Текст книги "В поисках Великого хана"
Автор книги: Висенте Ибаньес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)
Наконец португальские мореплаватели, неуклонно продвигаясь вперед, достигли устья реки Сенегал. Бесстрашный моряк Дионисио Диаш, предок того Бартоломе Диаша, который через двадцать шесть лет после смерти инфанта обогнул мыс Доброй Надежды, открыл устье этой великой реки, дойдя до Зеленого мыса.
И вот они уже были на экваторе, вот они достигли настоящей негритянской земли и доказали ошибочность теорий Аристотеля и Птолемея,[34] утверждазших, что жаркие страны необитаемы.
Перед школой на Сагреше открылись совершенно новые горизонты; оказалось, что непосредственным наблюдениям и храбрости неграмотных моряков можно доверять больше, чем авторитетным высказываниям древних философов.
Возвратясь из плавания в незнакомые страны, матросы с восторгом описывали ярко‑зеленые рощи так называемого Зеленого мыса, плавучие травы, словно выметенные реками из таинственных дебрей в глубине страны, сражения возле Гамбии с племенами, которые метали отравленные стрелы и нередко наносили большой урон экипажу судна.
Когда дон Энрике, посвятивший всю свою жизнь делу мореплавания и морских открытий, умер на Сагреше в 1460 году, ему было шестьдесят шесть лет. Он умер в бедности и безвестности. Почти все португальцы считали безумцем, этого инфанта, уединившегося на скале в океане, без жены, без семьи, и окружившего себя только учеными, да еще в большинстве еретиками или неверными. К тому же, он растратил на свои предприятия все состояние и доходы, которые он получал от своей страны. А открытия эти еще не дали никаких непосредственных результатов, но зато многим стоили жизни.
Расходы его были так велики, что после смерти он остался должен братьям и другим членам семьи более двадцати тысяч золотых крон[35] – сумма по тем временам огромная. Все эти деньги были потрачены им на то, чтобы Португалия стала первой в мире морской державой того времени, но это стало понятно народу только через много лет.
Ценность географических открытий определяется и утверждается купцами. Новая земля, которая ничего не производит и не приносит прибыли, снова погружается в неизвестность вскоре после того, как ее открыли. В то время высоко ценились только такие земли, которые давали золото, драгоценные камни или пряности.
XV век с его пышностью придавал пряностям такое же значение, как ценным металлам и камням. На всех пиршествах блюда были приправлены азиатским перцем, гвоздикой, мускатным орехом, корицей, имбирем. Даже вина настаивались на пряностях. Этим острым и очень душистым веществам приписывались чудодейственные целебные свойства. Так как их привозили из Индии, а родина их была еще более далекой – остров Тапробана[36] или Золотой Херсонес,[37] они стоили баснословно дорого, что придавало им еще больше соблазна в глазах духовных и светских вельмож. Арабские купцы переправляли их на своих судах через Красное море в Суэц. Торговля этими ценными товарами находилась в руках египетских властителей. Венеция и Генуя оспаривали друг у друга первенство по скупке пряностей на рынках Александрии, так как монополия на них была основным источником их процветания. Морские суда этих республик и торгового флота Каталонии распространяли пряности по берегам Средиземного моря и доставляли их даже в Англию и в ганзейские порты Балтики.
Завладеть странами, производящими пряности, было все равно, что найти золотые россыпи, обогатившие царя Соломона.
Со смертью инфанта страсть к открытиям стала угасать, но все же благодаря дону Энрике Португалия была страной самых опытных лоцманов, самых выдающихся кораблестроителей, самых точных составителей сухопутных и морских карт, так как к этому центру географических исследований стекались наиболее сведущие мореплаватели и космографы.
Здесь был издан «Альмагест», написанный Клавдием Птолемеем, египетским географом и астрономом из Александрии, жившим за полтора века До рождества Христова, а также «Imago Mundi»[38] кардинала Педро де Айли, который в доступной форме излагал эти же географические положения. Новые, короли Португалии, Альфонс V и Жоан II, продолжали географические открытия дона Энрике, когда им это позволяли войны и другие государственные заботы. В числе космографов, прибывших в Португалию, был некий богемский рыцарь, Мартин Бехаим, прославившийся тем, что соорудил в 1422 году глобус, на который были нанесены все открытия, сделанные португальцами на пути в Индию. Приходили также в Лиссабон письма от всех ученых Европы, занимавшихся географическими вопросами. Немец Региомонтанус и флорентинец Паоло Тосканелли, физик по профессии, поддерживали научную переписку с приближенными дона Жоана II.
