Текст книги "В объятиях чудовища (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

28 Побег

Трясущимися руками я запихивала последнее, что имело значение, в потертый студенческий рюкзак. Зубная щетка. Паспорт. Небольшая пачка денег – все, что смогла отложить.

Остальное – одежда и книги оставалось здесь. В этих стенах, пропахших дешевым кофе и страхом. В моей съемной комнате. Которая перестала быть убежищем.

Занавеска дрожала, хотя окно было закрыто. Или я просто сходила с ума от страха…

Хватит.

Слово эхом ударило в виски, резкое и ясное, заглушая привычный скрип половиц и гул водопровода в стене. Хватит просыпаться в холодном поту от каждого стука в дверь. А вдруг он?

Хватит ловить его ледяной, изучающий взгляд, который преследовал даже здесь, в углу моей крошечной комнаты, как будто он мог видеть сквозь стены. Хватит чувствовать, как сжимается все внутри, когда телефон вибрирует с неизвестного номера. Хватит быть его собственностью, даже когда он физически далеко.

Я застегнула рюкзак. Звук молнии прозвучал оглушительно в тишине предрассветной квартиры. Сердце бешено колотилось, стуча в ребра, как пойманная птица. Каждая клетка кричала:

Беги! Сейчас! Пока он не пришел! Пока не поздно!

Я не оглянулась на комнату, не позволила себе ни секунды ностальгии. Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком – звук отрезанного прошлого и захлопнувшейся ловушки. Скрипучий спуск по лестнице казался минным полем. Каждый шаг, каждый шорох за стеной – угрозой. Но подъезд был пуст. Улица встретила серым, промозглым рассветом. Родной, но ставший враждебным район дышал сонной тишиной и запахами мусорных баков. Мир еще спал, не замечая одной сбежавшей души.

Автобус. Я втиснулась в жесткое сиденье у грязного окна, прижимая рюкзак к животу, как щит. Стекло было холодным. Я старалась дышать ровно, глубже, но воздух был спертым, пропитанным запахами готовки и старых ковров. Каждая остановка, каждый силуэт мужчины на тротуаре заставляли сердце замирать. Он найдет. Он знает, где я живу. Он знает ВСЕ. Но сегодня я должна была верить, что у меня есть форы. Этот единственный шанс.

Вокзал. Огромный, шумный, чужой. Людской муравейник, где я была никем. Просто еще одно испуганное лицо в толпе. Я купила билет на ближайший поезд. «До конечной», – сказала кассиру, голос звучал хрипло, чужим. Кусочек картона в руке стал пропуском в неизвестность. В жизнь после.

Поезд тронулся. Знакомые спальные районы, промзоны, потом унылые поля, замелькали за окном. С каждым километром, с каждым оборотом колес что-то внутри начинало отпускать. Тиски страха, сжимающие грудь месяцами, чуть ослабли. Усталость, скопившаяся все это время, навалилась тяжелой, теплой волной. Усталость от постоянного ожидания удара, от необходимости играть, когда он рядом, от ощущения себя вещью.

Я возвращалась туда, куда так не хотела. В родной город, где меня тоже не ждут. Еще одно разочарование. Не справилась, не смогла. Никчемная неумеха…

Люди вокруг смеялись, спорили о чае и кофе, держались за руки. И никто, никто не знал, что я бегу от монстра, способного раздавить меня одним взглядом.

Я прислонилась головой к прохладному, дребезжащему стеклу. Ритмичный стук колес превратился в монотонный убаюкивающий гул. Глаза слипались.

Я боролась секунду – старая привычка не спать, быть начеку. Но тело, измученное месяцами невидимого плена в собственных стенах, взяло верх. Я провалилась в сон. Глубокий, беспамятный.

И тогда он пришел.

Стоял напротив в пустом, безликом пространстве сна. Его красивое лицо, которое сводило с ума пол института, было бесстрастным. Но глаза…

Эти холодные, пронзительные глаза смотрели на меня. Не влюбленно, не злобно. Изучающе. Как ученый на редкий, опасный экземпляр. Как хозяин на вещь, которая осмелилась сдвинуться с отведенного места. В этом взгляде не было ничего человеческого. Только холодный интерес и абсолютная уверенность в своем праве.

