Текст книги "Одна против зомбей (СИ)"

Автор книги: Виктор Гламаздин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Мне было жалко этих десяти лет. Мне было жалко, что при выходе с тренировки меня не сбил грузовик. Я тогда умерла бы в гордом ощущении своей силы и мастерства.

Я стояла на карачках посреди коридора и, словно все тот же вышеупомянутый Наполеон, стойко, но безутешно переживала свое Ватерлоо. Но в отличие от корсиканца, надежды, что где-то рядом маячит долгожданный корпус тупорылого Груши, у меня не имелось.

Я тут была одна – маленькая, хилая, слабовольная. Одна против злых зомбей, имеющих нечеловеческую силу тела и воли, а также против корчащего мне страшные гримасы злого рока.

Ощущение собственной неполноценности так придавило меня, что мне почудилось, будто на мои плечи положили мешок цемента, а на него еще взгромоздили и бронзовые бюстики Бонапарта и Жозефины.

Та шняга из миллиардов нейронов, связей между которыми больше, чем звезд в Млечном пути, что поэты и метафизики именуют душой, а нейрофизиологи мозгом, страдала и мучилась. Ее колбасило от бессилия и отчаянья. Она тряслась в беззвучных рыданиях по моим фантазиям на счет собственного мастерства рукопашной борьбе без оружия.

Безжалостная действительность вырвала меня своей уродливой костлявой рукой из детского сада с мягкими розовыми игрушками, с книжками с картинками про принцев, побивающих драконов и спасающих принцесс и их канареек. Вырвала безжалостно и бесповоротно. Вырвала и бросила во взрослую жизнь, где по улицам бегают маньяки с топорами и матери бросают новорожденных младенцев в мусоропроводы, а я – умница и красавица – стою на карачках, ни за что ни про что отфигаченная секретуткой.

И в этой действительности я оказалась беззащитной, как двухнедельный котенок. Вахтер меня походя покалечил. Мымра меня вздула. секретутка тоже. Теперь для полноты картины мне должны надавать по ушам местная уборщица, электрик и мойщики офисных окон.

Я поднялась, как Россия, с колен и неспешно побрела по коридору в сторону лифта, занимаясь на ходу самобичеванием, вытравливанием из души прежних наивных благоглупостей и проверяя целы ли кости в пострадавшей руке, за которую меня ухватила секретутка.

– Ни хрена себе заявочка! – возмутилась я, глядя на лиловые следы от злодейских пальцев, кои и без всякой судмедэкспертизы четко выделялись на моем запястье. – У дурынды силищи не меряно. Небось, армреслингом или штангой занимается. Кстати, если верить фильмам ужасов, зомби как раз и отличаются от людей огромной силой. Куда я попала, мама дорогая?! Расскажешь – не поверят!

Вдруг за моей спиной послышался звук открываемой двери.

"Неужели, Хорькофф захотел меня увидеть?" – я оглянулась, надеясь, что меня позовут обратно.

Но вместо этого из приемной Хорькоффа в коридор вылетела моя осененная благодатью святого креста папка, а дверь в приемную с грохотом захлопнулась.

Я, бормоча ругательства, подошла к папке, подняла ее с пола и громко сказала, надеясь, что секретутка меня услышит:

– Упыриха! Чуть руку мне не оторвала! Стерва! Крокодил в юбке!

Потеряв последнюю надежду впарить страховку Хорькоффу, я направилась к лифту, но вдруг увидела, что в конце коридора появились вахтер и офисные охранники, которых я уже, как родных знала в лицо.

Они меня, к сожалению, теперь уже тоже знали. И вот вся эта суровая братва под предводительством неугомонного вахтера двинулись ко мне, зловеще поблескивая на ходу черными стеклами очков.

Я резко развернулась, собираясь бежать. Но бежать было некуда. После дверей приемной Хорькоффа коридор кончался тупиком. Да даже если бы и не кончался, то удрать по нему от существ, обладающих сверхскоростью, все равно нереально.

Оставалось только одно – второй раз войти в одну и ту же реку, в смысле – в приемную Хорькоффа. И, перекрестившись, я так и сделала, уже мало чего соображая от перенесенных стрессов.

