! – сказала она. О том же думал и Фернандо, и, направляемые инстинктом, они миновали прибрежный песок и, ступая по поросшей мхом почве, дошли до группы деревьев, теснившихся на опушке ближнего леса.
Тут они с юношескою жадностью набросились на какие‑то плоды цвета блеклого золота, названия которых они не знали. После этого, распластавшись ничком на чемле, они принялись, словно зверюшки, пить воду быстрого ручейка, вытекавшего, быть может, из какой‑нибудь лужи в глубине леса, но прозрачного и говорливого и терявшегося, не достигая моря, где‑то в песке.
И видя свои рты, носы и глаза в этой неиссякаемой, утолявшей их жажду струе, они оба заливались веселым, раскатистым смехом. Они ощущали, как в них просыпаются души далеких, доисторических предков. Их наивность и юность видели в этой жизни на лоне природы некое совершенное состояние человека. В лесу были плоды, чтобы насытить их голод, и вода, чтобы утолить жажду. И тропическое море, захоти они этого, одело бы их, облачив в теплую хрустальную тунику, украшенную раковинами‑жемчужницами и золотистыми рыбами, всегда беспокойными и норовящими поскорей скрыться с глаз. Чего еще могли они пожелать?
Утолив голод и жажду, они с презрением и досадой вспомнили о своем платье, этой принадлежности цивилизации; грубое, пропитанное выделениями человеческой плоти, оно ожидало их под скалой – ливрея нищеты и притворства, которую им волей‑неволей придется снова на себя надеть.
Они направились к огромному, редкому по размерам дереву, которое одиноко росло за пределами леса, подавляя вокруг себя все, что могло бы соперничать с ним, лишая своих соперников возможности наслаждаться солнечными лучами и вдыхать соленые испарения моря. Это дерево видело, несомненно, на протяжении многих веков появление солнца на океанской линии горизонта и ежедневные закаты его за пылающим огненным заревом лесом. Его крона была похожа на купол, расточавший щедроты природы из своих зеленых глубин – дождь плавно падающих сверху цветов, пение птиц и благоуханные волны упоительных ароматов. Его соки изливались через рубцы на коре – то была пахучая и прозрачная, как янтарь, смола. Его широко раскинувшиеся и далеко уходящие корни, казавшиеся черными узловатыми змеями, пропадали в конце концов в земле. Эти гигантские широко раскинувшиеся корни не давали жить ни одному новому деревцу, ни одному хоть сколько‑нибудь значительному растению, но наклонные треугольники почвы между отходящими от ствола перекрученными корнями покрывала свежая, низко стелющаяся трава, и эти площадки мам или к себе, как удобные ложа с ежедневно обновляемыми зелеными простынями.
Молодые люди, по‑прежнему совершенно нагие, с еще не высохшими после купания и блестящими на свету телами, собрались было присесть на одном из этих бархатных склонов у подножия дерева‑исполина, но Лусеро, побуждаемая тайным инстинктом, ощутила, оказавшись под этим деревом, какое‑то смутное беспокойство.
– Не садись, – сказала она своему спутнику. – Идем, идем дальше.
Но с огромного древесного купола стали нисходить волны благоуханий, и притом настолько могущественных, что они расслабили ее волю, и она в конце концов уселась рядом с Фернандо, которого тоже, казалось, одолели сладостная истома и лень.
– К чему идти дальше? Где найдем мы лучшее дерево?
Они не могли оторваться от тени его ветвей, этих огромных рук, предлагавших им свою защиту и покровительство. Сквозь зелень купола просачивались капельки света, расплескиваясь золотыми кружками на покрытой тенью земле.
Усыпляющая теплота полумрака мигом обволокла юную пару. Они целовались, и целовались, и целовались, упиваясь безграничной свободой открывшегося им нового мира. Теперь их поцелуи не были робкими и торопливыми, редкими и случайными, сорванными среди вечных страхов, как те поцелуи, которыми они обменивались на кишевших людьми постоялых дворах Испании или в кормовой башне флагманского корабля. Они были одни в бескрайном саду, отделенные от остального мира стенами, которых они не могли видеть, но которые, несомненно, существовали. Одною из этих непроходимых преград был океан, расстилавшийся перед ними, другою – лежавший у них за спиной древний, как мир, девственный лес.
Кто мог застигнуть их здесь?
Теперь им было мало впиваться друг другу в губы – такие поцелуи они знали уже давно. Теперь их уста жаждали расточать ласки телу, скрытому до этого часа пен кронами цивилизации. Предаваясь любви на ложе из трав с невинною безмятежностью красивых зверей, которые выполняют законы природы, не ведая ни укоров совести, ни стыда, двое стали одним.