Не касался – давил воздухом, как будто его присутствие вытесняло кислород. Во сне я замерла. Знакомый ледяной ужас сковал тело. Он не двигался. Не говорил. Просто смотрел. Этим взглядом, который прожигал насквозь: Ты моя. Ты всегда была и будешь моей. Куда бы ты ни сбежала, чужой потолок над головой не изменит этого. Ты моя собственность.

Я проснулась от собственного всхлипа, резко дернувшись. Сердце колотилось как бешеное. За окном мелькали незнакомые леса, чужие станции. Спасение. Подальше от его города, от его влияния, от его глаз.

Но холодок от того взгляда остался. На сердце. На душе. Наивная дурочка. Кто же знал? Кто мог подумать, что всеобщий любимец, справедливый защитник слабых, блестящий спортсмен, наследник именитой семьи... окажется таким чудовищем?

Чудовищем, которое не любит, не чувствует, но умеет присваивать. Присваивать жизни, волю, само право дышать без оглядки. И я была его самой ценной, самой сложной, самой ненавистной добычей.

Потому что я осмелилась убежать из-под его носа. Из своего же дома. Он – лицо с обложки, герой института и гроза студентов. И никто не знает, каким бывает его взгляд, когда он считает тебя своей.

Я прижалась лбом к холодному, дребезжащему стеклу, глотая воздух чужого утра. Поезд мчался вперед, увозя меня от кошмара. Но знала ли я тогда, что от таких кошмаров не убежишь по рельсам? Что чудовище не отпускает свою собственность просто так? Что этот побег – не конец страха, а только начало новой, еще более изощренной охоты?

Пока – нет. Пока был только стук колес, холодок стекла и хрупкая, дрожащая надежда на то, что там, на краю карты, где кончаются рельсы, начнется новая жизнь…

Открыв глаза, я мгновение ничего не понимала. Солнце уже катится к закату. Глухой грохот колес, запах пыли, пота и металла, жесткое сиденье, впившееся в бок... Где я? Память вернулась обжигающей волной: рюкзак на коленях, билет до «конечной», побег. Побег от него.

За окном мелькали чужие леса, серые от предзимья. Спасение. Но вместо облегчения в горле встал ком. Тот ледяной взгляд из сна, взгляд хозяина, оценивающего сбежавшую собственность, все еще висел в воздухе, невидимый, но осязаемый. Я сглотнула, пытаясь прогнать образ, и машинально прижала ладонь к холодному стеклу. Я смогла сбежать от него под предлогом работы… Вечером он уже все поймет.

29. Лебедь

– Ты нашел её?

– Блять, Демид я не волшебник если ты не забыл! – Прорычал мужчина на том конце трубки и и тяжело выдохнув сказал – Ты позвонил седьмой раз за три часа, успокойся и подумай куда она могла дется. У нее есть друзья?

Демид перевел взгляд с окна на избитого парня привязанного к стулу. Мелкий пиздюк молчал как рыба.

– Ищи, я позже позвоню.

Он сбросил вызов и посмотрел на ночной город. Куда ты подевалась, моя Ева?

– Я даю тебе последний шанс сказать мне куда могла уехать Ева.

– Иди ты нахуй псих! Ты урод моральный!

Шипел парень разбитыми губами дергаясь на стуле. Как же он достал его…

Демид толкнул стул и парень упал на свои руки заорав.

– Неправильный ответ. Давай я простимулирую тебя дать мне верный. У тебя ведь старший брат сейчас в органы попасть хочет? О, он очень хочет. А если у него найдут дома…. пару незарегистрированных стволов из которых грохнули несколько человек? Мне кажется он сядет на очень большой срок.

– Ублюдок…

– Полегче с оскорблениями пиздюк. Где. Моя. Ева?

– У матери…

Парень закусил губу и отвел взгляд. А Демид наклонился над ним и улыбнувшись сказал. – Ну вот, а мог бы сразу сказать и все бы обошлось малой кровью.

Он поднял его за футболку и разорвал кабельные стяжки на руках. А затем вышел под проклятья которые сыпались в спину.

В его голове сейчас стояло только одно – Его первая встреча с маленькой балериной… Он помнил её, как будто это было вчера.

Тень балкона была их укрытием. Холодным, пыльным, пропитанным запахом старого бархата и безнадежности. Они вросли в нее, втроем, как каменные истуканы, нависая над пропастью зрительного зала, где копошился жалкий, наигранный мир. Торнадо, Буря и Смерч. Тени среди теней. Свет со сцены лизал их кроссовки, не смея подняться выше.

