Текст книги "В объятиях чудовища (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

16 Свидетель

Память о довольном лице Петровны и роскошном букете алых роз на ее столе, куда она водрузила мой реферат со снисходительным «Примем к рассмотрению», была слабым утешением. Кто дарил преподавательнице такие цветы? Коллега? Тайный поклонник?

Холодный ветер проникал под мою тонкую куртку, когда я стояла на привычной остановке и ждала автобус до работы. Пальцы в тонких перчатках коченели, сумка с учебниками тянула плечо вниз.

Мысли путались между предстоящей сменой, спрятанной в шкафу коробкой и леденящим СМС «Хорошая девочка». Вдруг мягкий, но властный гул мотора прервал шум улицы. Черный автомобиль плавно притормозил прямо у тротуара. Тонированное стекло опустилось, открыв профиль Демида.

– Ева! Садись, подвезу! – его бархатистый голос прозвучал громче ветра. – Автобуса ждать еще минут десять, а ты промерзнешь.

Я замерла. Нет. Мысль была ясной. Нельзя. Катастрофическая ошибка. После взгляда Милы... Но как отказать? Отказаться – значит показаться неблагодарной, странной. Испортишь отношения. Эта мысль перевесила инстинкт самосохранения.

– Спасибо, Демид, но я не хочу тебя отрывать от дел... – начала я.

Он уже открыл дверь. Улыбка не сходила с его лица, но в глазах застыла стальная нотка.

– Какие дела? Я как раз еду в ту сторону. Садись, Ева, честное слово, не кусаюсь. Тебе будет теплее. – Его жест рукой был приглашающим, но не терпящим возражений.

Я сдалась. Шагнула к машине, втиснулась в кожаный салон. Запах цитруса и кожи обволакивал, как дурман. Дверь закрылась с глухим щелчком. Мир сузился до пространства салона и его присутствия. Он тронулся, руки уверенно лежали на руле. Я молчала, глядя в окно. Неправильно. Очень неправильно.

Дорога не заняла много временит. Он остановился у кафе.

– Спасибо, ты меня очень выручил, – потянулась я к дверной ручке.

– Не за что. У тебя минут двадцать до смены? – Он обернулся, взгляд скользнул по моему лицу. – Вид уставший. Позволь купить кофе? И себе возьму стаканчик бодрости перед работай у отца.

Протест замер на губах. Отказаться после того, как он привез меня было просто свинством и грубостью. Я кивнула, чувствуя себя пойманной в ловушку его обаяния и собственной нерешительности.

Мы вошли. Лиза за стойкой широко раскрыла глаза. Демид заказал два капучино, заплатил, не глядя на цену. Сели у окна. Осенний свет лился на улицу. Кофе был горячим. Я прижала ладони к чашке, пытаясь унять дрожь.

Он говорил о реферате, контрольной, студенческом мероприятии. Голос спокойный, теплый. На мгновение я расслабилась. Он просто добрый. Вежливый.

Я улыбнулась в ответ на его шутку, когда движение за окном привлекло внимание. По тротуару шла Соня. Подруга Милы. Та самая, что хихикала в коридоре. Она шла, уткнувшись в телефон, и... остановилась как вкопанная в двух шагах от окна. Ее взгляд, сначала рассеянный, потом острый как бритва впился в нас.

В меня.

В Демида.

В чашки на столике.

Лицо исказилось в гримасе немого шока. Глаза округлились, губы приоткрылись. Она резко опустила взгляд, сделала вид, что что-то набирает, и почти побежала, высоко подняв воротник.

Кровь отхлынула от лица. Чашка выскользнула из рук, с глухим стуком упала на стол. Коричневые брызги по скатерти разлетелись. Я вжалась в спинку стула и кинула обречённый взгляд на спокойного Демида. Наши глаза встретились и он хмурился.

– Ева? Что случилось?

Я не могла говорить. Только указала дрожащим пальцем на окно.

