Текст книги "Последний (СИ)"

Автор книги: Виктор Стягъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 9. Первая работа

Мирон понемногу выкарабкивался, но подняться на ноги пока не мог. Я оставил его в подвале бондаря, хотя это было не самое безопасное место. За парнем присматривала Дашка. Каждое утро она приносила из своих болотных запасов вонючую зеленую взвесь, чтобы менять повязки на груди Мирона. От этой жижи несло кислым торфом и прелой травой, но воспаление она снимала отлично. В углу сарая Дашка устроила свой примитивный лечебный уголок. К ней иногда приходили другие бесправные с окраинных улиц: истощенные женщины приносили полуголых больных детей, у которых глаза заплыли желтым гноем. Рода не принимали таких в свои лечебницы, так что Дашка была единственным шансом для этих бесправных протянуть еще несколько недель. Она работала молча, без жалости и лишних утешений. Иногда просто грубо толкала женщину, которая тихо выла от страха, совала ей в руки пучок сушеной полыни и указывала на дверь.

– Еда у нас кончилась, – сухо бросила она мне, когда закончила промывать рану Мирону.

Дашка вытерла пальцы о засаленный серый подол и крепко сжала кулаки, ее лицо потемнело.

– Твой приятель через два дня начнет просить мясо, если выживет. Организм требует сил, чтобы стянуть ребра. Да и сам ты выглядишь как ходячий скелет в этих лохмотьях. Ищи работу, парень. Без медяков в этом городе вы быстро окажетесь на кладбище за ратушей.

Она была права. Мой собственный калорийный бюджет подходил к концу. Базовый метаболизм требовал не менее трех тысяч двухсот килокалорий в сутки только на поддержание жизнедеятельности при минимальных нагрузках. На мне висели ветхие, расползающиеся по швам ошметки робы с планетоида-тюрьмы, а на ногах были лишь куски рваной кожи, обмотанные пеньковой бечевкой. При таком теплообмене тело расходовало слишком много энергии на простой обогрев в сыром климате. Мне нужны были деньги. Нужна была одежда, прочные инструменты и белок. Много белка. Я вышел в город до рассвета. Окраинные улочки забила серая липкая жижа вперемешку с угольной золой и печной сажей. Безродные ютились в хибарах, которые давно разваливались; их наспех собрали из гнилых досок и кусков рваной кровли.

В нос шибало кислыми щами, застоялыми помоями и дешевым углем. До законов Великих Родов тут никому дела не было – окраина жила своей убогой нищетой. Я прошел дворами, срезал путь к речному порту через вонючие тупики.

Река дышала холодом, берег накрыл тяжелый, как вата, туман. Водяная взвесь липла к лицу, оседала на бровях ледяной росой. Плоскодонные баржи едва проступали сквозь белую муть, но работа у причалов уже вовсю шла. Мутная вода лениво билась о дубовые сваи, а толстые пеньковые канаты со скрипом терлись о причальные тумбы. Паровые тягачи густо коптили небо серым мазутным дымом. Пахло мокрым деревом, углем и дегтем. Я шел мимо прилавков, разглядывал мужиков. В порту крутилась в основном крепкая рвань из местных бесправных. Они работали артелями. Около одной баржи, глубоко осевшей под тяжестью груза, толпился народ. На настиле, широко расставив ноги, высился мужик в потертом кожаном жилете с медной клепкой.

Приказчик причала, судя по всему, как раз набирал поденщиков. Он надрывал глотку, перекрывая гул реки:

– Шевелись, рвань! Надо скинуть известняк до полудня. Плачу по медяку за каждые пять ходок! Кто уронит блок в воду – вычту из пая за три дня!

Мужики в очереди хмуро косились друг на друга. Работа гибельная: намокшие доски трапа покрылись скользкой тиной, оступишься на ходу – улетишь под борт или ноги переломаешь. Но голод гнал всех вперед. Я пристроился сзади. Обычный парень в лохмотьях, без родовой приписки и документов – десятник скользнул по мне мутным взглядом и кивнул на причал. Дело пошло. Требовалось вытаскивать со дна трюма тяжелые глыбы известняка, переть их по качающемуся настилу на пирс и складывать у склада. Каждый блок тянул под сорок килограммов. Мужики хватали камень как придется, тащили в охапку перед собой, откидываясь назад, чтобы хоть как-то удерживать равновесие.