Голос Бури прорвался низким гулом, едва различимым над шепотом скрипок:

– Мразь завелась в подвальных классах. Новеньких ломает. Первогодок.

Его слова повисли в дыму тяжело, как предзнаменование.

Торнадо чиркнул зажигалкой. Огонек вспыхнул, осветив на миг его каменное лицо – ни мысли, ни сомнения. Только привычная готовность. Он затянулся, выпустил струю дыма в полумрак.

– Откуда инфа? – голос был ровным, как лезвие. – Уверен, что не пиздеж? Обиженки могли накатать. Мечтали в кордебалет – не взяли.

Буря молча протянул телефон. Экран вспыхнул, ослепив их ночь белым адом. Торнадо наклонился. В отблеске экрана застыли его черты. Ни ярости, ни отвращения. Пустота. Та же пустота, что была и у Смерча, пока не наступало время действовать. Но картинка... Плетки. Наручники. Слезы, смешанные с тушью. И этот пьяный хохот... Он резал тишину даже без звука. Голос сволочи, записанный на видео, стал последним гвоздем.

Торнадо оторвался. Затянулся глубже, будто пытаясь дымом выжечь увиденное из глазниц.

– Понял. Действуем как всегда.

Смерч стоял, прислонившись к бархатной колонне, спиной к залу. Наблюдал за ними – своими орудиями. И вдруг... повернулся. Не по команде. Не из интереса. Что-то потянуло. Тишина, наступившая на сцене, или сдвиг воздуха. Рука сама поднеслась к губам – низкий, звериный присвист вырвался сам собой.

– Ты посмотри... Какая маленькая балерина.

Торнадо стряхнул пепел на дорогущий, замызганный ковер. Плевать. Его взгляд скользнул вниз, ленивый, равнодушный.

– Правда. Хрупкая, – бросил он, как о погоде.

Потом появился ОН. Преподаватель. Хлыщ в кричащем пиджаке. Маленький царь маленького ада. Ткнул указкой – раз! – и стайка белых птичек разлетелась. Осталась одна. Та самая. Маленькая. Казалось, дунешь – сломается. Тонкая талия, руки-веточки, белое облако тюля вокруг бедер.

И полилась музыка. Что-то щемящее. Скрипка. Или арфа? Неважно.

Мир... Мир просто рухнул. Осталась только сцена. И она. Эта хрупкая тростинка вдруг... взмыла. Стала Лебедем. Чистым, трагичным, неземным. Каждое движение – вздох, боль, отчаяние и невероятная сила. Внутри Смерча раздался ЩЕЛЧОК. Громкий. Твердый. Как сейф, захлопывающийся навек. Мысль ударила молнией, прошивая мозг: Моя. Хочу.

Музыка смолкла. Она замерла. Последняя поза. Весь зал застыл в немом выдохе. И тут – свист. Тихий, похабный. От Торнадо.

– Охренеть... Хороша, малявка! – его ухмылка была хищной, знакомой. – Смерч, глянь на этого ублюдка-то нашего. Преподавателя. Глаза на лоб. Готов слюнями ноги ей вымыть. Уж небось в башке давно разложил, как будет её гнуть на своем пошлом диване...

Он обернулся к Смерчу. Ждал. Слова. Знака. Смерч медленно, очень медленно отвел взгляд от её стройных, идеальных ног. Поднял глаза на Торнадо. Внутри бушевало. Ледяная ярость от видео с подвала. И... что-то новое. Дикое. Горячее. Нацеленное точно в этого пиджака внизу. В его грязный взгляд, ползающий по ЕГО балерине.

– Сегодня, – голос Смерча прозвучал тихо, но каждый слог падал, как камень в воду. – Эту мразь прокатим, Буря. До самого дна. Торнадо, – кивок в его сторону, – фургон. У нашего «клиента» сегодня... интимная встреча с совестью. Очень... болезненная.

Они растворились в тенях, как и пришли. Дым сигарет Торнадо еще висел в воздухе, как призрак.

Вечер. Складской район. Глухомань. Воняло гнилью, мазутом и страхом. Их «клиент» уже не был хлыщом. Пиджак висел клочьями. Лицо превратилось в кровавое месиво. Он хрипел, захлебываясь собственной кровью. Буря и Торнадо стояли статуями во тьме. Только огоньки сигарет выдали их присутствие.