– Это... это Соня... – выдавила я, голос предательски дрожал. – Подруга Милы. Она... она нас видела. Демид, мы... мы поступаем неправильно! Я же говорила! Сидим тут вдвоем, пьем кофе... Она сейчас побежит к Миле, и... и что они подумают? Что скажут? Это же...

Демид замер. Потом... рассмеялся. Негромко, искренне. Покачал головой, улыбка стала широкой, обезоруживающей.

– Ева, Ева, – произнес он мое имя мягко, почти по-отечески. – О чем ты? – Махнул рукой в сторону окна. – Мы что, в обнимку? Целуемся? Нет. Пьем кофе. В публичном месте. После того, как я тебя подвез. Как обычные друзья. Мы ведь друзья?

– Да, конечно – Я так не считала, но не смогла ему отказать. Сказать, что мы просто знакомые и о какой дружбе может идти речь? Но я смолчала…

– Ну вот и все, мне теперь нельзя дружить с девушками, кроме Милы? Только с парнями? – Фыркнул, в глазах мелькнула снисходительная усмешка. – Бред, честное слово. Абсолютный бред. Не переживай. Мила адекватный человек и прекрасно понимает, что у меня есть друзья, знакомые. Мы же не в средневековье.

Он протянул салфетку к пролитому кофе. Движения спокойные. Слова логичные, разумные. Но не согрели. Ледяное предчувствие сжало сердце сильнее. Его легкость, смех над моим страхом – слишком легкомысленно. Слишком оторвано от моей реальности, где взгляд её подруги был как приговор.

Я взяла салфетку, машинально вытирая лужу. Его улыбка была доброй. Слова успокаивающими. Но глубоко внутри, там, где жил первобытный страх, загорелась тревожная лампочка. Он не понимал. Не видел пропасти между его миром уверенности и моим миром страха. Эта слепота была страшнее всего.

17. Травля

– Удачной смены.

Его пальцы коснулись моего плеча – мимолетно, но с той самой властной легкостью, от которой внутри все сжималось. Он ушел, оставив послевкусие дорогого парфюма и ощущение ловушки, в которую я добровольно полезла.

– Ну, что красотка? – фыркнула Лиза, швыряя мне мой фартук. – Твоя знакомая – словно громом пораженная. Уж не разбила ли ты чье-то королевское сердце?

– Заткнись, Лиза, – выдохнула я слабо, натягивая фартук, будто броню. – Просто институтские… дела. Ничего особенного.

– Дела с таким кавалером? – Лиза прищурилась, протирая бокал с преувеличенным тщанием. – Осторожнее, птичка. Такие парни – магниты для проблем. Особенно от девушек вроде той Милы Самиос. У них когти острые и память длинная.

Ты не знаешь, как права, – пронеслось у меня в голове, холодной волной страха.

Клиентов почти не было. Осенний вечер за окном был сырым и неприветливым. Я мыла кружки за стойкой, движения автоматические, но руки все еще предательски дрожали. Каждый скрип двери, каждый шаг за спиной заставлял вздрагивать. В кармане фартука резко завибрировал телефон. МАМА.

Сердце екнуло, упав куда-то в пятки. Мы редко звонили. Что-то случилось? Я поспешила в подсобку, прикрыв за собой дверь, ограждая себя от возможных взглядов.

– Алло? Мам? – голос мой звучал чужим, натянутым.

– Ева? – Голос матери был отстраненным, деловитым, как будто звонила по рабочему вопросу. – Слушай, тут у меня руки, наконец, дошли разобрать антресоль. Там твои балетные вещи.

Я сглотнула комок, внезапно вставший в горле. Пачки. Пуанты. Мечты, упакованные в картон.

– Всё пылится, место зря занимает. Нужно продать. Я сфотографирую пачки, те самые, что шили на заказ, помнишь? Дорогие же были, хорошая ткань. – Голос ее был ровным, без ноток сожаления.

– Мам… – попыталась я вставить, но она прервала меня.