Лусеро плакала: ей было больно; то была боль, сопровождающая утрату девственности, отдаленная предвестница страданий, причиняемых материнством и рождением новой жизни. Под влиянием окружающей атмосферы и близкого моря, этого вместилища неисчислимого множества вновь появившихся существований, овеваемые дыха‑: нием немолчного, вечно шелестящего леса, где, что ни минута, сколь бы ничтожен этот срок ни был, происходят тысячи тысяч зачатий, они отдавались неистовству страсти, без которой жизнь на земле пресеклась бы за много миллионов лет до наших дней.
Ствол дерева во много обхватов – настоящая башня – дышал, казалось, как человеческая грудь, исторгая сквозь поры в коре душистые и клейкие капельки. Сотню рук простирал этот гигант над влюбленною парой, укрывая ее от палящего зноя, ниспосылаемого полуденным солнцем. Из лесной чащи доносились, словно уже завечерело, мелодичные трели синсонте – соловья тропиков, обманутого зеленым сумраком под сводами папоротника. Чета птиц, должно быть голубей, ворковала где‑то в зеленой гриве этого дерева‑исполина. А внизу, между его корнями, похожими на опаленные огнем изгороди, покоились, крепко уснув, два побежденных усталостью нагих тела.
Они не слышали шороха, доносившегося оттуда, где лес, образуя выступ, подходил перешейком к огромному дереву. С черных корней медленно поднимался, превозмогая свой вес, еще один усеянный цветными кружочками корень, на конце которого появилась маленькая головка с огненными глазами и плотными, хрящевидными веками.
Это был один из крупных ужей, привлеченный, по‑видимому, бурным дыханием двух нагих тел, которые, обнявшись, лежали теперь безмолвные, скованные глубоким сном.
Несколько секунд он продержался в вертикальном положении – совсем как змей‑искуситель этой новой райской четы. Но необычный шум, не похожий на шорохи леса, заставил его свернуться и стремительно скрыться.
Несколько минут прошло в ничем не нарушаемой тишине. Двое молодых людей, побежденных усталостью, продолжали сохранять полную неподвижность.
Из‑за дерева‑башни показалась голова какого‑то человека. Переступая с корня на корень, он прошел немного вперед и наткнулся на спящих.
Он был одет по обычаю белых людей. На боку у него была шпага, в руке копье с укороченным древком, на которое он опирался.
Этот мужчина, увидев перед собою стройное тело совсем юной девушки с едва проступающими на нем чарующими округлостями, обратил свой взор лишь на нее одну, и в зрачках его загорелся фосфорический блеск плотского вожделения.
Если бы Фернандо Куэвас приоткрыл в этот момент глаза, он узнал бы этого человека. То был сеньор Перо Гутьеррес.
Когда молодые люди спустя некоторое время проснулись, они увидели вокруг себя лишь те же никогда не смолкающие деревья, сверкающий под лучами полуденного солнца пляж, гладкое озеро отмели, и за ним, за цепью подводных рифов, океанскую синеву с мелькающими на ее фоне плавниками акул, носящихся безостановочно туда и сюда, как все прочие твари господни, ради удовлетворения двух насущнейших потребностей жизни, важнейших пружин всякого бытия, – идет ли речь о простейших или о сложнейших и совершеннейших организмах, – голода и любви.
Глава III
В которой рассказывается о великом предательстве, учиненном Пинсоном‑старшим в отношении адмирала, и о мистическом воодушевлении, охватившем последнего, когда он увидел себя возле желтого бога – властителя мира, сына солнца и земли.
Прошло четверо суток, и послы адмирала, новообращенный еврей из Мурсии и айамонтский моряк, возвратились из своего путешествия, не обнаружив ни малейших следов Великого Хана и не повидав короля этой земли, который был либо другом, либо врагом этого могущественного азиатского государя. Им пришлось пройти целых двенадцать лиг, чтобы достигнуть селения из пятидесяти хижин, в которых, по их подсчетам, должно было проживать до тысячи человек, поскольку в каждом таком строении размещалось по многу индейцев, ибо то были коллективные хижины, похожие на испанские лагерные шатры, но только огромных размеров.
