Текст книги "Последний (СИ)"

Автор книги: Виктор Стягъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 20. Человек, которого нельзя купить

Утро в подвале гончарни началось с мерного гула горящей печи. Сухие дубовые дрова потрескивали, отдавая ровное тепло. В воздухе пахло смолой, жжёной глиной и кипящим ячменным отваром.

Я сидел у стола и проводил плановую проверку режущей кромки ножа. Микрокварцитовый брусок плавно скользил по высокоуглеродистой стали, снимая микроскопическую заусеницу.

Аудит физического состояния показывал полную стабилизацию. Базовый метаболизм выровнялся на отметке две тысячи четыреста килокалорий в сутки. Мышечные волокна предплечья стянулись, ожог на плече больше не требовал белка для ускоренной регенерации. Сердце работало в привычном ритме – пятьдесят восемь ударов в минуту.

Мирон раздувал угли под чугунком, но его движения оставались дёргаными. Он всё ещё находился под впечатлением от вчерашнего отказа Роду Кочетовых. Парню не давала покоя мысль о пятистах золотых гривнях, от которых я отказался за несколько секунд.

– Эшер, – не выдержал Мирон, с размаху опустив ухват на пол. – Объясни ты мне, дураку. Я всю ночь спать не мог. Почему?

– Уточни вопрос, – ответил я, не прерывая движения бруска по стали.

– Почему ты Кочетовым от ворот поворот дал? – Мирон подошёл к столу и уставился на меня с неподдельным недоумением. – Это же Кочетовы! Они тебе пятьсот золотых в ладонь сунули. Каменный дом в верхнем посаде предлагали. Они бы тебя от Вяземских своей грамотой заслонили так, что никакой судейский приказчик близко бы не подошёл. У нас в империи каждый человек кому-то принадлежит. У каждого свой хозяин есть – от последнего холопа на причале до воеводы. У нас даже Великие Рода перед престолом клятвы держат. Без Рода ты тут просто дичь, на которую любой пес зарычать может. Зачем ты от защиты отказался?

Я положил точильный брусок на доску и посмотрел на Мирона.

Для него, выросшего внутри кастовой структуры империи, защита Рода являлась единственной понятной формой существования. Понятия «честь», «клятва» и «родословная» в местном обществе являлись не просто абстракциями, а жесткими поведенческими протоколами, созданными для снижения транзакционных издержек внутри закрытых клановых сетей. В его когнитивной матрице «принадлежность» приравнивалась к безопасности, а «свобода» означала лишь неизбежную гибель в канаве.

– Защита Рода – это не безопасность, – спокойно сказал я. – Это кабальный контракт с закрытым контуром.

– Какой еще контракт? – нахмурился Мирон.

– Если я беру золото Кочетовых, я становлюсь их собственностью, – произнес я. – Моя биология, моя скорость реакций и моя память переходят под их полный административный контроль. Сегодня они дают мне каменный дом и платят за услуги. Завтра они отправят меня на убой против Вяземских или положат на стол своим лекарям для изучения клеточной структуры. В этой схеме я теряю право на самостоятельный выбор вектора движения.

Мирон всплеснул руками:

– Так все так живут! Зато сытый, в тепле и с именем!

– На планетоиде, откуда я пришёл, камера тоже была тёплой, – ответил я. – Пайку выдавали вовремя, а автоматика следила за качеством воздуха. Там тоже предлагали полную безопасность в обмен на подчинение правилам лагеря. Но дверь камеры закрывалась снаружи. Кочетовы предлагают ту же камеру, только с золотым засовом. Зайти туда – значит своими руками запереть за собой дверь.

Заслонка печи чуть звякнула на сквозняке. Мирон опустил ухват, поглядел на меня в упор и отступил на полшага к стене:

– Ты… ты вообще не так всё видишь, Эшер, – тихо вымолвил он. – Про законы наши говоришь, будто это не жизнь, а машина заклинившая. Тебе ж и впрямь без разницы, сколько у них золота и сколько копий за спиной.