– Ты выложишь их в интернет? На этих как их там…площадках? Я тебе фотки сброшу. Ты только цену нормальную укажешь. Я под каждой подпишу, почем материал, почем работа, – она говорила быстро, эффективно, как будто составляла отчет. – Карту свою потом пришлю, куда деньги переводить. Распродашь все, ладно? Тут и пуанты твои есть… – Пауза. Короткая, но убийственная. – Все равно не нужны теперь.

В этих последних словах не было явного упрека. Но подтекст висел в воздухе тяжелым, невысказанным укором: Зачем тебе это? Ты все равно провалилась. Освободи место для чего-то полезного. Оправдай наконец мои вложения. Горечь заполнила рот.

– Хорошо, мам, – прошептала я, чувствуя, как слезы предательски подступают. – Сбрасывай фото. Я… попробую.

– Отлично. Не затягивай. Пока. – Связь прервалась короткими гудками.

Я прислонилась лбом к холодной стене подсобки. Перед глазами вставали призраки: ослепительно белые пачки, бережно сшитые мамиными руками за полночь при свете настольной лампы; жесткие, неудобные пуанты, в которых ныли и кровоточили пальцы, но которые были символом надежды… Теперь – просто хлам на продажу. Еще одно напоминание о моем провале. О том, как я не оправдала ожиданий. Я сжала телефон в руке так, что пластик затрещал, пока костяшки пальцев не побелели от напряжения.

Смена кончилась. Напряжение не отпускало ни на секунду. Шепот пары студенток, заказавших вечерний капучино, резал слух как нож:

– …видела их вместе в кафе! Да не пялься ты дура… Кофе попивали, тет-а-тет…

– …а Мила? Говорят, просто кипит… Чат наш разрывается!

– …ну да, кто она такая? Из общаги! Демиду Самиосу! Смешно…

– …выглядит жалко… Как мокрая курица, она небось жалостью его вынудила с ней кофе попить, ты знаешь Демида он такой добрый, постеснялся небось этой страшиле отказать.

Я старалась не смотреть в их сторону, протирая один и тот же столик с маниакальным усердием. Иголки стыда и страха впивались под кожу. Лиза помахала на прощание, уже в куртке:

– Не задерживайся, принцесса! И берегись коронованных особиц! – Ее смешок прозвучал зловеще в опустевшем кафе.

Я вышла на холодный тротуар, глубже закутавшись в плащ, готовясь к долгому ожиданию ночного автобуса. И замерла.

Черный Range Rover стоял у обочины. Двигатель работал почти бесшумно. Тонированное стекло пассажирской двери опустилось. Демид смотрел на меня из полумрака салона.

– Садись, – сказал он просто. Не предложил. Сказал. Его голос был спокоен, но в нем снова звучала та самая неоспоримая уверенность.

Сердце бешено заколотилось. Я подошла, не в силах отказаться публично, под возможными взглядами из кафе или прохожих.

– Зачем? – спросила я тихо, садясь на роскошное кожаное сиденье и прижимая сумку к себе как щит. Дверь закрылась, отрезав меня от улицы. – Зачем ты приехал?

Он плавно тронулся с места, его профиль в свете приборной панели казался высеченным из камня.

– Захотел, – ответил он легко, как будто это было самым естественным объяснением в мире. Его взгляд на мгновение скользнул по мне. – Выглядишь измотанной. И холодно на улице.

– Демид, если опять увидят слухов будет море...– Я с трудом подбирала слова, чувствуя, как паника снова поднимается внутри.

Он фыркнул, коротко, почти презрительно. Рука легла на рычаг коробки передач, движение было точным и уверенным.

– У людей в головах всегда всякий шлак, Ева, – произнес он спокойно, глядя на дорогу. – Особенно у тех, кому больше нечем заняться. Не стоит беспокоиться о чужом нижнем белье. Это пустая трата нервов.

Его слова должны были успокоить. Звучали разумно, снисходительно. Но они лишь подчеркивали пропасть между нами. Его мир, где можно не обращать внимания на «шлак», и мой мир, где каждый взгляд, каждый шепот был камнем, брошенным в хрупкую скорлупку моего существования. Я промолчала, глядя в темное боковое окно, чувствуя, как его присутствие, его уверенность и это прикосновение к рулю, такое властное, одновременно притягивают и пугают.

