Текст книги "Последний (СИ)"

Автор книги: Виктор Стягъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 23. Выжить

Дашка жестко давила мой затылок к известняковому блоку. Край роговой ложки со скрежетом протискивался сквозь сжатые зубы, и в гортань лилась густая, вяжущая каша из толчёного угля, ивового отвара и смолы. Глотать я не мог – жижа сама текла по корню языка, а Дашка торопливо опрокидывала ложку за ложкой, не давая мне опомниться, чтобы угольный порошок связал отраву в кишках.

– Глотай, не смей выплёвывать! – она ткнула мне пальцами в кадык, заставляя сработать глотательный рефлекс. – Уголь дрянь вяжет!

Меня снова колыхнуло. Челюсти намертво кликнули на кости ложки, но Дашка навалилась всем весом, вдавливая мой затылок в камень, и с треском провернула рог, разжимая зубы. Каша хлынула глубже. Под кафтаном стоял жар под тридцать девять градусов, каждый спазм спины отзывался острой резью, а в правом подреберье без умолку жгло.

– Мирон, тряпку! – крикнула знахарка, не поворачивая головы. – Мочи и на лоб. Живо!

Мирон ринулся к котелку. Его пальцы тряслись, вода плескалась через край глиняной миски. Он выжал ветошь и положил мне на лоб. Холодная ткань обожгла кожу. Меловая пыль под щекой намокла, превратившись в белое месиво.

– Жив… – прошептал Мирон, когда жар на лбу стал спадать. – Дашка, гляди, огонь уходит!

– Мочи тряпку да не каркай, – огрызнулась знахарка, сдвигая котелок. – Ничего не ушло, просто кровь догорела. Нынче его холод колотить начнёт.

Холод пришёл раньше, чем она договорила. Температура кожи рухнула до тридцати трёх с половиной за десять минут. Пальцы заскорузли, губы посинели. Всё тело забила мешающая дрожь. Мирон ещё обтирал лоб, а меня уже трясло так, что зубы стучали о край ложки. Жар в печени не отпускал, а кожа уже леденела. Стадии наложились друг на друга, перемешались, пошли вразнобой.

– Селиван, плащи! – Дашка рявкнула через плечо. – Оба тащи. И к печи его. Шевелись.

Селиван метнулся в угол, схватил два суконных плаща, потащил их к печи. Плащи зацепились за короб с травами, рассыпали сухие пучки по полу. Дашка выругалась. Селиван присел, начал собирать травы. Дашка отпихнула его локтем.

– Оставь. К печи его подтяните. Осколки потом соберу.

Мирон с Селиваном волоком подтащили меня к самому очагу. Селиван подложил под поясницу свернутый кафтан, чтобы от углей шёл ровный жар и не припекало бок. Дрова потрескивали сухо и монотонно. Время от времени Селиван подкидывал сушняк, и огонь выхватывал из темени кирпичный свод. Мирон держал мою голову, осторожно вливая с ложки тёплый, жирный навар из остатков крупы и шпика. Растопленный жир помалу прогревал нутро, возвращая телу сырьё для восстановления.

– Очнётся? – тихо спросил Мирон, не отводя глаз от ложки.

– Очнётся, – Дашка помешивала зелье у огня, не оборачиваясь. – Вопрос в том, когда. И сколько ума в нём останется.

– А если не очнётся?

– Тогда прикопаем. Тут у печи известняк мягкий, копать минут десять.

Мирон замер, и ложка застыла у моих губ. Дашка косо глянула на него и фыркнула:

– Не сцы. Очнётся. Живучий, как лесная вошь. Корми давай, не стой.

Отлёжка затянулась до самого заката. Часами я грел кости у печи, слушая треск сушняка и тихий шепоток Мирона с Селиваном у дверей. Они шептались почти без звука, боясь сбить мой сон, но я улавливал каждое слово.

Мирон спрашивал, очнусь ли. Селиван отвечал, что не знает. Дашка молчала. Помалу чувствительность возвращалась в кисти, локти и колена. Надорванные судорогами волокна спины стягивались заново. К исходу двенадцатого часа я сам поднялся на соломе. Дурнота спала, муть из глаз ушла, а сердце отбивало ровные шестьдесят ударов. Пошевелив пальцами, я нащупал в предплечьях новую сухую плотность. Мышцы встали крепче прежнего.