– Золото – это просто мягкий металл, – ответил я, возвращая нож в ножны. – А количество копий – это лишь параметр плотности угрозы.

Дверь подвала скрипнула, и на пороге появилась Дашка. Она принесла два тяжелых лубяных короба, доверху забитых сушёной болотной травой и стеклянными склянками. За её спиной мчалась соседка из нижних бараков – истощённая женщина по имени Пелагея в рваном шерстяном платке.

Женщина испуганно озиралась, косясь на мои инструменты на столе, но Дашка даже не обратила на её страх внимания. Знахарка сгрузила короба на лавку и повернулась к Пелагее.

Я остался сидеть в углу, занимаясь проверкой защелок на сумке с инструментами. Мое присутствие их не касалось.

– Я же тебе сказала, Пелагея, – сухо проговорила Дашка, вытирая запятнанные зеленым соком пальцы о передник. – Отвара козьей ивы у меня осталось всего на три приема. На всех сирот из нижних ям не хватит.

– Дашка, милая, – Пелагея всплеснула сухими, темными от грязи руками, и в её голосе зазвучала мольба. – У Малены младшая девочка второй день горит. Легкие свистят, как у твоего Мирона тогда. В аптеку Оболенских её не пустили – у неё же приписки нет, там у ворот стражник с дубиной стоит, перед безродными дверь на засов запирает. Ребёнок до утра не протянет!

Дашка сжала кулаки, её скулы подтянулись, но голос остался твердым, без жалости или слез.

– Оболенские за вытяжку пять гривен просят, – ровно сказала она. – У Малены и медного гроша нет. Ладно. Забирай сушёный корень тысячелистника и бутыль с можжевеловой смолой. Разотрешь смолу с жиром, залепишь ей грудь, а отвар по ложке каждые два часа вливай.

– Спасибо тебе, Дашенька, – Пелагея судорожно подхватила склянку, прижимая её к груди. – Чем отдавать-то будем? У Малены из добра только коза старая осталась…

– Забери свою козу, – буркнула Дашка, поворачиваясь к коробам. – Мне её кормить нечем. Рода детей не лечат, им только кабальные бумаги подавай. Лечат смола да коры кусок. Лучше смотри, чтобы староста барака не пронюхал, что я вам лекарство дала. Если приказчики Оболенских узнают, что я безродных детей без их печати лечу, они мои короба в реку сбросят, а меня на лесопилку отправят.

– Не пронюхает, Дашенька, могила мы! – Пелагея быстро поклонилась и скользнула за дверь.

Я зафиксировал весь разговор в памяти. Дашка действовала по собственному, автономному алгоритму. Ей не нужны были мои указания, и она не искала моего одобрения. Внутри этой нищей социальной системы она вела свою собственную закрытую войну за выживание чужих детей, на которых Великим Родам было абсолютно наплевать.

Я вернулся к проверке нашего продовольственного запаса.

Наш текущий склад под лавкой состоял из пятидесяти килограммов ячменной крупы, мешка сушёного гороха, трёх кругов солёного свиного шпика и двух бочонков с квашеной капустой.

На рынке у хлебных амбаров торговцы закрывали тесовые щиты задолго до обеда. За углом стояла патрульная пара Вяземских с короткими копьями – дюжие мужики в суконных кафтанах хватали за рукава каждого бесправного и заставляли задирать ворот и показывать запястья.

Я отдал за кулёк гороха на две полушки больше вчерашнего: дед у мешков ругался, что с утра ячмень подскочил вдвое, а Кочетовы перекупщикам задрали налог за подвалы. У чайной будки двое грузчиков шипели сквозь зубы, косясь на перекрёсток:

– Кочетовым отказ сунул… Теперь три Рода за ним с собаками пойдут.

Продавец отдал мне мешочек, не глядя в глаза и даже не пересчитав медяков. Я перекинул бечёвку через плечо и свернул в проулок к гончарным карьерам.