– Как смена? – спросил он через пару кварталов, голос все так же ровный.

– Тяжело, – честно ответила я, думая не о посетителях, а о звонке матери и тех фотографиях балетных пачек, которые скоро придут. О том, как придется выставлять на продажу свои мертвые мечты.

– Отдохнешь, – просто сказал он. Его рука вдруг легла мне на колено – твердо, на миг. Не ласково. Твердо. Как якорь, брошенный в бурлящее море моих тревог. Прикосновение обожгло кожу сквозь ткань джинсов и… странным образом на секунду приглушило внутреннюю дрожь. Я замерла, не смея пошевелиться. Потом его рука так же легко вернулась на руль.

Он довез до моего подъезда. Остановился в привычном месте. Двор погрузился в темноту и тишину.

– Спокойной ночи, Ева, – сказал он в полумраке салона, повернувшись ко мне. Его лицо было скрыто тенью, но я чувствовала его взгляд. – Не накручивай себя. Все в порядке.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и выскочила на холодный воздух. Машина плавно тронулась и растворилась в ночи. Я стояла у подъезда, слушая, как бешеный стук сердца постепенно замедляется, пытаясь поверить в его слова. Не накручивай. Все в порядке. Тишина вокруг казалась обманчиво спокойной. На мгновение я почти поверила.

***

Я шла по шумному коридору после пары, стараясь держаться ближе к стене, опустив голову, будто изучая узор на линолеуме. Ощущение чужих глаз, прилипших к спине, не покидало с момента входа в здание. Казалось, каждый проходящий знает. Каждый шепот – обо мне. Сдавленный смешок слева, из группы первокурсниц. Громкий, нарочитый шепот справа, от двух девушек постарше, явно подруг Оли:

– …Вчера! Кофе попивали, глазки строили, как голубки…

– …а Мила? Говорят, просто кипит! Оля слышала, как она вчера Демиду орала по телефону…

– …ну да, кто она и кто Демид! Смешно просто…

– …выглядела, говорят, жалко… Как мокрая курица рядом с ним…

Иголки стыда и страха впивались под кожу с новой силой. Лицо заливалось жаром. Я ускорила шаг, пытаясь добраться до спасительной двери своей аудитории, до относительной тишины за партой. Почти у цели. Рука уже тянулась к ручке…

Из бокового коридора, ведущего к выходу, резко выскочила Оля. Нарочито не глядя, она со всего размаху толкнула меня плечом.

– Ой!

Я пошатнулась, потеряв равновесие. Папка с конспектами выскользнула из рук. Листки –рассыпались веером по грязному полу коридора. Кто-то наступил на уголок страницы, оставив черный след подошвы.

– Ой, извини! – прозвучал фальшиво-сладкий голос сверху.

Я подняла голову. Оля стояла надо мной, руки на бедрах, губы растянуты в язвительной ухмылке. В ее глазах светилось чистое, неподдельное злорадство. Никаких извинений.

– Не видела тебя, серая мышка, – протянула она, растягивая слова. – Вечно под ногами шныряешь. Не разглядишь.

Громкий, наглый смех. Ее подруги тут же сомкнули кольцо вокруг нас, как стая ворон. Хихикали, смотря свысока на меня, ползающую по полу.

– Бывает, Оль, – сказала одна, закатывая глаза с преувеличенным сочувствием. – Мусор под ногами не всегда разглядишь. Особенно такой… невзрачный. Прям сливается с полом.

– Точно, – подхватила другая. – Надо смотреть под ноги внимательнее. А то споткнешься о чье-то… не красивое лицо.

Не поднимая глаз, сгребла последние листки, стараясь не видеть грязных отпечатков на бумаге. Руки предательски дрожали. Ком слез и гнева стоял в горле. Пыльная, униженная, прижимая помятую папку к груди как последнюю защиту. Постаралась выпрямить спину, сделать вид, что не слышу их едких комментариев и смеха, и шагнула к двери аудитории, не глядя на них. Их смех и шепот следовали за мной, как плеть.