4

Войдя в приемную, я нагло плюхнулась на кожаный диван. Закинула ногу на ногу. Бросила на секретутку презрительный взгляд. И сообщила ей:

– Хотела уже было покинуть "ИNФЕRNО", да вашенские секьюрити сказали, чтоб я осталась и не парилась, а послала б Вас в задницу и спокойно шла к Хорькоффу.

Секретутка зависла.

– Нет, я, конечно, никого никуда посылась не стану, – тут же успокоила я секретутку. – Но к Вашему боссу зайду, раз приглашают. Кстати, он у себя? Не хочу, знаете ли, порожняком здесь ошиваться. Дел по горло. Каждую минуту самые крутые персоны мировой элиты звонят и умоляют: "Застрахуй нас, Лодзеева! Застрахуй, паза-а-лыста-а!" На днях пара прикативших из Лондона олигархов подрались за наш полис. Еле разняли. Оба потом мне ноги целовали, как шальные.

– К-какие т-такие "с-секьюрити"!? – опешила Снежана.

Тут в приемную вошли вахтер с охранниками. Я указывала на них и представила обвиняемых секретутке:

– Вот эти! Явились, субчики, не запылились!

– У них нет п-права! – возмутилась та.

"Ага! Купилась!" – обрадовалась я и, вскочив с дивана, тут же накинулась на вошедших:

– Всем ясно?! Нет у вас таких прав! Наплели мне всякую неотребную муть про почтенную Снежану, сволочи! Уйдите с наших глаз, пока Андрей Яковлевич не рассердился. Я без разрешения от его секретут...рши к нему идти не собираюсь. Все, проваливайте!

Вахтер и охранники недоуменно переглянулись.

Я уперлась в грудь вахтеру и попыталась вытолкнуть его из приемной. Но не смогла даже сдвинуть с места. Тот стоял, как скала.

Моей ноге отчаянно захотелось проверить, насколько крепки у нежити ребра, нанеся в грудь упертому вахтера прямой удар, называемый на Соколиной горе "мае-гери", а в Кузьминках – "фронт-киком".

И только привитые мне с детства такие качества, как маниакальная вежливость и патологическая доброта, помогли мне справиться с жаждой забить насмерть живого мертвяка.

– П-почему вы ей... – попыталась секретутка прояснить обстановку у вошедшей братвы.

Но я тут же перебила Снежану и, не прекращая попыток вытолкнуть вахтера и охранников из приемной, завопила на них:

– Чо стоим-то?! Сказано же: вон!

– Андрей Яковлевич р-распорядился, чтобы никто не... – сказала Снежана.

Я снова перебила ее и, осуждающе направив указательный палец, указала вахтеру и охранникам на секретутку и спросила их:

– Слышали, что вам секретарь Андрея Яковлевича сказала!?

Вахтер и охранники в очередной раз недоуменно переглянулись. Чтобы не дать им опомниться, я сделала несколько шагов перед ними, поглядывая на мужчин, как строгий старшина на протрезвевших новобранцев, и заявила:

– Андрей Яковлевич распорядился, чтоб вы ерундой не занимались. Брысь отсюда! У вас там, небось, куча террористов с мешками гексогена по подвалам шляется, а вы тут лясы точите. Все вон! Кто последним выйдет, тот лох!

Вахтер и охранники опять недоуменно переглянулись. И у меня создалось впечатление, будто они могут общаться промеж собой чисто телепатически.

– Во-о-о-н отседова, сукины дети! – заорала я.

Но противник мне попался упертый и дешевому наезду не поддавался. Тогда я обернулась к секретутке и попросила ее:

– Ну хоть Вы этому дурачью скажите, Снежана! А то они Вас с Андрей Яковлевичем в грош не ставят.

– Уходите! – потребовала от стражей офисного порядка обидевшаяся на них секретутка.

– В темпе вальса! – добавила я к ее словам. – Вперед и с песней! Ловите диверсантов со шпионами, а не порядочных страховщиков. Все свободны! Никого не задерживаю!

Чуя необычайнейший прилив отваги во все органах своего тела, я взяла вахтера за грудки и прошипела ему в лицо:

– А с тобой, поганец, я опосля отдельно поговорю. Распустились тут! Любимую секретут... секретаршу босса в задницу посылаете. Стыдитесь, господа! Тут вам не пивняк, а храм Танатоса. Тут вам запросто могут и могилку обоссать, и надгробие испохабить надписью "Собаке собачья смерть". И как вы после этого будете на Том Свете доказывать, что были правильными пацанами?