– Встал, – констатировала Дашка, не оборачиваясь от котелка. – Сядь. Не мельтеши.

– Периметр.

– Сядь, говорю. Ноги держат?

Я сделал шаг. Ноги держали. Ещё один. Держали. Третий шаг – колено чуть повело, но не подломилось.

– Держат.

– Тогда иди. Но если рухнешь – не подниму.

Я вышел из бытовки. Туман над трактом стоял стеной. Видимость – шагов тридцать, не больше. Дальше белая муть съедала всё. Холодный воздух ударил в лицо, забрался под воротник кафтана. Я пошёл по дуге к мельнице, проверяя вчерашние позиции. Трава у куста бузины примята в двух местах. Там, где стояла тренога оптической трубы. Земля вокруг следа сапога срезана ножом: забрали образец грунта. Я потрогал примятую траву пальцами. Холодная, влажная. Роса не высохла. Значит, срезали грунт вчера вечером, до рассвета.

У самой мельницы я наткнулся на колею. Две борозды от колёс повозки, вдавленные в размокший суглинок. Глубокие. Повозка стояла здесь долго, не меньше часа. Лошадиные яблоки лежали кучей у обочины, ещё тёплые. Рядом в грязи валялся клочок промасленной бумаги и обрывок пеньковой бечёвки. Я поднял бумагу, понюхал. Пахло уксусом и спиртом. Медицинская упаковка. Оболенские приезжали. Стояли. И уехали. Я прошёл вдоль колеи ещё двадцать шагов. Борозды уходили на тракт, к городу. Повозка ушла на рыси, не шагом.

Я вернулся к бытовке. Дашка сидела у входа, перебирала сухие пучки. Мирон точил кочергу о кирпич. Селиван спал в углу, обняв ларец.

– Кто-нибудь подходил? – спросил я.

– Никто, – Дашка не подняла головы. – Сидели тихо. Дым из трубы не пускали. Голоса не подавали. Я велела Мирону заслонку закрыть, чтобы ни искры наружу.

– Сколько часов просидели?

– До заката. Потом заснула. Проснулась – тишина. Никого.

Я сел у плиты. Стрелок за валом видел, что я вошёл в бытовку. Не видел, как я рухнул. Стена закрывала обзор. Дашка не пустила дым. Не подала голос. Никто не вышел. Никто не вошёл. Значит, не рискнули.

Я поглядел на наш нож на столе и впервые занялся пересчётом оснастки.

Обычный нож и скорость годились против костоломов Вяземских, но против сеток, оптики и ядов Оболенских одного клинка не хватало.

Взяв печной уголёк, я принялся набрасывать на известняковой плите первые чертежи.

Первым делом требовалась пружинная сталь для тугих карманных самострелов и коротких стилетов, способных колоть доспех. Сам кафтан следовало перекроить – подбить сукно конским волосом от иголок и пропитать верх смолой против ядовитой мороси. А для носа и рта сколотить простые фильтры из древесной сажи и холста. Это для начала.

Я начал собирать короб. Складывал сухие травы, которые рассыпал Селиван. Пучки тысячелистника, полынь, кора козьей ивы. На дне короба, под слоем мха, пальцы наткнулись на твёрдое. Самшитовая трубка ищейки. Селиван подобрал её у вала, когда ходил за водой. Я вытащил трубку, повертел в руках. На медной втулке пружинного зацепа ещё висели серые крупицы сухого яда. Я мизинцем соскрёб пыльцу с металла.

– Эшер, ты чего?! Не трогай! – Дашка у печи всплеснула руками.

Слушать её я не стал. Поднёс палец к губам и положил крупицу на кончик языка. Мирон ахнул. Селиван уронил кочергу. Отрава сходу сошла в слюну. Сердце даже не ёкнуло. Ровные шестьдесят ударов. Температура застыла на тридцати шести и шести. Ни жжения в горле, ни спазма в коленях, ни шума в затылке. Новый фермент печени срезал алкалоид прямо на входе, расщепив отраву без остатка. Оболенские выводили этот яд годами. Моё тело сожрало его за одну ночь.