Отказ Кочетовым запустил цепную реакцию.

Калорийный бюджет нашей группы из четырёх человек был полностью перекрыт. Я рассчитал норму: две тысячи четыреста килокалорий для меня, две тысячи для Мирона, две тысячи для Селивана и две тысячи двести для Дашки. Это обеспечивало полную функциональность автономного узла на два месяца вперёд без необходимости выходить на дневные работы.

К вечеру в подвал вернулся Селиван. Он пришел с нижних причалов, где выменивал у знакомых писарей свежие новости. Его лицо было бледным, а плечи вжаты в туловище.

– Вяземские сменили тактику, – сипло проговорил Селиван, присаживаясь к печи. – Борис понял, что обычные ликвидаторы против тебя не работают, а Кочетовы за тебя вступиться не успели.

– Что конкретно сделано? – спросил я.

– Магистрат выпустил указ за красной печатью, – ответил Селиван. – За твою голову объявлена официальная награда – сто золотых гривен. Каждому, кто укажет наше укрытие, обещают амнистию и родовой жетон. А весь наш гончарный сектор с сегодняшнего дня объявлен карантинной зоной.

– Поясни детали карантина, – потребовал я.

Селиван продолжил, понизив голос:

– На рынке говорят, что Кочетовы обиделись на твой отказ и подняли аренду для бесправных вдвое. Оболенские следят за каждым нашим шагом, ждут момента, чтобы захватить тебя живьём. А Вяземские активировали карантин, чтобы уморить весь сектор голодом и вынудить жителей выдать нас. Три Рода сошлись на одной точке – на тебе.

Я быстро свёл новые данные. Борис Вяземский перестал посылать малые отряды на убой. Он активировал механизм экономического и социального давления. Объявление карантина и высокая награда превращали всех жителей нищего района в потенциальных агентов Вяземских. Сто золотых гривен и обещание чистой приписки к Роду являлись чудовищным стимулом для голодных людей. Но и Кочетовы, и Оболенские не сидели сложа руки. Кочетовы подняли цены, выжимая из бесправных последние медяки. Оболенские ждали момента, чтобы захватить меня живьём и изучить мою биологию. Для целых трех Родов я стал занозой в заднице. Прямой конфликт с отдельными бойцами закончился. Началась системная блокада на выживание.

– На всех улицах выставили кордоны из стражи Вяземских, – Селиван сглотнул слюну. – Подвоз воды и зерна в наш район перекрыли полностью. Цены на хлеб в бараках за один день подскочили в полтора раза. Они хотят уморить весь сектор голодом, чтобы сами жители связали нас и вытащили к воротам. За сто золотых гривен любой сосед в бараке попытается подсыпать яд в колодец или указать место нашего подвала.

Я поднялся, застегнул суконный кафтан и проверил затяжку ремня на ножнах. Время пассивного ожидания в подвале гончарни истекло. Нам требовалось пробить кордон до того, как кольцо блокады сожмётся окончательно.

Глава 21. Тело

Из карантинного кольца гончарного сектора мы уходили за два часа до рассвета, используя старый подземный коллектор для стока известняковых вод. Тоннель был выложен грубым обожженным кирпичом на известковом растворе, по дну текла холодная мутная жижа, пропитанная щелочью и жидкой глиной. В воздухе висел стойкий запах сырой извести, плесени и мокрого камня. Капли мутной воды падали с просевшего свода, оставляя на кирпичах белесые подтеки карбонатного налета. Стража Вяземских перекрыла все верховые улицы и выставила рогатки на главных проулках, но подземные инженерные коммуникации их приказчики не контролировали. В их кастовом представлении подземные стоки являлись грязной ямой, куда ни один человек не сунется. Я шел первым, проверяя носком сапога каждую кирпичную выбоину на дне. Мой организм работал в экономичном режиме: шаг скользящий, центр тяжести опущен, стопы вставали на скользкий кирпич без шлепков и брызг. Расход ресурсов держался на нулевом уровне.