Диэго де Као, отправившись в путь на двух принадлежащих ему судах, с Мартином Бехаимом в качестве пассажира, открыл в 1485 году Конго – самую многоводную из африканских рек, а через три года Бартоломе Диаш проник на своих трех судах еще дальше, открыв южную оконечность Африки, так называемый мыс Бурь, который король дон Жоан переименовал в мыс Доброй Надежды.
Диаш значительно удалился от африканского берега, чтобы использовать попутный ветер, и поэтому, сам того не зная, обогнул мыс, к которому стремился. Но словно волею судьбы экипаж взбунтовался, грозя ему смертью, если он не изменит курса и не повернет обратно. Два дня спустя, возвращаясь назад, Диаш увидел величественные скалистые горы южной оконечности Африки, и тотчас же разразилась такая яростная буря, что он чуть не лишился своих трех кораблей.
При доне Жоане II географические открытия получили широкое признание и начали приносить португальцам доходы. Гвинейские негры отдавали огромное количество золотого песка в обмен на товары, привозимые христианами. Португальцы построили на этом берегу крепость, назвав ее Ла Мина[39] – за обилие золота. Когда бы ни подплывали португальские корабли к этому новому укреплению, Сан Хорхе де ла Мина, они принимали там золотой груз. Другие корабли, испанские или генуэзские, тайно направлялись туда же для торговли золотом с окрестными негритянскими племенами, но этот промысел был весьма опасен, так как король Португалии приказал своим капитанам пускать ко дну любое иностранное судно, которое встретится им в этих водах, а команду истреблять до последнего матроса, чтобы никто не выдал тайн этих морских путей.
Наряду с золотыми россыпями здесь была найдена еще одна ценность – малагета, пряность, сходная с азиатским перцем, благодаря чему лиссабонский рынок смог соперничать с итальянскими республиками.
Венецию начали беспокоить успехи португальцев на море, но ловкий дон Жоан II сумел усыпить подозрения Сеньории[40] своими тонкими уловками хитроумного дипломата.
Португальцы вывозили из Африки туземцев, преимущественно женщин, чтобы обучить их португальскому языку в Лиссабоне, а затем возвращали их на родные берега и отпускали на свободу в глубь страны. Они поручали этим туземцам рассказать племенам, живущим далеко от побережья, о великом могуществе португальского народа, а также о том, что все эти морские походы предпринимаются португальцами в поисках пресвитера Иоанна. Португальцы рассчитывали, что известие об их продвижении распространится таким путем из страны в страну и дойдет наконец до слуха этого священника‑монарха, который сразу же вышлет послов им навстречу.
Акоста знал все, что говорилось о пресвитере Иоанне, личности почти легендарной в это время, если судить по тому, с какой легкостью менялось в рассказах местоположение его царства.
Несомненно одно: знаменитый пресвитер Иоанн Индийский действительно когда‑то существовал. Возможно, был такой монарх, а может быть, и целая правящая династия в глубине Азии, сохранившая верность христианской религии и сопротивлявшаяся победоносному продвижению халифов, наследников Магомета, к китайской границе. Но это были христиане‑сектанты, приверженцы несторианства, которое получило широкое распространение в Азии и в конце концов стало бы там почти единственной религией, если бы мусульманство не вытеснило его. Венецианский купец Марко Поло[41] и ученый английский рыцарь Джон Мандевиль[42] описывали в своих путешествиях по Азии пресвитера Иоанна так, как если бы видели его собственными глазами.
Много лет спустя дон Энрике Мореплаватель еще больше узнал о стране и личности пресвитера Иоанна. Когда он еще юношей жил в Сеуте, мавританские и еврейские купцы рассказывали ему об этом царе‑священнослужителе, обладателе неисчислимых богатств, как о хорошо известном им монархе, с подданными которого они ведут оживленную торговлю. В те времена Индиями назывались все страны, которые начинались сразу за Египтом. Таким образом, Красное море было для арабских купцов путем к Индиям. Когда моряки дона Энрике продвинулись вдоль африканского побережья, они узнали от р говцев, прибывающих с караванами из Тимбукту, о великом царе‑священнослужителе, который живет по ту сторону Африки, там, где встает солнце. И в Португалии постепенно начинали верить, что этот разыскиваемый всеми пресвитер Иоанн – не кто иной, как «царь царей», прозванный Львом Иудейским, иначе говоря – император Абиссинии.