Я вытер палец о сукно кафтана и глянул на замершую Дашку.

– Эта дрянь больше не работает.

Дашка не ответила. Она смотрела на меня так, будто видела впервые. Не со страхом. С расчётом. Потом молча отвернулась к котелку и принялась помешивать отвар. Селиван попятился к стене, а Мирон просто осел на солому, прикрыв рот ладонью.

Я упаковал самшитовую трубку в короб, затянув крышку пеньковой бечёвкой. Нащупал на поясе нож, проверил защёлки на сумочке с инструментами и закинул лямку на плечо – сухие травы внутри зашуршали, отозвавшись давней полынью и смолой. Мирон вскочил первым. В углу зашебуршал Селиван, подгребая к животу свой ларец, а Дашка быстро сгребла остатки корешков в мешок и завязала узел на переднике.

Когда я толкнул плечом дощатую дверь, висевший за порогом туман сходу ударил в лицо ледяной известковой влагой. Сукно кафтана намокло в одну секунду. За моей спиной скрипнула плаха – следом вышагнул Мирон, за ним Селиван, а последней вышла Дашка, прихлопнув створку носком сапога.

– Куда держим? – спросила она, поправляя лямку.

– На юг. Трактом, до первых хуторов.

– А с ищейками Оболенских что?

– Эти убрались. Но придут новые, уже с другой дрянью.

Дашка хмыкнула и поудобнее утянула мешок. Я пошёл первым, Селиван засеменил сзади, бережно стискивая свой ларец. Туман глотал нас по очереди: за тридцать шагов исчезла каменная бытовка, за пятьдесят растаяли известняковые печи, а на сотне полностью пропал тракт, оставив лишь чавканье сырого суглинка под сапогами да скрип пеньковой бечёвки на моём коробе.

Я шёл впереди – центр тяжести занижен, шаг пружинит, а пульс встал на ровных шестидесяти. Расход – ноль пиковых килокалорий. За спиной цеплялись за дорогу трое. Мои трое. Отныне я считал дневную норму не для себя одного – я считал на четверых.

Глава 24. Ответ Оболенским

Новую точечную дислокацию мы обустроили в трёх километрах к югу от города, на заброшенном черепичном дворе у подножия глиняного холма.

Помещение представляло собой каменный навес из дикого плитняка с сухим погребом для хранения готовой черепицы. Здесь пахло сухой жжёной глиной, можжевельником и старой сосновой стружкой. Место располагалось на пересечении речных проулков и южного тракта, позволяя контролировать перемещения любых купеческих и медицинских обозов, шедших в порт.

Селиван впервые за всё время нашей совместной работы начал проявлять реальную функциональную компетентность.

Он разложил на сухой сосновой плахе накраденные из конторы Вяземских ведомости и транспортные схемы речных причалов. Его пальцы, больше не дрожавшие от панического страха, быстро бегали по строчкам, сопоставляя номера подвод, объёмы грузов и фамилии ответственных приказчиков.

– Гляди, Эшер, – негромко проговорил Селиван, указывая угольком на колонку цифр. – Это расклад по аптекарским заставам Оболенских. У них на южном тракте, прямо у постоялого двора «Старый Сквозняк», стоит выездная лечебная станция. Туда каждые три дня с болота свозят сырые травяные сборы и гадючью желчь для очистки.

Я подошёл к столу и наклонился над картой.

Селиван самостоятельно, без моих наводящих вопросов, разложил логистическую цепочку Оболенских по нашему сектору. Он установил, что именно на станции «Старого Сквозняка» сидит старший провизор медицинского департамента – мастер Герасим, отвечавший за заготовку ядов и координацию серых следопытов.

– По какому графику они сдают сборы? – спросил я.

– В полночь, – без колебаний ответил Селиван. – По средам и субботам. В этот час у них на дворе стоят только две подводки с травой и четверо караульных из младшей гильдии. Основной отряд стражи ночует на дальнем кордоне.

Я зафиксировал эти данные. Селиван превратился из балласта в полезный информационный узел, способный производить качественную первичную декомпозицию данных.

Затем я вернулся к сухой каменной скамье и занялся сборкой первого прототипа нового оружия.