Луиса Торреса и Родриго де Хереса встретили словно богов. Мужчины и женщины сбегались к ним, чтобы восторженно коснуться их тела и облобызать им руки и ноги, словно они сошли с неба. Индейцы угощали их всем, чем только располагали. Наиболее почтенные обитатели селения повели их в главное бойо и усадили в кресла; все остальные уселись вокруг обоих белых на корточках. Когда вышли мужчины, появились женщины; они точно так же принялись ощупывать белых волшебников, чтобы узнать, состоят ли они, как индейцы, из плоти и костей. Оба посла усиленно расспрашивали о короле той страны, но, несмотря на усердие индейца из числа плававших вместе с флотилией и используемых в качестве переводчиков, толкового ответа на этот вопрос получить так и не удалось. Послы видели нескольких туземных начальников, которые правили, надо полагать, остальными. Эти начальники отличались от прочих лишь тем, что были потолще, но никто из этих толстяков, голых и густо раскрашенных, не имел ни малейшего сходства с «Царем царей», властителем колоссальной Китайской империи.
Послы показали индейцам корицу, перец и другие пряности, которыми их снабдил адмирал, и индейцы сообщили им знаками, что всего этого в их стране сколько угодно, но только не здесь, а дальше, к юго‑востоку. Это было все то же вечное заявление, которое испанцы постоянно слышали от индейцев, когда они показывали им золото, жемчуг или образцы пряностей. У всех всего было вдоволь, но только неизменно несколько дальше.
Убедившись в том, что, кроме этого, они тут ничего не узнают, послы порешили пуститься в обратный путь, и многие жители селения – до пятисот мужчин и женщин – попросили у них разрешения отправиться вместе с ними, ибо они были уверены, что попадут таким образом прямо на небо. Один из кациков, однако, не допустил этого, и только он сам, его сын и его друг проводили белых к морю.
Адмирал принял прибывших с ними индейцев у себя на флагманском корабле, еще находившемся на суше, с большим радушием, и, решив по их внешнему виду, что они лица значительные, вознамерился задержать их в качестве пленников, чтобы впоследствии отвезти к королевской чете. Но с наступлением вечера трое индейцев стали проявлять признаки беспокойства, словно они догадались о намерениях Колона, и так как корабль его все еще находился на суше, задержать их оказалось делом невыполнимым. Они утверждали, что вернутся на рассвете, но адмирал так и не видел их больше.
Еврей Торрес возвратил латинское послание, предназначавшееся для Великого Хана. Оно могло еще пригодиться в какой‑нибудь другой гавани. Оба посла не обнаружили ничего особенно примечательного, разве что множество деревьев и трав с благоухающими цветами. Они видели также многочисленных птиц, и притом совсем непохожих на встречающихся в Испании. «Они видели куропаток и соловьев, распевавших средь бела дня, а также диких гусей», которых в этой стране было великое множество. «Четвероногих тварей они вовсе не видели, если не считать местных собак, которые никогда не лают. И они видели такое же просо или кукурузу, как и на других полях, и большое количество хлопка, уже в виде пряжи; его было столько, что, по их подсчетам, они обнаружили только в одном селении до четырех тысяч квинталов его».
После этой неудачи адмирал больше не сомневался в необходимости возобновить плавание по направлению к тем землям, на которые постоянно указывали туземцы, когда им задавали вопрос, где же у них добывают жемчуг и золото. Ему предстояло идти к Бабеке, или Бойо, ибо туземцы называли обоими этими именами остров, таивший бесчисленные сокровища. Называли они его и Кариба, говоря, будто живущие на нем люди обвешаны золотом и жемчужинами и носят их не только на лице, но также на ногах и на руках.
Колону казалось, что в недоступном его пониманию лепете опрашиваемых индейцев он уловил, будто на этом острове ему обязательно встретятся большие корабли и компании богатых купцов. Существовали в тех землях и так называемые карибы – циклопы, у которых только один глаз, и люди с песьими головами. Эти подробности не могли особенно поразить адмирала, ибо он был знаком г описанием путешествия Мандевиля. Становились реальностью странные и загадочные явления, с которыми сталкивался во время своего пребывания на крайнем востоке Азии этот наделенный богатейшим воображением путешественник.
Не обнаружив на Кубе, которую он назвал Хуаною, в честь наследного испанского принца Хуана, ни золота, ни драгоценных пряностей, Колон попытался утешить себя, превознося ее плодородие. Индейцы плохо обрабатывали землю и все же получали превосходный урожай растем ний, дающих им пищу, – тут были ньяме, или, иначе, бататы,[89]«которые имеют вкус каштанов, а также много бобов и фасоли, не похожих на наши», и, сверх того, хлопок в таком неимоверном количестве, что адмирал стал подумывать о массовом его разведении не для того, чтобы вывозить в Испанию, а чтобы продавать купцам Великого Хана, которые, несомненно, станут скупать его. Таким путем и к нему, Колону, перейдет кое‑что из сокровищ «Царя царей».