Напоследок исцарапав мою душу в кровь полными ненависти взглядами вахтер и охранники ушли – оплеванные, растерянные и наверняка раскаивающиеся в своих гнусных происках против моей особы.

5

Я победно захлопнула за поверженными врагами дверь. Подняла с пола очки секретутки, про которые она забыла (видимо, оттого, что ее сильно поразила встреча со мной). И с наидружелюбнейшей улыбкой передала их ей.

– Вот видите, как я Вас уважаю, Снежана, а Вы мою папочку в коридор выкидываете и руки переломать пытаетесь, а я ведь, к слову сказать, этими самыми руками ананасы и яблоки кушаю, – укорила я секретутку. – Где же хваленная корпоративная этика "ИNФЕRNО", о которой громогласно вещают ее пиарщики? Я ее в упор не вижу. Вы, наверное, специально прячете ее от гостей, чтоб не сперли. Так я вовсе не такой гость. Более того, я вообще не гость, а гостья. Передо мной можете не скрывать своего радушия, добрых слов и приветливых улыбок. И вовсе не потому, что мне они нужны. А потому, что они нужны Вам. Это еще лет тридцать назад британские ученые доказали. Вы разве не знаете? А хотите узнать? Все за пару часов я расскажу Вам практически обо всех классических разработках прикладной корпоративной психологии.

Секретутка забрала у меня очки. А перед тем, как их надеть, бросила на меня взгляд, в котором без труда читалось: "Чую, ты меня как-то надула, стерва. И ежели узнаю, как именно, то месть моя будет страшной. И возможно, одной только свернутой шеей ты не обойдешься".

Пользуясь замешательством Снежаны, я с милой улыбкой присела на край дивана, и поведала ей:

– Скажите спасибо, что я не какой-нибудь ушлый репортер с центрального канала. Иначе б закатила скандал мирового масштаба. И я кучу баблосов содрала б за моральный и физический ущерб.

Секретутка, решив не тратить на меня время, продолжила работу на компе, с маниакальным упорством загоняя в электронную таблицу Microsoft Excel данные из вордовских баз.

"Дело дрянь, – вздохнула я. – Ничего у меня с этими чудиками не выгорит. Они не просто гребанные и долбанные, но еще двинутые и шизанутые. Пора возвращаться восвояси не солоно хлебавши – с поникшими ушами и поджатым хвостом".

Но тут из кабинета Хорькоффа вышел какой-то небритый мужик лет тридцати с синими кругами под покрасневшими от бессонницы глазами. Я сорвалась с дивана и подскочила к мужику, желая спросить его, в каком настроении сейчас Хорькофф.

– Эй, любезный... – начала я, но слова застряли у меня в горле, поскольку я увидела в руке мужика (принятого мной за выгнанного из кабинета посетителя -склочника и сутягу), пистолета.

"Блин, неужели он замочил ихнего босса!?" – вздрогнула я и от греха подальше подалась назад, спрятавшись за Снежану.

Ибо ну его на фиг. Не люблю, когда в меня стреляют. Даже когда просто целятся в лоб, все равно не люблю.

Вот проживу лет сто, напишу пару десятков монографий и автобиографических романов, нарожу четыреста восемьдесят восемь прапраправнуков – вот тогда цельтесь в меня хоть дулом "Арматы". Да хоть ядерную гранату в меня кидайте тогда.

А сейчас – ни-ни! Мне еще с Толиком мириться, диплом писать и разбираться с нашествиями зомби. А может, и с инопланетянами или демонами придется схлестнуться. А я их даже больше, чем пиндосов не люблю.

ГЛАВА 9 . ИЗ НАС ТРОИХ ОДИН – ТОЧНО СУМАСШЕДШИЙ

1

Однако к великому моему облегчению небритый мужик не обратил на меня никакого внимания. Он махнул пистолетом в сторону секретутки и распорядился:

– Снежана, передай совету директоров, что я перед смертью просил их поставить вместо меня врио Анну Рудольфовну, пока Иван Адыгеич не определится с кандидатурой.