Разложил на доске всё покупное барахло с ремесленного рынка: кованые клещи, трёхгранный напильник, надфиль, моток латунной проволоки и кусок пружинной стали, выдранный со старого такелажного зацепа.

Делал компактный метатель на предплечье – такой, чтобы совсем не выделялся под суконным рукавом.

С калёнкой пришлось повозиться. Напильник едва цеплял сталь, снимая мелкую пыль, но тугую двухвитковую пружину я всё-таки выжал. Направляющим желобом послужила медно-латунная трубка от духовушки следопыта – расточил ее канал изнутри ровно под четырёхмиллиметровые гранёные иглы.

Спусковой замок посадил на калёный зацеп с чутким, почти волосяным ходом, а стальной корд от него вывел петелькой к среднему пальцу. Часа три ушло только на то, чтобы всё пригнать и заставить работать без сбоев.

Между делом собрали и первые фильтры для защиты лёгких. Берёзовый уголь из печки растолкли в мелкую крошку, прогнали через конопляную холстину и плотно уложили между двумя дисками из стёганого конского волоса.

Фильтры монтировались в плотные кожаные намордники, закрывавшие нос и губы.

Я проверил работу пускового замка метателя. Сухой, чёткий щелчок – пружина распрямилась, и гранёная стальная игла намертво вонзилась в сосновую плаху в пяти метрах от стола, пробив дерево на три сантиметра.

Прототип был полностью готов к полевым испытаниям.

К полуночи туман над южным трактом стал совсем плотным. Я вышел к постоялому двору «Старый Сквозняк» один, оставив Мирона с Селиваном на охране черепичного двора.

Постоялый двор представлял собой двухэтажное каменное здание с высоким забором и крытым хозяйственным двором. В окнах второго этажа горели масляные лампы, а у ворот стояли две телеги с рогожными тюками, от которых остро несло сушёной беленой и болотным дегтем.

Я обследовал периметр за две минуты.

У ворот дежурили двое караульных в серых армяках с дубинами. На закрытом дворе стояли ещё двое с арбалетами. Внутри бытовки первого этажа горел светильник – там за дубовым столом сидел сам мастер Герасим, разливая тёмную вытяжку из стеклянной реторты по медным флаконам.

Входить в открытый бой или устраивать массовую ликвидацию в мои планы не входило. Мне требовалось провести точечную демонстрацию силы и донести до руководства Оболенских неизбежность их уничтожения в случае повторных атак.

Я скользнул через боковую калитку хозяйственного двора.

Включение пикового режима ускорения – ровно шесть секунд.

Первый импульс в три секунды: я снял двух караульных во дворе до того, как они успели вскинуть арбалеты. Левый локоть сбил прицел первого, а короткий боковой удар основания ладони в нижнюю челюсть отключил его сознание. Второму я просто выкрутил запястье, выбив оружие из рук и сломав пальцы на спусковом зацепе.

Второй импульс в три секунды: выбивание деревянной задвижки бытовки, зачистка караульного у дверей и рывок к столу провизора.

Мастер Герасим успел лишь испуганно вскрикнуть и дёрнуться к висевшему на стене кованому колокольчику тревоги.

Я не стал вытаскивать нож. Моя левая рука рванулась вперёд, перехватила его кисть над столом и с силой вжала её в дубовую доску. Правая ладонь мгновенно спустила зацеп нового пружинного метателя на предплечье.

Сухой металлический щелчок.

Гранёная стальная игла пробила плотную ткань суконного рукава Герасима в миллиметре от его лучевой артерии и намертво вошла в трёхсантиметровую дубовую плаху стола, надёжно приколов его руку к дереву.

Провизор взвыл от тупой боли и паники, но я жестко прижал его подбородок левой ладонью, перекрыв гортань и не давая выдать громкий звук.

Суммарное время работы на пике составило ровно шесть секунд. Расход ресурсов – двести пятьдесят килокалорий. Отката и метаболического коллапса не произошло. Пульс оставался в пределах восьмидесяти ударов, а дыхание шла глубоко и ровно.

Я вытащил из кармана духовую трубку с остатками серого яда, которую притащил Селиван, и положил её на стол прямо перед носом мастера Герасима.