Доски трапа прогибались и скользили под их ногами, на которых толстым слоем налипла мокрая речная глина. Мужики сталкивались плечами, скользили, падали на колени и злобно ругались. На одну ходку у обычного грузчика уходило почти четыре минуты. Я сразу провел мысленный аудит процесса.

Мужики пережигали энергию впустую. Топтались на узком тесовом настиле, теряли время: груженый ждал, пока пустой пролезет обратно на баржу. Типичный узкий узел, ломающий всю схему.

Я подошел к десятнику у борта. Тот меланхолично сплевывал в мутную воду шелуху от семечек.

– Убери второй настил в сторону и пусти людей по кругу, дело пойдет в два раза быстрее, – сказал я. – Пусть груженые спускаются по левому трапу, а обратно поднимаются по правому. И никто никого на мостках ждать не будет.

Десятник вытаращил на меня глаза. Он явно хотел обложить меня матом и выкинуть с пирса, но сроки поджимали. На реке как раз хрипло взвыл гудок паровика Белозерских: судно уже заходило на разворот, чтобы поскорее занять причал.

– Ты мне тут не умничай, – десятник озабоченно почесал затылок и прикрикнул на поденщиков: – Ладно, попробуем! Эй, мужики, перекиньте правый трап к корме! Будем ходить по кругу!

Доски с грохотом легли на новое место, и цепочка людей сразу завертелась без задержек. Толкотня на мостках прекратилась. Я встал в хвост цепочки и взял первый камень.

Грузчики таскали известняк неправильно, только гробили поясницу. Они резко рвали сорок килограммов со дна трюма, дергали вверх всем телом. Так спина отвалится через полчаса, а к утру никто из них разогнуться не сможет. Я работал иначе. Присел с ровной спиной и поднялся чисто за счет мышц бедер. Тяжесть ушла на кости. Плавный толчок, закинул блок на правое плечо, подал корпус вперед. Центр тяжести сместился. Всё, руки свободны, кости держат вес сами, а ногам остается просто делать шаги по мокрым доскам.

Движения получились маятниковыми, экономными. Пульс не прыгал выше девяноста ударов. Дыхание шло ровно, четыре шага на один вдох. Ноги не наливались свинцом, а на круг уходило секунд сорок пять, не больше. С каждой такой ходкой я сжигал по восемь килокалорий. Я просто вел этот нехитрый счет в уме.

Остальные мужики втянулись быстро. Сутолока улеглась, пошел общий ритм. Мы двигались друг за другом, один за другим, а тяжелый мокрый трап прогибался и пружинил под нашими ногами.

Я двигался без остановок. За три часа работы я потратил ровно шестьсот килокалорий. Мой метаболический баланс оставался в норме. За это время я сделал шестьдесят ходок и перенес почти две с половиной тонны камня. Мой организм сжег за это время одну пятую суточного расхода энергии, но благодаря правильной технике и плавному распределению веса я чувствовал лишь легкое мышечное тепло. Баржу разгрузили на два часа раньше срока. Десятник стоял на причале; он вытер пот с шеи засаленным рукавом и посмотрел на меня с нескрываемым удивлением. Все остальные грузчики еле дышали, сидели на бревнах и жадно пили воду из деревянной кадки, а я стоял рядом, у меня даже не сбилось дыхание. Моя кожа оставалась сухой, а пульс уже через минуту после окончания работы опустился до нормальных шестидесяти ударов.

– Ну ты и силен, парень, – покачал головой десятник.

Десятник полез за пазуху, вытащил кожаный мешочек с деньгами.

– Сам сухой, даже не запыхался, – покачал он головой. – Да и совет твой дельный, без него мы бы до темноты тут корячились. Держи плату, всё честно.

Он отсыпал мне двенадцать медных монет с клеймом Белозерских в виде рыбы. Металл приятно холодил кожу. Мой первый заработок в этом мире – теперь можно было закупать ресурсы. Я двинулся к портовому рынку. В ушах стоял сплошной ор: торговцы зазывали толпу, ругались из-за тухлой рыбы, спорили за цены на соль. Пахло дегтем, селедкой и мокрой овечьей шерстью.