Смерч наклонился. Вцепился в слипшиеся, окровавленные волосы. Рванул на себя. Хруст. Скулеж.

– Как звали? – вопрос вышел шепотом, ледяным. – Девчонку. Балерину. Ту, что ты сегодня в башке своей гнилой трахал. Как звали?

Мычание. Кровь пузырилась на губах. Смерч тряхнул сильнее.

– Ева... Вишневская... – прохрипел преподаватель, брызгая розовой слюной.

Ева Вишневская...

Имя обожгло сознание Смерча. Стало клеймом. Его клеймом.

– Слушай сюда, отродье. Ты её не примешь. Никогда. Откажешь. Любой ценой. Любой причиной. И если узнаю... – Смерч навис ближе, чтобы тот увидел в его глазах ту самую мертвую пустоту, что предвещает конец, – ...что тронул хоть одну девчонку после этого... Хоть мизинцем. Хоть взглядом...

Преподаватель затрясся, как в лихорадке. Животный ужас сковал его.

– ...я вернусь. И вырву твои жалкие, дохлые ручонки, падаль. Понял?

Тот закивал. Бешено, истерично. Глаза стали белыми шарами ужаса.

Смерч разжал пальцы. Тело рухнуло на бетон, бесформенным комком страха и боли. Он вытер ладонь о бедро. Повернулся. Пора.

Его шаги гулко отдавались по бетону. Он прошел мимо теней – своих теней. В глазах все еще плыл образ белого Лебедя. Хрупкого. Недосягаемого. Его. В ушах стоял тот щемящий мотив.

Мысли кружились, как стая черных воронов, заглушая все – и хрипы за спиной, и гул города, и привычный холодный гнев, твердя одно и то же:

Будет моей.

Он столько трудов вложил и сейчас он не отпустит её так просто.Тем более после того как присвоил.

Распробовал.

30 Лишняя

Я с содроганием нажала на звонок. Стараясь не думать о том, что мне сейчас скажут и как далеко меня пошлют. Дверь квартиры открылась с ленивым скрипом, и на пороге появилась она. Сонная, в застиранном халате, который когда-то был розовым, а теперь выцвел до бледно-серого.

Мама щурилась от света лампочки в подъезде, её волосы, седеющие у корней, были растрёпаны, а лицо помятое от сна. Она смотрела на меня пару секунд, не узнавая, а потом её глаза расширились.

– Ева? Ты что тут делаешь? Ты должна быть на учёбе!

Её голос был хриплым, недовольным, как всегда, когда что-то нарушало её планы. Она запахнула халат плотнее, скрестив руки на груди, и я увидела, как в её взгляде мелькает раздражение. Не радость от встречи, не объятия. Только это вечное недовольство, которое преследовало меня всю жизнь.

Я сглотнула ком в горле, пытаясь не разрыдаться прямо здесь, на пороге. Всё, что накопилось – страх, боль, предательство – рвалось наружу, но я не могла. Она не поймёт. Никогда не понимала. Для неё я всегда была обузой, неудачницей, которая не оправдала вложенных усилий.

– Мам… я… – слова застряли, как кость в горле. Слёзы жгли глаза, но я моргнула, заставляя их отступить. – Можно войти?

– Заходи уже, чего стоишь! – рявкнула она.

Знакомый запах, смесь сигаретного дыма, дешёвого кофе и чего-то затхлого – ударил в ноздри, и на миг меня пронзила ностальгия, смешанная с болью. Это был дом, но никогда не был домом. Я развязала шарф, стянула ботинки, чувствуя, как мама сверлит меня взглядом. Её недовольство висело в воздухе, густое и удушающее.

Кухня была крошечной, заставленной старой мебелью: стол, покрытый клеёнкой с цветами, пара стульев и холодильник, который гудел, как уставший зверь. Мама села за стол, не предлагая мне сесть, и уставилась выжидающе. Её глаза, такие же, как мои, но усталые и жёсткие, требовали объяснений.

– Рассказывай. Тебя отчислили, да? Так и знала, что ты ни к чему не приспособленная.

Слова ударили, как пощёчина. Я села напротив, чувствуя, как внутри всё сжимается. Отчислили… Я кивнула, не в силах рассказать правду прямо. Пусть думает, что хочет. Главное – крыша над головой, хоть на ночь.