Габриэль Акоста, который поддерживал отношения с лиссабонскими учеными, знал, что дон Жоан II не так давно послал сухопутным путем нескольких путешественников в Абиссинское королевство, с тем чтобы они изучали эту страну, а также торговлю и пути, по которым арабские купцы направляются к Индийскому океану через Красное море. Сперва отправились туда два монаха и вскоре вернулись, ничего не добившись. Два купца, Альфонсо де Пайва и Перес де Ковильян, пустились в путь в Александрию и Каир, взяв на себя обязательство добраться по Красному морю до Адена. Наконец дон Жоан отправил двух раввинов – Абраама де Бежа и Жозе де Ламего с тем, чтобы они от его имени явились к пресвитеру Иоанну, но известия от них могли дойти только через два или три года.
После всех этих попыток к 1492 году географические исследования португальцев временно прекратились. С открытием мыса Доброй Надежды морской путь в Азию был найден, но Португалия, казалось, отдыхала на полпути, набираясь сил для нового прыжка в Индию.
За восемь лет до этого доктор Акоста восстановил в памяти все географические познания, приобретенные им в ранней юности, рассчитывая пополнить их новыми, отчасти чтобы иметь возможность отвечать на вопросы, которые ему задавали, а отчасти чтобы удовлетворить собственную любознательность, возбужденную той новой атмосферой, в которой жили все современные ему ученые.
Успехи соседней Португалии пробудили у испанцев интерес к географическим открытиям. Эта страна, почти всегда враждебная Испании, несмотря на брачные союзы, соединявшие их династии, чувствовала, что Кастилия, лежащая, словно барьер, за ее плечами, преграждает ей доступ к европейской жизни, и стремилась расширить свои владения в сторону океана. У Испании, только что объединившейся, тоже было океанское побережье, и теперь она стремилась перенести именно туда деятельность своих моряков, до сих пор сосредоточенную на Средиземном море.
Вот тогда в Кордове, где часто бывал двор из‑за близости ее к гранадскому королевству, арене национальной войны, появился некий иностранец. Акоста был одним из первых, кто познакомился с ним, – это было в начале 1486 года.
Доктор не верил в цельность человеческого характера. Он снисходительно улыбался, когда слышал о каком‑нибудь предосудительном поступке человека, бывшего до этого безупречно честным, и не удивлялся также, когда закоренелый преступник совершал какое‑нибудь доброе дело. Человеческая душа противоречива, она полна извилин и тайн; но хотя доктор и привык к этой сложности, он все же не мог составить себе ясное представление об этом иностранце и нередко менял свое мнение о нем, колеблясь между уважением и насмешкой. Он говорил, что его зовут Кристобаль Колон[43] и что он генуэзец. В этом не было ничего удивительного. Большинство иностранцев, живших в Испании, были генуэзцами. Может быть, их было в стране больше, чем всех проживавших там иностранцев, вместе взятых. Король святой Фернандо, покоритель Севильи, даровал генуэзцам особые привилегии в благодарность за то, что их корабли помогли ему отвоевать этот город у мавров. Почти все иноземные купцы в Испании были генуэзцами или выдавали себя за таковых. Они вели самую доходную торговлю, они хозяйничали в портах, им принадлежало множество судов, стоявших в гаванях. Успехи в Кастилии толкнули их в Португалию, где к ним в руки постепенно стала переходить вся торговля пряностями, привозимыми из Гвинеи. Эти купцы, обосновавшиеся в обоих королевствах, поддерживали и защищали друг друга, как братья по племени. Будучи генуэзцем, Кристобаль Колон мог быть уверен, что его предложения всегда выслушают и что он всегда найдет кого‑нибудь, кто облегчит ему доступ всюду, куда он захочет попасть.
Национальность, принадлежность к которой он сам утверждал, – вот и все, что было известно Акосте определенного об этом иностранце. Все остальное в его жизни было смутно и таинственно, и все его высказывания противоречили друг другу настолько, что доктор иногда колебался, считать ли его неисправимым фантазером или просто лжецом.