Войдя в аудиторию, я почувствовала, как десятки глаз мгновенно устремились на меня. Шепот, который затихал при моем появлении, тут же возобновился с новой силой, гулкими волнами накатывая со всех сторон.

18 Грех

Шепот в аудитории был не просто фоном – он был пыткой. Лип к коже липкой паутиной, впивался в виски сверлящей дрелью. Каждое слово. Я сидела, сгорбившись над помятой папкой, но расплывчатые строчки конспекта плыви перед глазами, смешиваясь с обжигающим образом Олиного злорадства и грязным следом на бумаге.

Лектор бубнил что-то о кривых спроса, но до меня доносился лишь этот ненавистный шепот и оглушительный стук собственного сердца, отдававшийся в ушах тяжелыми ударами.

Я прижималась спиной к прохладной стене, стараясь стать меньше, раствориться в штукатурке, исчезнуть. Когда толпа, как один безликий организм, ринулась на обед, я увидела ее. Мила. Стояла у окна, залитая потоком осеннего света, неприступная и холодная, как айсберг. Она повернула голову. Наши взгляды скрестились – и время замерло.

В ее глазах не было ярости. Лишь разочарование. Леденящее, безразличное. И… жалость. Та самая, что унижает сильнее откровенной ненависти. Она смотрела на меня, как смотрят на жалкое, раздавленное насекомое, которое даже не стоит добивать. Потом, медленно, с преувеличенным, почти театральным усилием, отвела взгляд. Будто стерла меня с картины мира. Будто меня не существовало. Ее подруги, словно управляемые единым импульсом, отвернулись синхронно.

Это был тихий, сокрушительный удар под дых. Я замерла, ощущая, как почва уходит из-под ног. Этот взгляд… Он говорил громче любых насмешек. Он кричал, что я – ничто. Пустота. Комок слез, горячий и тугой, перекрыл горло. Не помня себя, я рванула прочь, по коридорам, пока не ворвалась в кабину туалета. Заперлась на щеколду, прислонилась лбом к ледяному кафелю, пытаясь остудить пожар внутри.

***

Я брела от остановки, чувствуя себя выжатой, как лимон. День вытянул из меня всю душу, оставив лишь пустую, ноющую оболочку. Механически подняла глаза на свою серую, обшарпанную пятиэтажку. И… застыла.

Из моего подъезда выскочил парень. Невысокий, щуплый, в темной толстовке с натянутым капюшоном, скрывавшим лицо. В его руке, сжатой в кулак, было что-то темное. Увидев меня, он резко дернулся, метнулся за угол и растворился в сумерках.

Холодный укол страха, острый и точный, пронзил меня. Что он делал в моем подъезде? Адреналин ударил в виски, и я почти побежала к двери. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Ключ отскакивал от замочной скважины, пока наконец замок не щелкнул с оглушительным звуком. Я втолкнулась в подъезд. Пахло сыростью, старой краской и… ничем не примечательным бытом. Ни гари. Ничего тревожного.

Подъем по лестнице на третий этаж превратился в путь на эшафот. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине. Вот моя дверь. Замок цел. Еще один щелчок.

Комната. На первый взгляд – нетронутая. Кровать. Стол. Шкаф. Все на своих местах. Но на столе…

Стояла она.

Картонная коробка. Новая. Изысканная. Глянцевая черная коробка, перевязанная широким алым шелковым бантом. И сверху, как жемчужина на черном, лежало наливное алое яблоко. Идеальное, глянцевое, безупречное. Оно было символом. Символом греха, искушения, падения.

Я замерла на пороге, ощутив, как весь воздух вырывается из легких. Он был здесь. Послание было кристально ясным. Красивым.

Горький опыт научил: игнорировать не значит спастись. Ноги, будто налитые свинцом, понесли меня к столу. Пальцы дрожали, развязывая скользкий шелковый бант. Он беззвучно соскользнул на пол. Я подняла тяжелую крышку.