Базовый метаболизм забирал лишь стандартные три тысячи двести килокалорий в сутки на поддержание температуры и нормальной синаптической скорости. Мирон и Селиван двигались следом, прижимаясь к стенам тоннеля. Я следил за дыханием Мирона: ребра выдерживали нагрузку, сипа в бронхах не возникало. Дашка замыкала строй, аккуратно придерживая лубяные короба с сушеными травами, чтобы не намочить их щелочной водой. Мы вышли наружу далеко за пределами кордонов, в заброшенных печах для выжигания извести, что стоят у старого тракта.

Здесь среди глубоких котлованов стояли руины известняковых печей, покрытые сухой белой пылью. Место идеально подходило для нового временного базирования: глубокие ямы закрывали нас от степного ветра, а белая пыль глушила любые звуки шагов. Мы расположились в сухой бытовке из дикого камня, в глубине третьей печи. Селиван матерился в дверном проёме ещё до того, как я переступил порог: ручка лубяного короба лопнула, короб тянул к земле, писарь упирался каблуком в косяк. Я подхватил короб за дно, втащил внутрь. Пальцы прошли по стене – глиняный раствор крошился под ногтями только в верхних швах, ниже держал мёртво. Дашка уже сидела на корточках у выбранной ей ниши для трав, ворошила сухие пучки, отбросила два почерневших, сунула Селивану: на растопку. Я вычистил вентиляционный канал ножом, расширил на ладонь. Тяга ударила по полу холодом, запах плесени потянуло наружу. Мирон привалился спиной к камню и закрыл глаза. Дыхание ровное. Рёбра держат. Одиннадцать минут. Ноль пиковых килокалорий.

В углу Селиван разложил свежие газетные листки и вырезки из приказных ведомостей, которые выменивал на причале перед самым закрытием района.

– Смотри, Эшер, – тихо проговорил Селиван, раздувая слабый огонек под котелком. – Не указ это. Копия бумаги из лечебной канцелярии Оболенских. – Писарь сдул со стола старшего врача за две медные гривны.

Я опустился на сухой известняковый блок, взяв серую льняную бумагу, сплошь покрытую мелким чернильным узором. Записка уходила в Совет Рода от старшего лекаря департамента. Ищейки Илии Оболенского соскребли с забора у соляных складов сгустки моей запекшейся крови – те, что остались после драки у пакгауза.

В бумаге лекарь мелким почерком выписал всё, что его линзы нашли в запекшейся на заборе крови. Четырёхкратную плотность митохондрий он сгоряча принял за отклик амулета, а быстрое восстановление тканей и отсутствие износа назвал отказом от старения.

Плотность митохондрий по чистой капле крови они бы выцепить не смогли – в ней нет эритроцитарных ядер, так что со скребка на заборе врачам достались обрывки моих мышечных волокон, а высокую ферментную силу лекари сдуру списали на свой «живой сок». На обороте листа их химик что-то размашисто дописывал про докембрийскую матрицу ДНК, но сам Оболенский скрепил бумагу короткой печатью: брать меня исключительно живым, а за порченый орган обещал содрать шкуру с собственной стражи.

Селиван подбросил углей в печку, и вода на камнях зашипела; Дашка ткнула мне в руку глиняную кружку. Я сделал глоток, скомкал серый лён и сбросил его в огонь.

Пальцы впились в известняковый блок, когда затылок неожиданно обожгло короткой фантомной болью. На пару ударов сердца перед глазами вскочил стальной манипулятор, медленно возивший иглой в предплечье на соседнем столе, где человек уже давно потерял голос. Когда спазм отпустил, на мягком известняке от ногтей остались четыре белые бороздки, а пульс ровно встал на пятидесяти восьми.

Четыре секунды вдох, четыре выдох.