"Ба! Да это ж сам Хорькофф и есть! – догадалась я. – Только не пойму, чего это он насчет смерти плетет?"

– Пусть сотрудников за моим катафалком будет не больше двухсот, – сказал Хорькофф. – Не надо помпезности, чай не Римский Папа. И насчет музыки не мудрите. Шопена, конечно, в жопу. Однако и легкомысленности тоже не надо. Дайте облегченный вариант классики, который мы готовили для похорон разбившихся на аэробусе. Что-нибудь из Морриконе, Роты и Леграна. И ни в коем случае не подпускайте к моему гробу Леонтовича! Гоните, мерзавца, в шею! Я этого выжигу даже после смерти видеть не желаю!

"На ловца и зверь бежит!" – подумала я, не особенно вслушиваясь в ту ахинею, которую нес Хорькофф.

Упоминание катафалка, гроба и выжиги, которому даже не дадут поцеловать на прощание покойнику его холодный и пахнущий бальзамом лоб, меня не смутило. Это простым сотрудникам нельзя чудить, а крупные шишки просто обязаны колоться герычем и иметь сдвиги по фазе, иначе их перестанут уважать подчиненные.

"Бери за хобот похоронщика, Ника, пока он не свалил обратно в кабинет, – приказала я себе. – Давай-давай-давай!"

Я решительным шагом подошла к Хорькоффу. И уже совсем было настроилась на то, чтобы завязать с высокоинтеллектуальную беседу о философских аспектах страхования офисного имущества. И даже открыла рот для первой фразы. У меня для нее имелась секретная хорошо отрепетированная домашняя заготовка ("Обратится к Вам мне посоветовали хорошо знающие Вас люди, которых несомненно должны знать и Вы, а поэтому давайте поговорим не о них, а о нашем с Вами общем деле").

Но тут президенту "ИNФЕRNО" серьезно вштырило. И он, что-то неразборчиво пробормотав себе под нос, стал весьма энергично махать пистолетом передо мной.

Мне такое махание не понравилось, даже как-то не по себе стало. Поэтому я тут же забыла о том, что хотела сказать. Только промычала:

– О, мой га-а-а-д!

И, не отрывая взгляда от пистолета, я снова на всякий случай отошла назад, вспомнив случаи так называемой "корпоративной бойни", когда один сотрудник, приперевшись на работу в мутном состоянии полного расколбаса, ни с того, ни с чего начинал вдруг пачками мочить коллег из дробовика.

– А еще, Снежана, – продолжил Хорькофф, до сих пор так и не обратив на меня внимания, – напомни Перецко, что мой гроб должен быть из массива трансильванской вишни высшего класса с резьбой. Ну а остальное – бархат, французская обивка и прочее – на усмотрение ребят из производственного цеха. Народ проверенный. Я им доверяю.

Пока Хорькофф изливал на секретутку поток своего явно нездорового юмора, та, равнодушно слушая пожелания босса, кивала ему, продолжая при этом уверенно набивать текст на компе.

"Безумие тут творится! – вознегодовала я. – Это ж какой-то "Особняк "Красная роза" вперемешку с "Очень страшным кино". Зачем меня сюда направил, шеф, козлиная он после такого морда? Стоп! А вдруг он знал о здешней поголовной долбанутости и зомбиобразии! Тогда, значит, подстава? Похоже. Ах, Пал-Никодимыч, Пал-Никодимыч, сукин ты пес! Я верила тебе так, как не верила даже самому Деду Морозу. А ты, оказывается, врал мне всю дорогу. Знать бы еще, что именно ты мне врал..."

– Все б-будет исполнено, Андрей Яковлевич, – заверила босса секретутка. – Б-больше указаний нет?

Хорькофф почесал лоб стволом пистолета, размышляя, не забыл ли о чем распорядится, и произнес:

– Нет. И никогда уже не будет. Никогда!

Хорькофф вернулся в кабинет, громко хлопнув за собой дверью.

"Из нас троих один – точно сумасшедший, – подумала я, глядя на нее. – И не факт, что это не я".