– Да, мам. Меня отчислили, – прошептала я, глядя в стол, где виднелись старые царапины от ножа. В груди болело не от лжи, а от того, как легко она поверила в мою неудачу. Как будто это было предрешено.

Она фыркнула, откинувшись на стуле, и её халат слегка распахнулся, показав выцветшую ночнушку. Её лицо исказилось в знакомой гримасе разочарования, что преследовала меня с детства.

– Ева, я отдала тебе всю молодость и думала, что ты взрослая и самостоятельная и не заявишься ко мне в первый же год! Я думала, ты хотя бы, понимая, что не способна учиться, прибьёшься к мужику побогаче и осядешь в столице!

Её слова резанули по живому. Прибьёшься к мужику… Как будто я – бездомная кошка, а не дочь. Боль накатила волной, жгучая, такая знакомая. Она всегда видела во мне только обузу, только способ оправдать свои жертвы.

А теперь… теперь я вернулась, сломанная, и она даже не спросила, что случилось. Только это вечное обвинение. Слёзы подступили, но я сжала кулаки под столом, не давая им вырваться. Не сейчас. Не перед ней.

Я открыла рот, чтобы ответить, но тут раздался шаркающий звук из коридора. Резко обернулась, сердце подпрыгнуло. По коридору, щурясь от света, шёл мужчина – средних лет, в одних трусах. Он чесал живот, зевая, и выглядел так, будто только что проснулся от глубокого сна. Мои глаза расширились от шока – кто это? Я перевела взгляд на маму, которая поджала губы, явно недовольная прерыванием.

Мужчина зашёл на кухню, хрипло буркнув:

– Заюшка, а это кто?

Мама вздохнула, закатывая глаза.

– Юра, это моя дочь – Ева.

Юра округлил глаза, уставившись на меня с внезапным интересом. Его взгляд скользнул по мне. От лица вниз, по фигуре, и задержался чуть дольше, чем следовало. Мне стало не по себе – этот масляный блеск в глазах, как будто он оценивал товар на рынке. Я отвернулась, чувствуя, как кожа покрывается мурашками.

– Приятно познакомиться… – пробормотал он, подходя ближе и протягивая руку. Я нехотя пожала её – ладонь была потной, липкой. – О, так а что же ты, заюшка, даже чайку не вскипятила!

Мама фыркнула, вставая.

– Юра, иди спать, я сейчас приду.

Мужчина недовольно буркнул что-то, но ушёл, шаркая обратно по коридору. Я сидела, оглушённая. Заюшка? У мамы… мужчина? Сколько я её знаю, она всегда была одна, с тех пор, как отец ушёл. А теперь этот Юра, с его пузом и масляными глазами…

Мама села обратно, её лицо было недовольным, губы поджаты.

– Ева, я не буду ходить вокруг да около. У меня наконец появился шанс пожить для себя. И я не хочу от него отказываться ради ни к чему не приспособленной великовозрастной дуры-дочери. Ты такая же, как твой отец. Ничего сами без пинка не можете.

Дура. Ни на что не приспособленная. Они эхом отозвались в голове, разрывая что-то внутри. Я всегда знала, что она меня винит – за отца, за свои жертвы, за мою неудачу.

Но услышать это так прямо… Слёзы жгли глаза, но я моргнула, не давая им скатиться. Не плачь. Не перед ней. Ты такая же, как твой отец. Он ушёл, бросил нас, и теперь я – копия его в её глазах. Ненужная, обременительная.

– Мам… мне некуда идти, – прошептала я, голос сломался на последнем слове.

Она покачала головой, её глаза были холодными, решительными.

– Значит, завтра ты пойдёшь искать работу и с первой зарплаты съезжаешь на съёмное жильё! Учись жить сама!

Её слова повисли в воздухе, окончательные, как приговор. Я кивнула, чувствуя, как мир рушится. Завтра. Спорить было бесполезно. Она уже решила.

– Я поняла, мам… – прошептала я, вставая. Ноги были ватными, как будто вся сила ушла на то, чтобы не разрыдаться.

– Вот и хорошо. Можешь ночевать в своей комнате, и раз уж ты теперь тут живёшь – домашние обязанности на тебе. Мы с Юрой работаем до поздна.

Она встала и ушла, не обняв, не сказав ничего тёплого. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, оставив меня одну на кухне. Я села обратно, обхватив себя руками, и наконец дала волю слезам.