Оболенские не знали, что повторяют чужую схему. Но от этого она не становилась менее реальной. Лекарям Оболенских чужой человек был без надобности – им требовался живой биологический контейнер с ДНК. Стрелять в меня они не станут. Оболенские попрут с паралитиками, рассчитывая усыпить, скрутить и уволочь в подвалы лечебницы, чтоб вырезать материал кусок за куском. На планетоиде-тюрьме аналогичные автоматизированные био-экстракторы извлекали клеточные клоны у заключенных для ремонта высшего офицерского состава.

Оболенские действовали по той же самой схеме, только вместо роботов использовали медные скальпели, прижигательные иглы и прозрачные стеклянные реторты. Я поднялся, вышел из каменной бытовки и поднялся на верхний край ямы. Туман над трактом постепенно рассеивался. В пятистах метрах от печей, у старой ветряной мельницы, я зафиксировал новое движение. За нами следили. Но это были не дозорные Вяземских в кожаных куртках и не наемные бойцы с дубинами. У мельницы замерли двое мужчин в серых суконных плащах без знаков различия. Они действовали с высочайшим уровнем дисциплины: не выходили на открытые участки, укрывались за лопастями мельницы и постоянно вели наблюдение через большие латунные оптические трубы с притертыми стеклянными линзами. Один из них наклонился к земле и аккуратно срезал ножом кусок суглинка у следа моего сапога, убирая его в стеклянную баночку с притертой пробкой. Они собирали мои физиологические следы. Я перевел восприятие в режим глубокого биометрического сканирования.

Следопыты Оболенских не держали в руках копий или мечей. На поясе первого висел тяжелый пружинный ланцет, насадка для взятия костных скребков и набор медных шприцев для введения анестетиков. Второй держал наготове длинную духовую трубку из полированного самшита и кожаный колчан с мелкими латунными дротиками. Рядом с ними на земле лежала сворачиваемая сеть из толстого шелкового шнура, подбитая по краям мягкими свинцовыми грузилами, и широкий бронзовый ошейник с мягкой подкладкой из конского волоса. Оружие и снаряжение этой группы были полностью спроектированы под одну задачу: мгновенно парализовать двигательные нервы, отключить сознание через сильный растительный анестетик и зафиксировать тело без единого разрыва крупной артерии или повреждения внутренних органов. Они не собирались со мной драться. Они пришли за моим мясом. Расход энергии на наблюдение за их группой составил ноль килокалорий. Я стоял за известняковым валом неподвижно, плавно регулируя дыхание: четыре секунды вдох, четыре секунды выдох.

Пульс держался на уровне пятидесяти шести ударов в минуту. Оболенские действовали без суеты. Они не пытались окружить печи прямо сейчас, понимая, что можно нарваться на неприятности. Серые следопыты просто фиксировали координаты нашей новой лежки и ждали подхода специального медицинского отряда с тяжелыми паралитическими средствами. Следопыты работали на одной позиции девять минут. Основной отряд ещё в пути: от города до старого тракта верхом – сорок минут рысью. У меня не меньше получаса. Я мог уйти прямо сейчас. Но уход без контрмеры означал, что Оболенские получат чистые координаты и начнут систематический поиск и преследование. Я вернулся в бытовку, достал из короба Селивана чистый лист бумаги и огарок сальной свечи. Проколол подушечку безымянного пальца латунной иглой из Дашкиного набора. Боль обычная. Заживление – четыре секунды. Сорок килокалорий на всю работу. Я вышел через заднюю щель в кладке и пошёл вдоль оврага на юг. Двести метров. Бумага с каплей крови легла под плоский известняковый обломок, придавленная так, чтобы не сдул ветер.

У мельницы жернов оказался холодным, щель между камнями – в два пальца. Я засунул второй клочок глубоко, до упора, пока пальцы не уткнулись в известковую крошку. Третий – на обочине тракта, в колее от тележного колеса. Кровь смешалась с грязью и конским навозом, потемнела. Через час от неё останется только бурое пятно. Но их ищейки зафиксируют свежий след. Мирон и Селиван раскладывали на деревянном щите сушеную рыбу и ячменные коржи, а Дашка кипятила воду для свежего отвара.