2

"Что ж, все довольно логично: у паранормальных сотрудников – и босс должен был совершенно невменяемым, – поставила я диагноз местным гробовщикам, но тут же усомнилась в нем: – Но как же миллиардные обороты? Корпорация-то процветает. Не могут чокнутые дядьки руководить такой могучей конторой. Хотя, если вспомнить Россию, которой веками руководили дураки и безумцы, то тут тоже могут быть различные варианты".

Я посмотрела на секретутку, спокойно работающую на компе, и спросила у нее:

– Мне не померещилось – это к нам выходил сам господин Хорькофф?

Секретутка кивнула.

Я озадаченно потерла ладонью затылок и попросила:

– Послушайте, Снежана, успокойте, ради Бога, мою впечатлительную душу и скажите, что тутошний утренний юмор – это следствие бурно прошедшего вечернего корпоратива. Вы со своим боссом прикалываетсь на тему вчерашних шуток?

– Т-такими в-вещами не ш-шутят.

– Ха! Вы еще скажите, что у господина Хорькоффа пистолет настоящий. Я такой же – игрушечный – в ларьке неподалеку видала. Двадцать баксов стоит. Пульками стреляет.

– П-пистолет б-боевой. Его Аркадию Яковлевичу на день р-рожденья п-подарили наши к-компаньоны с Ижевского м-механического з-завода.

– Позвольте мне спросить у Вас, уважаемая Снежана, Ваш босс, он, чего, всерьез заявлял про свою смерть? Или это всего лишь гиперболизировано-иносказательная метафора?

– Андрей Яковлевич уже п-подписал с-смету к-корпоративных р-расходов на свои п-похороны. Все всерьез.

"Оба-на!" – я почувствовала, как волосы на загривке дружно встают плотной македонской фалангой.

– То есть... он сейчас там... – пролепетала я, веря и не веря секретутке. – Он сейчас, чо там, типа, укокошивает себя, что ли?!

Секретутка равнодушно кивнула.

Тут на ее столе зазвонил телефон. Снежана сняла трубку. Выслушала звонившую тетку. И доложила оной:

– Да, Анна Рудольфона... П-подписана... Сейчас п-принесу.

Секретутка достала из лотка для бумаг нужный ей документ. Поднялась с кресла. Направилась было к выходу из приемной. Но остановилась на пороге и, повернувшись ко мне, напомнила:

– В к-кабинет Андрея Яковлевича з-заходить н-нельзя!

Я откинулась на спинку дивана. С наигранной беспечностью просвистела мелодию "Марша сталинской артиллерии". И только после такого представления я наконец соизволила ответить секретутке:

– Чо-чо?! Куда-куда?! А-а-а, в кабине-е-ет... Да я уж и забыла о нем. Чего мне там делать с покойным самоубийцей?! Зеленкой лоб ему мазать, что ли? Зачем отвлекать солидного человека от серьезного дела? Я просто посижу тут на диванчике, дождусь Вас, а там и решим, куда мне направится. Типа, про Анну Рудольфовну поговорим.

Снежана кивнула мне, однако даже темные стекла ее очков не могли скрыть от меня силу величайшего недоверия, которое излучали глаза этой канцелярской валькирии.

– Идите-идите, все будет тип-топ, – заверила я ее. – Клянусь здоровьем своего любимого шефа П.П. Прушкина, я не сойду с этого дивана, даже если он провалится на первый этаж. А если меня потащат к Хорькоффу силой, то буду драться до последней капли крови, чтоб сорвать происки злодеев. Умру, но не дам себя затащить к нему в кабинет. Если Вам мало, то, могу еще поклясться жизнью Пал-Никодимыча – начальника нашенской группы мобильного страхования. Отличный мужик! Мне его будет сильно не хватать, сдохни он, скажем, от собачьей чумки.

Секретутка недоверчиво покачала головой, но приемную покинула. Видимо, то, что я, не задумываясь, бросила на чашу весов жизнь дорогого моему сердцу Пал-Никодимыча, переломило ситуацию в мою пользу. В противном случае Снежана выкинула бы меня за шкирку из приемной и закрыла ее на ключ.

Как только секретутка ушла, я, злодейски ухмыляясь, подобно коту из "Тома и Джерри", тут же нарушила свое обещание. Бросилась к двери, ведущей в кабинет Хорькоффа. И взялась за ручку двери.