31. Шанс

– Ох, Ева, как хорошо, что ты пришла! Я так тебя давно не видела, а ты все такая же тростиночка, мне кажется, ты даже похудела. Ну, проходи, проходи, давай обнимемся!

Я стояла в дверях знакомой студии, и Тамара Георгиевна, моя бывшая учительница, уже тянула ко мне руки. Её объятия были теплыми, крепкими, как в те времена, когда она поправляла мою позу у станка.

Я уткнулась в её плечо, чувствуя запах лаванды от её кофты и лёгкий аромат чая из кабинета. Студия не изменилась: те же зеркала от пола до потолка, потертый станок, стопки нот на пианино. Только теперь здесь было тихо, без смеха девчонок и стука пуантов по полу.

– Тамара Георгиевна, здравствуйте, – пробормотала я, отстраняясь. – Я… я просто зашла, думала, может, вы поможете с… ну, не знаю, с мыслями.

– Евочка, пойдём, мы с тобой чаю выпьем. Пойдём, пойдём со мной.

Она взяла меня под локоть, как всегда делала, когда хотела приободрить, и повела в свой маленький кабинет за сценой. Там стоял старый стол, заваленный бумагами, и электрический чайник, который она сразу включила.

– Это новый рецепт, клюквенный зефир, пальчики оближешь. Давай садись скорее, рассказывай, как там у тебя.

Я села, чувствуя, как слёзы подступают. Чашка с горячим чаем оказалась в моих руках, и я сделала глоток, чтобы не расплакаться сразу. Зефир был мягким, кисло-сладким, но я едва почувствовала вкус.

– Да как… – начала я, глядя в чашку. – Вот вернулась. В институте не прижилась, Тамара Георгиевна. Всё не то, всё чужое. А балет… балет я бросила, вы же знаете.

Она опустила взгляд, тяжело вздохнула, сжав пальцами свою чашку, и сказала:

– Да, Ева, ты знаешь, я понимаю. Я ведь кроме балета сама ничего больше не умею. У нас, спортсменов – мы же спортсмены, Ева, – у нас, как ты: либо учишься и не так много времени отдаёшь спорту, либо ты спортсмен и потом идёшь в спорт. А вот так вот, чтобы и там, и тут блистать, мне кажется, это не дано никому, Ева. И вот я до сих пор не могу понять, что им было в училище в твоём не так. Почему они тебя не взяли? Ты прекрасно танцуешь, я сама тебя тренировала. Я скорее поверю в то, что кто-то купил место для своей дочери, внучки, хрен знает кого, но в это я поверю больше, чем то, что у тебя нет таланта.

Её слова кольнули в самое сердце. Я всегда знала, что она верит в меня больше, чем кто-либо. Даже больше, чем мама. Мама видела во мне только свои несбывшиеся мечты, а Тамара Георгиевна видела талант. Настоящий.

– Ну раз ты не прижилась в институте, куда поступила, Ева, давай попробуем ещё раз. Как я говорила твоей маме: отправляй её с первым потоком поступающих, но нет, в рога упёрлась. Бриллиант, всё подождут. Ева, никто ждать не будет, в конце вагона… Всё, она вспоминает себя, думает, что если она приехала одна из первых и её поэтому не взяли, потому что все якобы придирались к ней, но я-то тебе скажу, Ева, я её ведь тренировала. Твоя мать никогда не была способна на балет. Слишком грубая и неуклюжая. Всё грезила этим балетом, уроки прогуливала, смотрела, как другие танцуют, всё обогнать всех пыталась, но нету у неё этой лёгкости, нет таланта. Она даже музыку не слышала никогда. Я помню прекрасно, как училась.

Я кивнула, глотая ком в горле. Мама всегда винила всех вокруг в своих неудачах, а меня заставляла жить её жизнью. “Ты будешь лучше, чем я”, – говорила она, а потом, когда меня не взяли, её разочарование было как нож. Она до сих пор не простила.

– У меня не будет времени тренироваться, – тихо сказала я. – Мать сказала искать работу. Я не потяну тренировки и работу, сами же понимаете.

Женщина кивнула, а потом вдруг произнесла:

– Ну так устраивайся к нам!

Я подняла бровь:

– В качестве кого?