– Нашли? – тихо спросил Мирон, косясь на мой спокойный взгляд.

– За нами ведут наблюдение специалисты Оболенских, – ответил я, садясь у печи. Они используют оптику и паралитические средства. Селиван от испуга замер с куском рыбы в руках.

– Оболенские… – прошептал писарь, и его губы затряслись. – Они ведь если заберут, обратно никто не возвращается. Наш приказчик в порту говорил, у них в подвалах лечебницы люди годами в стеклянных садках лежат, пока из них кровь по каплям цедят. Посадят в садок на цепь, обвесят склянками и станут пластовать, пока не задохнешься.

Дашка сдвинула котелок с огня и обронила без жалости:

– В их спицах вытяжка из белены с болиголовом. Ткнет такую под кожу и через пару счетов ноги онемеют. Лежишь, все слышишь, а рта вымолвить не можешь. Обычной ивой тут не отпоишь – нужен угольный порошок, чтоб завязать дрянь в кишках.

– Их вектор ясен, – сказал я, наглаживая ладонью латунную заклепку на ножнах. Они забирают биомассу. Обычные драки с людьми Вяземских кончились. Дальше пойдут глухие яды, шелковые сети и тихие уколы из камышовых трубок. Сидеть в выжигательных ямах и ждать, пока на нас напялят сачок, я не собирался. Я вытащил нож из ножен, легонько скользнул пальцем по лезвию и приказал собирать короба.

Глава 22. Яд

Степной ветер у выжигательных ям переменился к рассвету, принеся ледяную морось. Известковая пыль на отвалах намокла, превратившись в скользкую корку. Я вышел из бытовки до подъема группы, чтобы проверить подступы к печам перед отходом на юг. Подол кафтана намок от травы. Шаг шел пружинящий, центр тяжести опущен, а пульс держался на пятидесяти восьми ударах. Мышцы под сукном оставались свободными. Обойдя по дуге руины первой печи, я подступил к кусту бузины у края известнякового вала. Отсюда серые ищейки Оболенских вчера вели наблюдение через свои оптики. В ветках висел плотный туман. Я замер у корявого ствола. Звук выскочил сбоку не топот сапога и не хруст сушняка, а сухой щелчок пружины, когда срывается зацеп духовой трубки. Я сходу шагнул влево, уводя шею с линии выстрела, но плечо задело ветку и смазало вектор. Что-то упруго чиркнуло у воротника. Ощущение как от укола иголкой или укуса овода царапина в миллиметр, без крови. Палец нащупал на коже точку сукровицы и сухую серую пыльцу.

В камышах заскрипел валежник. Шорох сместился вправо, потом влево, и затих. Я ждал звука удаляющихся ног. Не дождался. Тишина стояла плотная, с привкусом мокрой извести. Я сделал шаг. Ноги слушались. Ещё один. Ноги слушались. Значит, не ушёл. Секунд через пятнадцать под кожей закололо. Вместо онемения от обычного яда от шеи по сонной артерии в грудь побежал сухой жгучий огонь. Организм не успел выставить блок: это был не удар клинка и не магический гул. Лекари Оболенских смешали вытяжку болиголова с гадючьей желчью, и токсин ударил прямо по митохондриям. Вместо паралича яд запустил дикий, неуправляемый разгон обмена веществ. Клетки принялись ломать алкалоид с четырехкратной скоростью, превращая отраву в разгонный катализатор.