3

"А вдруг он в меня пальнет?" – спросила я у себя, замерев на месте.

"С чего бы это ему палить в тебя? Думаешь, он сможет перепутать твою башку со своей?" – ответила я себе.

"Да кто в таком состоянии соображает: где своя голова, а где чужая?" – задала я себе резонный вопрос.

"Не понимаю, чего ты дергаешься, он, может, уже самоубился и теперь ваще поздняк метаться", – успокоила я себя.

Не рискнув сразу войти в кабинет, я сначала приникла к двери ухом. Попыталась услышать звук выстрела. Но не услышала.

Я в раздумье прошлась по приемной, ковыряя левым пальцем в правом ухе и разговаривая с собой:

– Намерение клиента увильнуть от застраховки налицо. И с одной стороны, напрячь такого уклониста – это святое дело. Но, с другой стороны, он может и меня пристрелить. Если уж ему на свою жизнь плевать, то какой резон жалеть чужую?

А ведь, сестрицы, на меня – маленькую и худенькую – много пуль не надо: пару – в сердце, штуки три – в печень, ну и немножко контрольных выстрелов – в голову. И все, господа&джентльмены, не ходить больше под грибным дождичком беззаботной красавице Нике Лодзеевой, не собирать ей опенков в березняке и не слушать там пенье иволги под шум колыхаемой ветром листвы. Так что, мне было и о чем подумать, и о чем задуматься...

Я снова приникла ухом к двери кабинета Хорькоффа. Прислушалась. Там вроде пока еще никто ни в кого не стрелял.

– О, мой га-а-а-д! – взвыла я, терзаемая нерешительностью, чувствуя, что голове, как растревоженные тараканы, заметались панические мысли. – Входить или не входить, вот в чем вопрос. А не смыться ли мне отсюда по доброй воле, не дожидаясь, когда скрутят и потащат в кутузку?

И вправду, сестрицы, ну разве не лучше быть живой безработной, чем мертвым передовиком производства. Коли укокошит себя Хорькофф, то меня свидетельницей по уголовному делу потянут. А я ж ничего через стену не видела.

Полицаи, конечно же, мне не поверят начнут зверски пытать – загонять под ногти бутылки из-под шампанского, все здоровье покоцают, стану инвалидом. Придется под пытками признаться, что я Хорькоффа грохнула, приревновав его к секретутке. Заодно припаяют организацию банды из одного человека, убийство Деда Хасана, исламский экстремизм и подготовку покушения на Президента.

А потом – Сибирь, каторга, каменоломни, кирка, туберкулез и крест из кривых сосновых сучьев на могильном холмике посреди таежной поляны. И зачем такая радость простому, отзывчивому и милому страховому агенту?

Мне очень захотелось чисто по-английски – без криков и битья посуды – свалить из приемной. Но тут же вспомнила слова шефа: "Если не сможешь добраться до Хорькоффа, считай, ты у нас не работаешь".

Нет, сестрицы, конечно же, нефиг из-за какого-то контракта подставляться под пулю или под статью беспощадного Уголовного кодекса. Хрен с ним с Пал-Никодимычем. Пусть увольняет. Для молодой, умной и энергичной девицы вроде меня открыты двери куда угодно – хоть в Кремль, хоть в бордель.

Я это, конечно, понимаю. Умом-то понимаю. А сердцу тревожно колотится не запретишь – боюсь быть выпертой из нашей шараги. Из-за этого-то молодость и погубила. Лучшие месяцы жизни ухандакала на страховки. А могла бы стать великой певицей или сняться в главной роли в блокбастере.

И если даже в конце карьеры миллиардершей стану, то радоваться жизни уже вряд ли смогу, буду уныло благотворительствовать, спонсируя защитников вымирающих выхухолей или каких-нибудь длиннопалых амбистом.

"А если я и в самом деле после сегодняшнего облома никогда не смогу подняться с колен? – подумала я. – Каждая победа несет привычку побеждать. А каждое поражение... Да еще такое позорное... Вдруг сейчас определяется мое будущее? Вдруг сегодня вся моя дальнейшая судьба превратиться в судьбину?"

4

И тут меня посетило видение, в коем предо мной открылись самые ужасные последствия панического бегства из приемной, по сравнению с которыми даже самые страшные видения Святого Антония и Иеронима Босха – мультик для малышни.