– Ну как это в качестве кого! – воскликнула она. – Будешь моей помощницей! С младшей группой заниматься, растяжка, помощь. Они же совсем малыши, мне как раз нужна такая девочка. Я уже в возрасте, всё сама охватить не могу.

Я уставилась на неё. Работа? Здесь? В студии, где я выросла? Это было как мечта. Но… зарплата? Я быстро подумала о деньгах.

– Я тебе часы удобные подберу, – продолжила она. – У нас тут немного, но на съём жилья хватит и на поесть тоже. Ешь ты как птичка, ты никогда много не ела. А там, глядишь, пока они тренируются, и ты вместе с ними. Как смотришь?

Я кивнула, чувствуя, как слёзы наворачиваются. Это был шанс. Настоящий. Не балет, но близко к нему. Ближе, чем экономический факультет.

– Я… согласна, – прошептала я. – Спасибо вам огромное!

– Ой, да брось ты, это мелочи! – засмеялась женщина. – Ладненько, мне пора, у меня скоро ещё одна группа. А ты давай не раскисай, Ева, не раскисай. Мы все вместе сможем. Они ещё поймут, какую звезду они потеряли. Ты талант и всегда была талантом.

Она встала, обняла меня крепко, и я вышла из студии с листками трудового договора в руках. Два листочка, скреплённых степлером. Это был мой шанс на новую жизнь. Не та, о которой мечтала, но… своя.

Домой шла немного в унылом настроении. Всё-таки балет остался позади, как старая пачка в коробке. Когда пришла, взяла пылесос, пропылесосила, помыла полы, посуду. Достала мясо, разморозила, сварила суп и ещё, подумав, сделала лапшу по-флотски.

Время было уже позднее, и дверь хлопнула. Из коридора послышались шаркающие шаги. Это точно была не мама. На кухню зашёл Юра, он посмотрел на меня, принюхался и сказал:

– Ох, как вкусно пахнет! Ну, я другого от дочери моей заюшки и не ожидал. Ну что, накладывай, будем пробовать!

Я кивнула, наложив ему поесть, хотела уже уйти, но на выходе он схватил меня за руку, несильно, и сказал:

– Ты куда? Поедешь, посиди со мной, давай хоть поговорим.

Мне не нравилось, что он меня трогает, и я аккуратно отцепила его руку от своей, произнесла:

– Извините, пожалуйста, я устала и хочу отдохнуть.

Ответ не очень понравился ему, но он ничего не сказал, скривил губы и принялся есть.

Зайдя к себе в комнату, я наконец-то достала из рюкзака трудовой договор, который мне сегодня передала моя бывшая учительница. Бродя глазами по нему, я посмотрела на зарплату – да, немного. Похлопав по карманам, я достала свой телефон. Я отключила его, когда садилась в поезд, и до сегодняшнего момента не включала. Сейчас мне необходимо было войти в интернет и посмотреть варианты съёма жилья.

Как только я включила телефон, сердце рвалось – более сотни пропущенных и очень много СМС. Они замелькали оповещениями и не прекращались несколько минут. Последнее, которое я увидела на экране, было: “Ева, я тебя очень прошу, не глупи, возвращайся пожалуйста домой”. И следом за ним всплыло ещё одно: “Ева, если ты думаешь, что сбежать от меня – это хороший вариант, то ты глубоко ошибаешься. Я найду тебя, и мы все равно поговорим”.

И вроде бы ничего такого в этих СМС не было, но меня как холодной водой облили. Я смахнула все уведомления и зашла в интернет, посмотреть, что предлагают по съёму в нашем городе. Покопавшись пол часа, я нашла более-менее подходящий для меня вариант. Комната в коммуналке, она обойдётся мне в половину зарплаты, и на оставшиеся я смогу жить.

Заблокировав телефон, я прижала его к своему лбу, и он неожиданно зазвонил. Я вздрогнула, бросив взгляд на экран – Демид.

Брать трубку не хотелось, слышать его не хотелось, знать его не хотелось. Я боялась его до дрожи в коленях. Псих. Маньяк. Сбросила вызов, отключила телефон, легла и уткнулась взглядом в стену.

Зачем он это все затеял? И я не знала ответа на этот вопрос, но знала, что больше я не хочу его видеть. Никогда в своей жизни. Ни после того, как он разбил мне сердце.Я ведь и так бы никому ничего не рассказала, а он влюбил меня в себя.…