Когда Колон впервые приехал в Кордову, королевская чета была в отъезде.
За год до этого свирепствовала чума, и Акосте приходилось ухаживать за тысячами больных, родные которых теребили его за полы черного плаща, наперебой стараясь зазвать к себе в дом. Король и королева провели зиму в Алькала де Энарес. Непрерывные дожди, разливы рек и рождение инфанты Каталины, ставшей впоследствии женой Генриха VIII английского, задержали их возвращение в Кордову.
С первого же разговора с этим человеком Акоста заметил противоречивость его слов. Он выдавал себя за уроженца Лигурии, но плохо владел итальянским языком, и в частности – генуэзским диалектом: Он говорил, в сущности, на средиземноморском наречии – смеси каталонского, испанского, итальянского и арабского языков, особом жаргоне, который был в ходу у всех мореплавателей во всех портах этого моря.
Его иностранный акцент был акцентом моряка, привыкшего говорить на разных языках, не зная в совершенстве ни одного из них.
Лучше всего он владел, несомненно, португальским и испанским.
В своих беседах с Акостой он старался блеснуть знанием латыни и действительно был в состоянии прочесть кое‑какие книги и рукописи из его библиотеки; но его латинский язык был грубым, неизящным, совсем иным, чем тот, который воскресили гуманисты в Италии, и изучил он его, судя по оборотам речи, в Португалии или Испании.
С такими же противоречиями сталкивался доктор, когда иностранец говорил о своем возрасте. Иногда он заявлял, что ему более сорока лет, иногда же говорил, что ему едва минуло тридцать, а свою почти сплошную седину объяснял трудностями и опасностями, испытанными им на море. И в самом деле, этот человек с длинным лицом и веснушчатой загорелой кожей иногда казался стариком, а иногда поражал юношеской свежестью, несовместимой, казалось, с его седой гривой.
Бывали минуты, когда доктор чувствовал, что готов ему верить, моряки всегда привлекали его. Он разделял то почти суеверное восхищение, которое внушали жителям твердой земли мореходы, эти почти загадочные искатели приключений, понимавшие язык ветра и урагана и умевшие прочитать полет птицы, эти чародеи и колдуны, которые при одном и том же ветре каким‑то чудом умудрялись плыть в различных направлениях, то подчиняясь ему, то споря с ним. Акоста вспоминал то, что говорил король Альфонсо Мудрый в своих «Партидас»[44] о мореплавателях – людях, разум которых правит кораблями в океане.
Этот незнакомец, наконец, настолько заинтересовал его, что он позволил ему часами рассуждать в библиотеке, излагая свои географические мечтания, планы будущих плаваний. За его речами он угадывал гигантскую волю. Он видел у него на лбу вертикальную морщину, признак упорства. Это был человек одной идеи, которой посвящена была вся его жизнь. Порою доктору, когда он его слушал, чудилось, что он видит на блестящих от пота висках пульсирующие жилки, как у древних пророков, казавшиеся толпам последователей двумя светящимися рогами. Его мечты были неистовыми и нечеловеческими, как у сновидцев еврейского народа, и в то же время с ними уживалась ненасытная жажда золота, материальных благ, власти и почестей.
Не раз у доктора возникало подозрение, что этот «генуэзец», не расположенный к беседам о своем происхождении и знающий столько языков, не имея в то же время родного, быть может такой же обращенный, как, он сам, предусмотрительно скрывающий свою истинную национальность в стране, где инквизиция уже за много лет до его появления начала преследовать людей подобного происхождения.
В ожидании возвращения в Кордову королевской четы проситель, плохо одетый и еще хуже питавшийся, лишенный всяких средств к существованию, кроме ничтожных подачек, которые время от времени ему посылали герцог Мединасели и еще некоторые сеньоры, проводил время в общении с доктором Акостой. Он приходил всегда в обеденный час, и знаменитый врач приглашал его к столу. Иногда, чтобы немного облегчить его нужду, доктор покупал у него книги, толстые тома, напечатанные в Италии или Барселоне, которые тот продавал монахам или ученым.
Помогая ему таким образом хоть что‑то заработать, доктор в то же время давал ему читать свои книги и особенно рукописи, чтобы излечить его от множества заблуждений, свойственных человеку, получившему образование поздно и наспех.