...И увидела я себя: стою – шальная, толстая и хмельная баба – в валенках и рваной телогрейке за прилавком лотка с матрешками, расположенного у ворот популярного у туристов монастыря. Тру опухшее от пьянства лицо. Широко зеваю щербатым ртом. Наливаю под прилавком водку в стакан. И, опасливо оглядевшись по сторонам, выпиваю его, занюхав рукавом телогрейки.

Ко мне нерешительно приближается стайка малолетних оборванцев – моих детей, прижитых от собутыльников, чем-то похожих на воробышков, с печатью вырождения на грязных мордочках.

– Ма-а-а-ма! Мы есть хотим! – ноют оборванцы.

Они обступают мой лоток и дергают за рукава телогрейки.

– Заткните пасть! – ору я на детей так, что шарахаются прочь стоявшие в пяти шагах от меня голландские туристы. – Всех в приют сдам, падлы, коли будете глотки драть на родную мамочку!

– Не на-а-а-до нас в приют! – плачут дети.

– А нефиг тогда доставать меня, маленькие твари!

Я выхожу из-за лотка и раздаю оплеухи отпрыскам. Те воют от боли и обиды.

Ко мне ковыляет, опираясь на видавший виды сильно потертый деревянных костыль, моя соседка по барачной коммуналке. Она успокаивает меня и уводит детей...

А ночью я возле высокого забора пью с бомжами паленку под уличным фонарем. Допив третий стакан, падаю в сугроб и дергаюсь в предсмертной агонии.

Увидев это, бомжи обшаривают мои карманы и разбегаются, чтоб их не повязала полиция, заподозрив в моем отравлении. А к моему остывающему трупешнику подбегают бродячие собаки. Они обнюхивают его, а потом дружно мочатся мне прямо на голову. Конец фильма...

5

Да, как говорится, скажи мне, какие кошмары ты видишь наяву, и я скажу, кто ты. Ах, как же был проницателен Пушкин с его "кровавыми мальчиками в глазах".

"А что, если у меня и в самом деле после нынешнего облома и дальше такая же свистопляска пойдет? – напряглась я и без того вся напряженная, словно рессора тягача. – И будут меня отовсюду гнать. И стану я опускаться все ниже и ниже. Начну бухать..."

– Ничего я не начну! – буркнула я и ускорила свое хождение по приемной, стремясь вернуть себе ту смелость, которая притащила меня сюда из уборной.

И действительно, фигли ужасы нагнетать – не такая уж я дурочка, чтобы превратится в забулдыгу из-за пары-другой увольнений.

Нынче кадровый дефицит почти везде. А скоро у меня диплом вузовский будет – уж той же секретуткой легко устроюсь. К тому же у меня есть целых два года трудового стажа, а это вам не Бобик на Cadillac пописал.

Могу даже сама не рассылать резюме и не бегать по отделам кадров. Обращусь в кадровое агентство. Там мне быстро непыльную работенку подыщут. Буду сидеть в офисе и кофий с пирожными кушать.

Ко всему прочему: на большую зарплату не претендую, а в ОВО "LАДИК" много чему выучилась.

Есть у меня, конечно, и некоторые недостатки. Не владею персидским языком, не имею нобелевской премии и высоких ученых званий и степеней. Нет и опыта работы топ-менеджером в "Сбербанке" или "Газпроме". Не умею даже взламывать банковские коды. И всюду всегда опаздываю.

А еще я не люблю сидячей работы и напрягов со стороны начальства. Не люблю, когда идет рутинная работа – без капли приключений и романтики (приходится тогда добавлять все это в свою профессиональную деятельность самой, от чего у коллег и работодателя на голове от ужаса и изумления встают волосы дыбом). Не люблю, когда на работе постоянно бухают или закидываются марафетом. Не люблю строгую дисциплину. Не люблю расхлябанности, склок и подстав. Не люблю, когда начальство кидает на бабки, при этом выжимая из тебя последние соки. Не люблю, когда меня посылают в командировку в Мухосранск, в котором в этот момент минус пятьдесят и голодные волки бегают по улицам.

Короче, много чего не люблю, много от чего меня тошнит.