Пульс сорвался с пятидесяти восьми в частую дробь сто сорок, сто семьдесят, двести ударов. Температура под сукном подскочила до тридцати девяти за полминуты. Кожу залил липкий ледяной пот, бедра и спину затрясло в мелких судорогах. Расход энергии взлетел до четырех тысяч килокалорий в час. При таком горении двухтысячный запас гликогена сгорал за несколько часов. Я отпустил ствол бузины. Пыльца на воротнике пахла горько, с металлическим привкусом, как раскаленная медная стружка. Болиголов с гадючьей желчью. Я знал этот запах: на планетоиде так пахла регенерационная ванна после процедуры. Сжал кулак. Разжал. На четвертом повторе мизинец дернулся и не вернулся. Моторика падала. Я потер точку укола: кожа горячая, сухая, без отека. Токсин шел сразу в кровь. Солнце стояло низко, тень от вала тянулась на восток. До бытовки двести метров. Запас гликогена шесть часов. При четырех тысячах в час. Но шесть часов мне не дали. Стрелок за валом ждал, что я рухну. Когда не рухну подаст сигнал. Медицинская группа Оболенских стояла в готовности.

От города до тракта сорок минут рысью. Если стрелок уже послал голубя или зажег сигнальный дымок, у меня не больше двадцати минут. Может, пятнадцать. Я сделал первый шаг. Считая резерв печени, у меня оставалось максимум шесть часов до отмирания клеток мозга и отказа сердца. Но сначала меня заберут Оболенские. И тут по затылку ударила фантомная боль. Не короткая двухсекундная игла, а сплошной сухой огонь вдоль позвоночника. Десять секунд дикого жжения под черепом и на десятой секунде спазм не отпустил. Боль застряла в затылочных узлах, сжав челюсти до треска. Степной туман перед глазами раздвинулся, уступив место воспоминанию. Дверь лязгнула, люминесценция погасла. Тишина ледяного одиночного бокса на планетоиде за секунду до того, как автоматика запустит проверку на выживание. Под босыми ногами проступил ледяной бетон камеры, покрытый инеем. Холод жег пятки, поднимаясь к коленям и мешаясь с ядовитым жаром в жилах. Сквозь звон в ушах пробился плоский голос за перегородкой единственный звук, который я считал старым сном: «Пусть в неволе, но он должен выжить. Он последний».

Я стоял у бузины, навалившись грудью на известняковый вал. Пальцы съезжали по известняку прямо в белую грязь. Холод каменной камеры все еще держал ноги, мешаясь с жаром в крови. Из горла со свистом вылетал пар. Вызванная ядом реакция выжигала остатки сахара, внутренний градусник под сукном поднялся за тридцать девять, а ноги затрясло, и при попытке встать колени просто подломились. Я опустился боком на вал и уперся локтем в мел. Ладонь одеревенела, так что деревянная рукоять ножа ощущалась сухим обрубком. Четырехтысячный расход жег гликоген в печени, а зрение стягивалось в темный узкий кружок. В ушах звенело без остановки плотно и ровно, словно рядом гудел под нагрузкой трансформатор. Я оторвал спину от известнякового вала и сделал шаг. Нога сразу по щиколотку ушла в жирный суглинок. Замотало так, что удерживать равновесие приходилось ценой диких усилий. Возле развалин второй печи ноги перестали слушаться окончательно. Левое колено просто подломилось. Я плечом протаранил кирпичную стенку: на кафтане осталась широкая алая полоса, а на голову с падающего козырька посыпалась сухая известка.

Уперся рукой. Кирпич ледяной, шершавый, мелкая крошка моментально въелась в кожу между пальцами. Правая нога ниже колена превратилась в сухую деревяшку. Я волочил ее след за собой, собирая носком комья грязи. До третьей печи оставалось метров пятьдесят. Я считал шаги, но сбивался. На каком-то зацепился за торчащий из отвала корень и впечатался на четвереньки. Ладони провалились в щелочную лужу. Кожу с тыльной стороны кистей тут же зажгло сильно, будто свежей крапивой. Я выдернул руки, вытер о кафтан. На сукне остались белые разводы. Дыхание шло рывками, с хрипом, воздух не насыщал. Ребра ходили ходуном, сердце колотилось о грудную клетку с частотой двухсот ударов. Зрение сузилось до туннеля: темная дыра бытовки в центре, белое марево по краям. Ноги двигались сами, без команды, на остатках гликогена. За спиной, у вала, хрустнула ветка. Один раз.