– Твоя вытяжка из болиголова была нейтрализована моей печенью за четыре часа, – произнёс я ровным, ледяным тоном. – Мой организм выработал полную физиологическую устойчивость к этому алкалоиду.

Герасим уставился на трубку, а затем на моё абсолютно спокойное лицо с неестественно бледной кожей. В его глазах застыл дикий, суеверный ужас. Как биолог и фармацевт, он понимал абсолютную невозможность выработки иммунитета к смертельной дозе гадючьей желчи за столь короткое время.

– Если Оболенские отправят ко мне ещё хотя бы одного следопыта с ядом или сетью, – продолжил я, чуть сильнее сжав его пальцы на столе, – я не стану ломать вам самострелы. Я приду в вашу главную лечебницу и уничтожу весь Совет Рода. Передай это Илие Оболенскому.

Я отпустил его подбородок.

Затем повернулся к стеллажам, смахнул на пол три стеклянные реторты с готовой ядовитой вытяжкой – посудины с треском разлетелись, залив доски пола темной вонючей жидкостью, – и забрал со стола две склянки со льняным спиртом и медно-латунные трубки, необходимые для моего дальнейшего крафта. Колокольчик я тоже прихватил.

Герасим сидел, приколотый стальной иглой за рукав к столу, и даже не пытался позвать на помощь. Его тело сотрясала крупная дрожь.

Я развернулся и спокойно вышел через двор в сумеречный туман тракта, оставив позади нейтрализованную заставу.

На следующее утро донесение мастера Герасима уже лежало перед Советом Рода Оболенских. Илья, главный лекарь, и вся верхушка биоаналитиков трижды перечитывали текст от корки до корки – всё надеялись наткнуться на глупую ошибку или обычный уличный трёп.

Не вышло: сухие факты шили дело намертво. Какая-то безродная шваль не просто переварила смертельную дозу их лучшего нейропаралитика, а за одну-единственную ночь выдала к нему полный ферментативный нейтрализатор. Мало того – за те же сутки парень разнёс в щепки секретную заставу и явился лично, чтобы продиктовать условия.

В кабинетах лечебного отдела встала тихая, липкая паника. Биологи Оболенских только сейчас упёрлись лбом в дикую вещь. Любой нажим на Эшера – яд, ищейки, попытка изучить – срабатывал ровно наоборот. Не ломал его, а подстёгивал. Они собственными руками заставляли его тело выпекать новые иммунитеты, а мозги – проектировать всё более убойное железо.

Погнавшись за «Первозданным Ключом», Оболенские своими руками вылепили из нищего бродяги со дна идеального хищника, способного пустить под нож сам Совет.

Глава 25. Магия

Утренний туман над черепичным двором стоял густой, промозглый, пропитанный запахом жжёного угля и сырой глины.

Селиван вернулся с речных причалов около девяти часов утра. На его лице отражалась крайняя степень нервного истощения, но движением пальцев он теперь владел уверенно. В руках писарь держал свежий мешок с провизией и новую пачку изъятых из купеческой канцелярии записок.

– У Оболенских полный раскол, Эшер, – тихо проговорил Селиван, сбрасывая мешок на сухую сосновую плаху. – Вчера вечером там заседал весь Совет Великого Рода. Мой знакомый из нижней канцелярии до темноты под дверью подслушивал. Они чуть глотки друг другу не перегрызли из-за твоего ответа Герасиму.

Я не стал прерывать его рассказ. Селиван быстро разложил позиции четырёх главных директоров лечебного департамента.

Первую фракцию возглавлял сам главный лекарь Илья Оболенский. Он требовал выделить неограниченный золотой бюджет и отправить за мной всю гильдейскую стражу, чтобы захватить моё тело любой ценой, не считаясь с потерями.

Второй директор – главный казначей лечебных лавок – предлагал отставить силу. Он утверждал, что меня нужно перекупить, выделив тысячу золотых гривен и формальный статус вольного мастера, как это пытались сделать Кочетовы.

Третий – начальник службы безопасности Рода – настаивал на немедленном физическом уничтожении. По его мнению, оставлять в живых биологический объект, способный за одну ночь вырабатывать иммунитет к их наилучшим ядам и обладающий диковинным оружием, являлось прямой угрозой существованию Рода. Он требовал сжечь наш подвал боевыми амулетами.