А вот работа страховым агентом мне понравилось, несмотря на то, что весь трудовой коллектив нашей шараги – даже уборщицы – был весьма похож на шайку гопников.

Я вовсе не лезу из кожи вон, чтобы продвинуться по карьерной лестнице и заработать сто миллионов баксов. Просто авантюрный дух ОВО "LАДИК" подпитывает меня адреналином и изгоняет из тела апатию и депрессуху, которой я весьма податлива в силу чувствительности натуры и тончайшей организации души.

Когда я охочусь на клиента, то испытываю примерно те же чувства, что и охотник на крокодила-людоеда.

Когда он, вооруженный лишь одним копьем с каменным наконечником подбирается, чавкая босыми ногами в болотном иле, сквозь тростник к лежбищу крокодилов, то еще не знает, кого он встретит на своем пути – матерого десятиметрового убийцу или маленького зашуганного зеленого зубастика, которого перешибет своей клюкой любая старушка из Люблино. И поэтому сердце охотника трепещет от волнения.

Будь там одни гигантские чудовища, то наш охотник шел бы к лежбищу этих зубастых тварей обреченно. Его сердце бы сжалось под тяжестью понимания того, что нет, никогда ему не пробить своей фукалкой толстую кожу гигантов. Да и не дадут они ему тыкать в себя – разорвут в момент.

А будь вместо монстров маленькие беззащитные крокодильчики, которых любая кобылка-пони затопчет одним копытом, то наш охотник чувствовал бы себя просто тупым мясником и больше переживал бы насчет пиявок, нежели насчет крокодиловых зубов.

А вот, когда охотник идет и не знает, кого он встретит на своем пути: лютую смерть или легкую добычу, тут-то у него и кипит адреналин, а на губах играет азартная ухмылка.

Вот и я подобно вышеупомянутому охотнику люблю элемент неожиданности. И когда иду в какую-нибудь фирму, для того, чтобы впарить им полис, то никогда не знаю, чем все закончиться. И это бодрит мой склонный к хандре организм и будоражит мысли в невеселой голове.

Вот, к примеру, два мои последние контракта, заключенных на кондитерской фабрике и в кинологическом питомнике.

На той фабрике меня поначалу спустили с лестницы. Но это уже давно стало для меня лишь побуждением к форсированию переговоров, своего рода приглашением к серьезному разговору. Наверное, те же чувства обуревают юношу после слов его суженой: "Иди к черту, хрен прыщавый! Я лучше под трамвай лягу, чем под тебя!" Юноша слышит в мелодии этих слов лишь прелюдию будущего любовного романа.

Поэтому я и не придала лестничной грубости контрагента никакого значения, продолжив торг. Оный завершился не только подписанием полиса на неплохую сумму, но и участием моей скромной персоны в групповом чаепитии, которое завершилось вызовом мужика-стриптизера и пьяной дискотекой

У кинологов тоже начало деловых переговоров было так себе. Меня покусала за кроссовок какая-то патлатая шавка. Я с первого удара ногой метко зафутболила шавку в мусорную корзину, чем вызвала настолько бурный восторг мужской части питомника, что после заключения контракта мне презентовали какого-то щенка с, как мне сказали, "богатейшей родословной".

Редкостная генеалогическая линия перла из щенка изо всех дыр. Так, скажем, одно его ухо смотрело вверх, другое – вниз, а глаза косили так, словно между ними только что врезали молотком. А в общем-то, вполне себе ничего была псина.

Увы, из-за нее сорвалась третья сделка. В казенном предприятии, планируемом мной к впариванию полиса, я попыталась втюхать этого сучонка ихнему главдиру. И только тот начал было расплываться в довольной улыбке, как тут же проклятый щенок нассал мужику на лакированный штиблет. Мужик обиделся. А контракт сорвался...

Чуете, сестрицы, насколько интересна, романтична и непредсказуема профессия страхового агента? По вашим загоревшимся глазам вижу – чуете.

А вот теперь прикиньте, каково мне, прикипевшей всей душой и сердцем к работе (пусть иногда и неделями манкировавшей ею), потерять оную. Крах надежд. Крушение самомнения. Кризис личности. Судьбой разрезанное пополам сердце на блюде роковых обстоятельств.