Доктор считал его человеком малознающим, но одаренным от природы, и так как чужеземец многое повидал за время своих скитаний по морям, доктор с удовольствием заставлял его расплачиваться за обеды рассказами и расспрашивал его так искусно, что тому невольно приходилось говорить о своем прошлом. Но это прошлое, однако, начиналось только с его жизни в Португалии. Все предшествующее, связанное с его пребыванием на Средиземном море, было окутано мраком и тайной.
Один только раз он заявил, что был когда‑то капитаном и командовал кораблем Рене Анжуйского, властителя Прованса;[45] но это не соответствовало его возрасту, если ему было, как он говорил, не более тридцати лет. Обычно он плавал на чьих‑либо кораблях в качестве маэстре, или лоцмана, и потому его обычно называли маэстре Кристобаль.
По всей Андалусии было принято бросать в кувшины с водой кусочки камеди, которая подслащала напиток и придавала ему, как говорили в народе, чудодейственные свойства, сохраняющие здоровье. Ее привозили с Хиоса, одного из островов греческого архипелага, и маэстре Кристобаль утверждал, что он бывал там и привозил оттуда этот товар, на который был такой спрос… И это было все, что он сообщал о своей средиземноморской жизни.
Вскоре стали раскрываться кое‑какие подробности. В тихие предвечерние часы, часы спокойного эпикурейского благодушия, сидя после вкусного обеда в библиотеке у стола, заставленного бутылками местного вина, монтильи и хереса, этот человек, такой скрытный, когда речь шла о прошлом, иногда проговаривался доктору о некоторых эпизодах, проливающих свет на тайну его жизни. Порою он рассказывал о каком‑то морском сражении у мыса Сан Висенте между судами пиратов и четырьмя генуэзскими кораблями, шедшими в Англию, на одном из которых он и служил. Разбойничьи суда принадлежали флоту Коломбов, адмиралов, которые служили Франции и которых благодаря их имени считали генуэзцами. Все, что имело отношение к морю, считалось тогда генуэзским. На самом же деле оба эти разбойничьих адмирала, Коломбо‑старший и Коломбо‑младший, были французами, гасконскими моряками, и настоящее имя их было Казенава, но на родине им дали бранную кличку Куон или Куллон,[46] которую испанцы переделали в Колон, а итальянцы – в Коломбо.
Корабль, на котором маэстре Кристобаль мирно служил тогда в качестве простого матроса торгового флота, запылал одновременно с пиратским судном, взявшим его на абордаж; оба охваченные пламенем, пошли ко дну, и генуэзец, ухватившийся за кусок дерева, спасся только благодаря тому, что волны выбросили его на португальский берег. Таково было его романтическое появление в этой стране.
В других случаях у него вырывались кое‑какие слова, по которым доктор начал догадываться об истинной роли маэстре Кристобаля. Он благожелательно отзывался об адмирале Колоне‑младшем и даже в какой‑то степени гордился сходством его имени со своим. Скорее всего он сам находился на одном из пиратских судов и, спрыгнув с него в море во время пожара, ухватился за спасительную доску, расставшись, таким образом, со своими собратьями по морскому разбою.
В те времена во всем этом не было ничего удивительного.
Точно так же как сухопутные войска насчитывали в своих рядах немало разбойников, так и флот не был свободен от такого греха, как пираты. Только моряки, отличавшиеся робким нравом и смирившиеся с тем, чтобы всегда быть чьей‑то жертвой, могли похвастать безупречно честной морской жизнью.
Затем маэстре Кристобаль совершил путешествие к северным морям Европы, за пределы Британских островов. Он уверял, что побывал на Фуле, острове, который Сенека[47] и другие древние авторы описывали как самый отдаленный из всех островов на земле и которому скандинавы впоследствии дали имя Исландии. Доктор Акоста, однако, усомнился, услышав это. Скорее всего он не был дальше некоторых островов на севере Англии, куда португальские суда ходили за оловом. Маэстре Кристобаль, увлекательный рассказчик, обладал одним недостатком – он утверждал, что видел своими глазами те города, о которых на самом деле знал только понаслышке. Так же поступали и Марко Поло, и Мандевиль, и Конти,[48] и другие исследователи Азии. Кое в каких странах они действительно побывали, об остальных же рассказывали все, что слыхали в разных портах.