Четвёртый директор – представитель Рода при имперском дворе – вообще предлагал немедленно направить депешу в Императорский Совет. Он доказывал, что появление в городе чужака с докембрийской ДНК ломает всю кастовую систему, и если скрывать этот факт дальше, Император сотрёт сам Род Оболенских с лица земли.

В итоге победил союз первого и третьего директоров.

– Они не стали слать обычную стражу, – прошептал Селиван, и его голос дрогнул. – Совет выделил личного боевого адепта Рода. Позвали мастера Макара – боевого мага с кровным артефактом. Он уже вышел в наш сектор.

Я зафиксировал эти данные. Административный раскол внутри Совета Оболенских привёл к крайней эскалации конфликта. Они отказались от ядов и следопытов, направив против меня специалиста по прямому энергетическому воздействию.

Я закончил подгонку нового снаряжения. На мне был суконный кафтан, подшитый изнутри стеганым конским волосом, на предплечье зафиксирован готовый пружинный метатель, а на лице висел кожаный намордник с берёзовым угольным фильтром.

Для проверки подступов к нашему укрытию я вышел к деревянному мосту через южный сточный канал. Именно через этот мост пролегала единственная сухая дорога из города к глиняным карьерам.

Погода стояла мрачная. Стылый речной ветер гнал по каналу серую пену, а над дощатым настилом моста висела липкая водяная пыль. На набережной не было ни одного поденщика – рабочие с причалов разбежались по баракам, чувствуя приближение опасности.

Я замер у мостового устоя, укрывшись за штабелем мокрых лиственничных брусьев. Мой организм работал в штатном режиме: пульс пятьдесят восемь ударов в минуту, дыхание ровное, мышечные волокна расслаблены.

Аномалия проявилась на противоположном берегу канала.

Это не было похоже на приближение обычного воина – ни звука шагов, ни скрежета железа, ни дыхания.

На мост медленно вышел мужчина в тёмно-синем плаще с вышитыми по полу рунами тёмно-красного цвета. В руках он не держал ни меча, ни арбалета. Лишь на его правой ладони блестел массивный перстень из потемневшего серебра с вправленным в него тёмно-бордовым камнем.

Вокруг него изменилась сама физическая среда.

Свободно висевший туман вокруг его фигуры начал быстро опадать на доски моста крупными каплями воды. Воздух в радиусе пяти метров от мага наполнился слабым фиолетовым свечением, а в нос шибануло резким, запредельно плотным запахом озона и горячей ржавчины.

Моя привычная система восприятия зафиксировала сбой.

Этот объект не излучал теплового фона обычной человеческой плотности. Вокруг него существовало активное, невиданное ранее физическое поле, сжимавшее воздух и менявшее частоту колебаний окружающей материи.

Я не стал ждать, пока он сократит дистанцию.

Включение первого импульса ускорения – ровно три секунды.

Я выскочил из-за штабеля брусьев, в три шага покрыл расстояние до середины моста и выбросил левую руку для прямого удара в гортань. Моя скорость составляла не менее девяти метров в секунду – стандартный уличный боец не успел бы даже проследить за моим движением глазами.

Но боевой маг не стал уклоняться или вставлять блок.

Он просто поднял правую руку с серебряным перстнем и чуть сжал пальцы в кулак.

В ту же секунду его кровный артефакт разрядился.

Не было ни видимого выстрела, ни летящего снаряда. Невидимое магическое поле высокой плотности мгновенно развернулось в пространстве, накрыв весь настил моста в радиусе пяти метров.

Моя физическая защита – кафтан с прокладкой из конского волоса и угольный намордник – оказалась абсолютно бесполезной. Магическое поле прошло сквозь сукно и кожу так, словно их не существовало вовсе, и ударило напрямую по нервным волокнам и жидким средам моего организма.

Я влетел в это поле на полной скорости.

Сцепиться пришлось всего на пять секунд, но за это короткое время внешнее поле раскачало каждую клетку до предельного кипения. В жилах вспыхнул дикий жаровый разгон, заставивший ткани буквально жрать собственные запасы: на пять секунд контакта ушло восемьсот килокалорий – нормальный суточный навар от пяти полноценных обедов сгорел ни за что.