Внутри…

На мягкой, алой, как кровь, подкладке покоилось нижнее белье. Черное. Изысканное кружевное. Полупрозрачное. Соблазнительные бретельки. Дорогое, видно сразу. Оно было усыпано мелкими, холодными на вид стразами, мерцавшими в тусклом свете комнаты тусклым, зловещим блеском. Рядом, аккуратно свернутые в тугой рулон, лежали черные полупрозрачные чулки. И поверх всего этого…

Наручники.

Тонкие, изящные, из темного матового металла. Не грубые полицейские, а… декоративные, почти красивые. И от этого еще более жуткие и неестественные. Рядом с ними лежал сложенный пополам листок плотной, дорогой бумаги.

Все мое нутро перевернулось, сжалось в тугой, болезненный комок. Отвращение, смешанное с леденящим ужасом, подкатило к горлу едкой волной. Я схватила записку, почти разорвала ее, разворачивая.

Надпись была четкой, безличной, выведенной ровным, бездушным почерком:

ХОЧУ ВИДЕТЬ ТЕБЯ В ЭТОМ ЗАВТРА.

Приказ.

Меня вывернуло. Я бросилась к раковине, согнувшись пополам, трясясь в судорогах пустого спазма. Слезы и спазмы душили, не принося облегчения. Мысль о том, чтобы остаться здесь, в этой комнате, на ночь, вызвала новый приступ тошноты. Не могу. Не останусь.

Бежать.

Рука сама потянулась к телефону. Пальцы, не слушавшиеся, с дрожью набирали знакомый номер.

– Макс? – Голос сорвался на шепот, хриплый от сдерживаемых слез. – Прости… Ты… Ты дома? Мне… переночевать у тебя сегодня можно? Пожалуйста.

– Ева? – Голос Максима мгновенно наполнился живой, неподдельной тревогой. – Конечно, можно! Что случилось? Ты плачешь?

– Нет, я… – Я сглотнула ком, стараясь звучать ровнее, нормальнее, но выходило только фальшиво. – Просто… неспокойно. Мы так и не поменяли замок. Я… я просто не могу тут ночевать сегодня. Боюсь их идиотских шуток. Можно я приеду?

– Естественно! – Он заверил горячо, и в его голосе было спасение. – Приезжай сейчас! Дверь открыта буду ждать. И не бойся, у меня тут тихо.

Облегчение, горькое и смешанное со стыдом за ложь, накатило волной. Один последний взгляд на черную коробку, на алое яблоко, на мерцающее кружево и я выскочила, захлопнув дверь с таким чувством, будто оставляла за ней не комнату, а зараженную, опасную зону.

Дорога к Максиму прошла в тумане. Я прижималась к холодному стеклу автобуса, видя не улицы, а это яблоко. Алое. Соблазнительное. Греховное. И холодный, матовый блеск металла наручников.

Максим встретил у двери. Его лицо, обычно спокойное, было сморщено от беспокойства.

– Ева! Заходи быстрее! – Он втянул меня в теплую, пахнущую печеньем и домашним уютом прихожую, и этот запах был противоядием от запаха страха. – Не переживай. У меня тут тихо. Соседи нормальные. Расскажешь, что там за соседи-козлы?

– Да так… – я махнула рукой, избегая его прямого, честного взгляда, сбрасывая куртку, будто сбрасывая с себя невидимую грязь. – Тупо шутят. Надоело. Спасибо, что приютил, Макс. Правда, выручил.

Он повел меня в маленькую комнату с раскладным диваном.

– Здесь поспишь. Чай? Или сразу спать?

– Чай бы… – сказала я, просто чтобы занять чем-то руки, чтобы они не дрожали.

Мы сидели на кухне. Я прижимала горячую кружку к ладоням, пытаясь выжечь из пальцев ледяной холод, сковавший их. Максим болтал о чем-то своем, пытаясь разрядить обстановку, вернуть меня в нормальность, которой больше не существовало.