Доктор видел, что этот бедный, неизвестный человек, искавший покровителей, охвачен безмерной самовлюбленностью, превратившейся наконец в самую ценную черту его характера: она‑то и придавала ему невероятное упорство в трудные минуты и помогала с пренебрежением относиться к окружавшей его убогой или неприязненной обстановке. Люди и события всегда вращались вокруг него. Его особа была центром жизни повсюду, где бы он ни находился. Он стремился подняться выше всех, подобно деревьям, которые, возвышаясь над лесом, губят своих соседей, высасывают из почвы все ее соки и постепенно опустошают все вокруг себя. Маэстре Кристобаль вернулся в Португалию, и начало его пребывания в этой стране тоже было окружено тайной, вплоть до его женитьбы.
Маэстре Кристобаль имел обыкновение ходить к мессе в один из лиссабонских монастырей, где была также и школа, в которой воспитывались неимущие сироты солдат, погибших за Португалию на земле или на море. Гам он познакомился с юной Фелипой Муньиш де Пеллестреллу. Ее отец был моряком флота инфанта дона Энрике и одним из участников открытия Порту‑Санту, маленького островка вблизи Мадейры. Дон Энрике подарил Пеллестреллу этот остров, лишенный леса и пригодный для обработки, считая, что щедро вознаградил его. Его товарищам, которым не так посчастливилось, достался во владение остров Мадейра, гораздо более обширный и получивший свое название от огромных лесов, покрывавших его до самого океанского побережья.[49] Так как владельцы не знали, какую выгоду можно извлечь из этих лесов среди океана, они подожгли их, и этот лесной пожар не прекращался в течение семи лет. Затем они стали выращивать на покрытой золой почве сахарный тростник и португальскую лозу, создав таким образом знаменитое вино, мадеру, которое наконец обогатило колонистов. Что касается Пеллестреллу, то он, заселяя свой остров Порту‑Санту, имел неосторожность привезти туда пару кроликов, которые расплодились в таком количестве, что через несколько лет уничтожили весь урожай, и хозяин острова умер в бедности.
Сын его продолжал управлять островом Порту‑Санту. Юная Фелипа, по обычаю того времени, присоединила к фамилии Пеллестреллу португальскую и благородную фамилию своей матери – Муньиш.
Женившись на ней, маэстре Кристобаль заполучил в собственность все бумаги своего тестя, морские карты, сообщения разных мореплавателей, проекты ученой школы на Сагреше – уже почти забытые отзвуки маленького ученого двора покойного дона Энрике. Вероятно, вынужденный безденежьем, он поселился на Порту‑Санту, у своего шурина, нищего губернатора этого острова. Пребывание там и пробудило в нем жажду географических открытий, которую чувствовали тогда все португальцы и которой они, казалось, заражали каждого, кто попадал в их страну. К тому же, на этом острове посреди океана ни о чем другом нельзя было и думать. Люди, оторванные от родного берега, внезапно оказывались заброшенными на вулканический архипелаг, вздымавший свои вершины над голубой пустыней, носившей в течение долгого времени имя моря Тьмы. Уже нашли себе хозяев Азорские острова, Мадейра, Канарские острова и Зеленый мыс. Неслышно готовился к вторжению на другую половину земного шара авангард, стоявший на крайней точке Европы. Там, за линией горизонта, где иногда громоздились тучи, принимая форму фантастических островов, несомненно лежали какие‑то земли, и эта географическая загадка привлекала к себе людей и их корабли, как магнитная гора, о которой рассказывали арабские мореплаватели, вернувшиеся из Индийского океана.
Доктор Акоста опять обнаружил туманные места в признаниях маэстре Кристобаля. Однажды Колону удалось добиться – каким образом, он не говорил – аудиенции у дона Жоана II, продолжателя морских предприятий дона Энрике. У этого монарха, как и у покойного инфанта, также был двор, состоявший из ученых. Он поддерживал, кроме того, отношения с другими учеными, жившими в Испании, в частности – с евреем Абраамом Сакуто, профессором математики в Саламанке, перу которого принадлежали замечательные труды по астрономии, руководство по пользованию астролябией на море и рассуждения о разных предметах, связанных с наукой мореплавания.