И следом за этим разгоном затылок пробила не короткая двухсекундная игла, а сплошной сухой огонь. Тридцать секунд непрерывной адской боли вдоль позвоночника сковали шею, заставив челюсти сжаться с оглушительным треском. Спазм не проходил, пробивая кости насквозь, и перед глазами наяву с гидравлическим лязгом закрылась стальная дверь одиночной камеры на планетоиде, а промороженный бетон пола снова чиркнул по голым ступням.

Температура тела мгновенно подскочила до тридцати девяти градусов. Пальцы рук забились в мелком, диком, неуправляемом треморе.

И тут же ударил незамедлительный откат от потери восьмисот килокалорий.

Наступил девяностосекундный метаболический коллапс.

Мои ноги подкосились прямо на мокрых досках моста. Центр тяжести рухнул, мышечные волокна превратились в бесполезную кисельную массу, и я тяжело повалился боком на настил, не способный сделать даже мелкий вдох.

Боевой маг Макар неторопливо сделал три шага по мосту и остановился надо мной. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, а тёмно-бордовый камень на перстне продолжал пульсировать тусклым фиолетовым светом.

Из-за пазухи он вытащил тяжелые бронзовые кандалы с мягкой подкладкой из конского волоса – специальное захватное снаряжение Оболенских.

– Отличный образец, – тихо проговорил маг, наклоняясь ко мне. – Слишком быстрый, но против поля крови твои мышцы – просто кусок мяса.

Я лежал на досках, полностью парализованный девяностосекундным коллапсом. Мои ноги и плечи не слушались. Мышечный тонус упал до нуля.

Но моя левая рука всё ещё лежала на мокром настиле, а средний палец оставался натянутым на пусковой корд пружинного метателя. Механическая система не зависела от работы моих митохондрий или нейронных сбоев. Ей требовалось лишь легкое физическое усилие в полкилограмма.

Я сжал средний палец, преодолевая дикий тремор.

Сухой металлический щелчок.

Гранёная стальная игла, вылетевшая из медно-латунной трубки на моём предплечье, насквозь пробила правую кисть мага – прямо между костями костяшек, раздробив серебряный перстень с кровным камнем.

Артефакт со звоном лопнул, рассыпавшись на мелкие тёмные осколки.

Магическое поле мгновенно схлопнулось. Макар дико взвыл от неожиданной острой боли, выронил бронзовые кандалы и схватился за пробитую ладонь, из которой хлынула тёмная венозная кровь.

Воспользовавшись его секундным замешательством и срывом поля, я собрал остатки сил, изо всех сил перевернулся через бок и вместе с головой рухнул с края моста вниз – прямо в холодную, бурлящую воду сточного канала.

Речной поток подхватил моё беспомощное тело и потащил по течению, прочь от моста и раненого мага.

Я вынырнул в пятистах метрах ниже по течению, у заброшенных пристаней кожевенного завода, и с трудом выполз на мокрую речную гальку.

Девяностосекундный коллапс отпустил, но физиологические последствия магического удара оказались тяжелейшими.

Мои руки продолжали непрерывно, сильно трястись – тяжелый тремор пальцев и предплечий не проходил, и этот спазм затянулся на полные двадцать минут. Внутренняя температура тела намертво застряла на отметке тридцать девять градусов, выжигая остатки сил. А в затылке всё ещё тупо ныл отголосок фантомной боли.

Я сидел на холодной речной гальке, пытался сжать пальцы в кулак, но пальцы меня не слушались, беспомощно ходя ходуном.

Впервые с момента пребывания в этом мире я столкнулся с фактором, против которого вся моя инженерная подготовка, пружинное оружие, плотные кафтаны и высокая скорость реакций оказались бесполезны.

Магия Оболенских не имела физического объема или траектории. Это было невидимое поле, которое проникало сквозь любую материю, действовало напрямую на клеточном уровне и сжигало мои ресурсы за считанные секунды.

Моя физическая защита была полностью пробита. И если Совет Оболенских направит ко мне двух таких адептов одновременно, у меня не останется ни единого шанса выжить.