Двести метров до бытовки растянулись на десять минут. Воздух шел с сипом и хрипом. На подступах к третьей печи ноги отказали окончательно, и я рухнул на колени прямо перед дощатой дверью, выбив засов полным весом тела. Дверь с треском влетела внутрь. Глиняный горшок у Дашки выскочил из рук и с оглушительным звоном разлетелся о каменный пол, залив сухую солому кипящим отваром козьей ивы. От разлитого отвара в холодном воздухе подвала встал густой травяной пар.

– Эшер!

Мирон с криком бросился ко мне через всю бытовку, подхватывая за подмышки. Селиван отшатнулся к печи, онемев от страха и уронив железную кочергу на угли. Кочерга звякнула о раскаленные камни, подняв сноп мелких искр. Я валился на бок, уткнувшись щекой в белую известковую пыль пола. Лицо горело, под кожей выступали бурые пятна, с посиневших губ густо текла липкая слюна, а все тело сотрясал мелкий непрерывный спазм.

Дашка грохнулась на колени рядом, рывком развернула меня и ткнула двумя пальцами в жилу на шее. И сразу отдернула руку, будто в печную заслонку ткнулась.

– Горит, – выдохнула знахарка. Её обычно сухие, неживые глаза дико округлились. – Он изнутри пылает! А пульс молотит, аж грудь трещит!

Она с треском сдернула ворот моего кафтана и въелась взглядом в шею. Под самым ухом темнела сухая бурая точка с запекшейся корочкой.

– Черный яд! – у неё впервые сорвался голос. – Болиголов на гадючьей желчи. Оболенские этой дрянью секачей валят!

Дашка сунула два пальца мне в рот, нажала на корень языка. Попытался рвануться – челюсти сжало намертво. Дашка быстро выдернула пальцы из моего рта, глянула в глотку. Отёка нет, значит, продышусь. – Мирон, кипяток! Горячую неси, не студёную! И уголь толчёный из-под печки!

Мирон сиганул к котлу. А Селиван так и остался липнуть к сушильным щитам, только глазами хлопал: – Что с ним?! Что делается-то?!

Дашка гаркнула через плечо: – Кочергу от заслонки оттащи, дурачина! Спалишь всё!

Тот сдуру цапнул горячее железо голыми пальцами, зашипел, взвизгнул и швырнул его на пол.

Знахарка с треском рванула ворот кафтана и ухом припала мне к рёбрам. – Стук бьёт бешеный. В лёгких чисто. А вот печёнку будто огнём выжигает! – Она вскинула глаза на Мирона: – Давай уголь! Живее!

Мирон ухватил меня за плечи, потянул вверх – куда там. Тело словно к плитам приросло, тяжёлое, чугунное. Пальцы у него только соскальзывали с мокрого от пота сукна.

– У него пена! Пена изо рта пошла! – запричитал Селиван и в панике вцепился Дашке в локоть. – Суй ему уголь! Сделай что-нибудь!

– Какой к чертям уголь?! – Она наотмашь сбросила его руку. – Кровь закипает! Любой другой давно бы ноги протянул, а этот всё держится, качает сердце! Дрянь уже в печень ушла, её оттуда никакой травой не выскребешь!

Их ругань я слышал будто с самого дна омута. Звуки мутнели, гасли. Потолок поплыл, рожа Мирона и белые глаза Дашки расплылись невнятными пятнами. А потом весь свет сошёлся в крошечную тёмную точку. Сердце споткнулось раз, другой, грудь сжало мёртвой судорогой – воздух всё, больше не входил. Силы сгорели до капли.

Уже перед самым провалом я успел разглядеть Мирона. Он стоял, судорожно сжимая глиняную кружку. Руки ходили ходуном, чёрная труха сыпалась на известняк, а он в ужасе не понимал, как сухой порошок запихать в неживой рот.

«Водой… водой разболтай…» – хотел крикнуть я, но язык лежал во рту сухим куском дерева.

И я провалился в тьму.