– Кстати, мама звонила сегодня, – сказал он, отламывая кусок печенья. – Официально трудоустроилась! Наконец-то! Ты ж знаешь, она после школы долго искала что-то…

Я кивала, вгрызаясь в его слова, пытаясь зацепиться за эту нить обыденности, но у меня не получалось. Сквозь голос Макса прорывались другие звуки: шелест шелкового банта, гулкий стук сердца в тишине комнаты. Тетя Света. Повар в нашей старой школе. Добрая, вечно уставшая женщина, пахнущая булочками.

Я искренне обрадовалась за нее. Она, в отличие от моей матери, всегда меня поддерживала. Хоть я ей и чужая… Эта женщина пожертвовала всем ради своих сыновей, и сейчас, когда оба были «пристроены», она наконец-то позволила себе выдохнуть. Эта простая человеческая история была так далека от моего абсурдного ужаса, что от этого становилось еще горче.

– Это здорово, Макс! – Я постаралась вложить в голос всю теплоту, на какую была способна.

Он рассказал про новое кафе, про график. Я слушала, кивала, делала вид, что мне интересно. А внутри все кричало. О коробке. О яблоке. О завтрашнем дне, который уже стучался в дверь. Мы посмотрели на время. Было поздно.

– Ладно, героиня, – вздохнул Максим, забирая пустые кружки. – Пора баиньки. Утро вечера мудренее. Завтра подумаем, как твоих клоунов-соседей усмирить.

– Спасибо, Макс, – прошептала я, и в этом шепоте была вся моя измученная благодарность. – За все.

Тишина в квартире Макса была густой и плотной, как вата. Я осталась одна, и первым делом погасила свет, позволив темноте поглотить меня. Не просто укрылась, а зарылась с головой в прохладную ткань дивана, пытаясь построить хоть какую-то крепость между собой и миром. Здесь пахло иначе. Не пылью и одиночеством моей комнаты, а Максом, сладковатым ароматом недавнего печенья, покоем. Здесь было тепло. И здесь было безопасно. Эти стены были щитом. Никто не мог войти без спроса. Не было нависающей над душой черной коробки, не было прикосновения того омерзительного кружева, не было леденящего взгляда Милы, врезавшегося в память, как заноза.

Я сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь выдохнуть из легких, из мышц, из самой души – весь этот день, липкий и тяжелый, как вар. Мозг, измученный страхом, цеплялся за призрачные надежды. Может, все обойдется? Может, это был просто чей-то жуткий, изощренный розыгрыш? Олюня, решившая добить меня? Одна из ее свиты, жаждавшая выслужиться? Может, ему, этому призраку в капюшоне, наконец, надоест меня преследовать, и он оставит в покое? Эта мысль была тонкой, как паутинка, и такой же хрупкой. Но в этой тишине, под этим надежным кровом, она казалась чуть более реальной.

3:00

Глубокая ночь. Я проваливалась в тяжелую, беспокойную дрему, где образы Оли, Милы и черной коробки сплетались в кошмарный клубок, когда резкий звук разорвал тишину.

Один раз.

Коротко.

Зловеще.

Ледяная волна страха, знакомая и оттого еще более ненавистная, выдернула меня из полудремоты. Я замерла, не дыша, превратившись в один большой слух. Потом, движением, замедленным и вязким, как в дурном сне, протянула руку к тумбочке. Пальцы нащупали холодный корпус телефона. Экран светился тусклым, призрачным светом. Одно новое сообщение. С неизвестного номера.

Дрожащим пальцем, почти не чувствуя его, я открыла СМС. На черном фоне светились четыре слова, будто выжженные кислотой прямо на сетчатке глаз:

Я тебя предупреждал.

Сообщение пришло ровно в 3:00. Время призраков. Время, когда стирается грань между реальностью и кошмаром. Я сидела в темноте чужой комнаты, прижав телефон к груди, чувствуя его холод. Весь короткий миг ложной безопасности рухнул, рассыпался в прах. Завтра наступило уже сейчас.