Маэстре Кристобаль обещал королю найти новый путь в Индии. Его план состоял в том, чтобы направиться на запад, вместо того чтобы идти сперва вдоль берегов Африки, огибать мыс Доброй Надежды и опять следовать вдоль африканского побережья, добираясь таким длинным путем до начала Индий. Гораздо быстрее было бы пуститься по океану до самых восточных пределов Азии, до Сипанго и Катая (Японии и Китая), где побывал Марко Поло. Этот путь составляет семьсот лиг,[50] и поэтому придется потратить всего несколько недель, чтобы попасть в сердце страны, полной сокровищ. Акоста, выслушав планы этого мечтателя, проявил участие к его невзгодам и написал в Лиссабон своим друзьям, чтобы получить точные сведения обо всем, что там произошло. Оказалось, что португальский ученый двор, состоявший из самых выдающихся космографов, математиков и мореплавателей того времени, встретил с удивлением предложения Колона, видя, что они основаны на недопустимой научной ошибке. Не соблазняли они и новизной. За много лет до этого флорентийский ученый Паоло Тосканелли направил в письменном виде подобный же план некоему португальскому канонику, приближенному короля. Тосканелли ни‑: когда не был в море и, несмотря на свое широкое образование, никогда не уделял особого внимания географии. К тому же, его семья, разбогатевшая во Флоренции на торговле пряностями, разорилась после того, как турки взяли Константинополь, и ученый с приближением старости заболел золотой лихорадкой своего века и увлекся поисками золотых россыпей и путей, по которым можно было бы доставлять на запад азиатские пряности.
Лиссабонская хунта узнала в предложении этого иностранца повторение уже забытого плана Тосканелли. Возможно, что им была присвоена также и карта морских путей, которую Паоло составил в своем скромном флорентийском убежище вдали от океана, движимый жаждой богатства, толкавшей его на самые заманчивые и дерзкие решения, составил без каких бы то ни было пособий, если не считать карт, выпущенных картографами Каталонии, Майорки и Венеции, которые по собственной прихоти заселяли морские просторы воображаемыми безымянными островами.
Исходной точкой плана Колона и плана Тосканелли, послужившего ему прообразом, явилась грубая ошибка в расчете. Только человек, совсем недавно и наспех нахватавшийся каких‑то знаний, с тщеславием неуча, воображающего, что только он один прочитал те несколько книг, которые ему удалось одолеть, мог изобрести такую чудовищную географическую нелепость.
Всем была известна шаровидность земли, основа теорий Колона. Тогда уже не было ни одного образованного человека, который ставил бы под сомнение сферическую форму нашей планеты. В первые века христианства эта истина, установленная уже учеными древнего мира, была отвергнута. Путешественник Козьма Индикоплов[51] и другие географы из духовенства, жившие в тот мрачный период, который мы теперь называем ранним средневековьем, распространили нелепую мысль о том, что земля представляет собой плоский диск, вокруг которого вращается солнце, скрываясь под твердым куполом неба, по внутренней стороне которого скользят планеты.
Но XIII век явился началом позднего средневековья, предвестника Возрождения. Арабские географы вернули к жизни творения древности и снова провозгласили принцип шаровидности земли. Блаженный Августин и другие ученые первых веков христианства сомневались в этом, как и в существовании антиподов,[52] но за много сот лет до XV века магометане в своих академиях, евреи в своих синагогах и ученые монахи в своих монастырях уже отлично знали, что земля – шар. Великий арабский ученый Альфраган[53] еще в IX веке привел неопровержимые доводы, подтверждающие ее шаровидную форму.
Но лиссабонские ученые с возмущением увидели, что Колон в своем плане с детским легкомыслием преуменьшил объем земного шара. Все они делили землю на сто восемьдесят градусов, как Птолемей и Эвклид,[54] александрийские представители греко‑египетской науки; так же поступали и арабские ученые. Величина градуса по Птолемею была меньшей, чем по Эвклиду, что сокращало объем земли, но далеко не так, как это получилось у Колона. Эвклид же, а вслед за ним большинство ученых того времени, исходили из большей протяженности градуса, и поэтому объем земли по их расчетам был приблизительно таким же, как его признает и современная нам наука.
Колон взял за основу размеры Альфрагана, но тот строил свои расчеты на арабских милях, которые превосходят итальянские по длине, а Колон, полагавший, что имеет дело с итальянскими, то есть значительно меньшими, с тщеславной уверенностью настаивал на своих неверных выводах из этой огромной географической ошибки. К тому же, он полагал, что земля состоит преимущественно из материков и что только седьмая часть ее занята морем.