Первым делом я завернул в мясные ряды. Нам с Мироном срочно требовался белок, так что я не пожалел двух медяков за тяжелый обрубок соленого свиного шпика. Жир и мясо – лучший восстановитель калорий. Кусок мне завернули в плотную серую бумагу. Потом я дошел до тряпичников. Мои обноски давно превратились в драную пародию на одежду, она висела клочьями и совсем не держала тепло.

Я отдал еще три монеты за плотные серые штаны из грубого серого сукна и прочную рубаху, которую соткали из грубой конопли. Надел все это прямо за палаткой торговца, а старое барахло выбросил в сточную канаву. Новая одежда колола кожу, но она была сухой и плотной, теплопотери организма сразу снизились на сорок процентов.

Напоследок я отдал еще два медяка за небольшой стальной нож. Сталь была дешевой, с высоким содержанием углерода, а лезвие требовало частой заточки. Но это был реальный инструмент. Теперь у меня было оружие и средство для работы. В кошельке осталось пять медных монет. Я возвращался назад к сараю. Новые суконные штаны приятно согревали ноги, тяжелый узелок со свининой хлопал по бедру, а пальцы правой руки привыкали к текстуре деревянной рукояти ножа в кармане. Я шел мимо соляных складов, когда затылок дёрнуло. Не фантомная боль – чужой взгляд. Тяжёлый, ровный, без суеты. И это были совсем не те уличные костоломы Вяземских, которых я покалечил на днях. У тех пульс всегда зашкаливал от злости, а от тел несло перегаром и дешевым пивом. Их движения оставались хаотичными и слишком шумными.

Этот тип у бочек вел себя совсем по-другому. Он устроился на пустой таре у склада, лениво грыз сухую травинку и глядел вроде бы в сторону. Но мои сенсоры зафиксировали его параметры: пульс держался на отметке сорок восемь ударов в минуту. Такое редкое и ровное сердцебиение бывает только у опытных костоломов, умеющих полностью держать себя в руках. Он сидел неподвижно, не выдавая себя лишними движениями и суетой. Наблюдатель считывал биометрию.

Оценивал длину моего шага, проверял баланс плеч, тонус бедер и перенос веса. Его не интересовал ни обычный грузчик, ни карманник – он высматривал аномалию. Серый плащ без гербов, но дорогое сукно и прямая спина выдавали профессионального ищейку. Я не стал ускорять шаг, чтобы не выдать тревогу по пульсу. Просто свернул в тесный прибрежный тупик, где темно и проход не просматривается, а пальцы сами легли на рукоять нового ножа.

Глава 10. Проверка

В подвал я заявился уже по глубокой темноте. В углу слабо чадила плошка с жиром, желтый огонек еле пробивал темень под потолком. Мирон вытянулся на соломе. Лицо у него посвежело, а дыхание шло глубоко и ровно. Он медленно, с трудом двигал челюстями, жевал соленый шпик. Мужик бережно слизывал с пальцев топленый жир, его пустому желудку срочно требовались калории. Дашка сидела рядом на корточках. На полу перед ней стояла глубокая миска с вонючей зеленой кашей. Баба методично перебирала сухие стебли тысячелистника и полыни, растирала их пальцами прямо в труху и раскладывала по горшкам с трещинами. От ее ладоней, как обычно, остро несло горьким соком, речной тиной и сырой землей.

– На причалах сегодня шумно, – негромко проговорила она и даже головы не повернула в мою сторону. – Мужики в очереди болтали странное.

– О чем? – спросил я.

– Лекари Оболенских опять по трущобам рыщут. Наших десятками забирают. Болтают, будто ищут какую-то особенную кровь. Бумагомараки из приказа шептались про какой-то «след первозданный».

– Тварей они ищут первородных, вот что я думаю. – Дашка с досадой сплюнула на земляной пол. – Простых мужиков под нож пускают, чтобы эту кровь из жил выкрутить.

Я замер. У меня аж в ушах зазвенело.

Тот самый маркер. Древний, как камни планетоида.

Из памяти вылезло старое дерьмо, о котором я не хотел вспоминать. Камера-одиночка в тюрьме. Ровный, сухой свист регенераторов воздуха, монотонный гул на частоте сорока герц сводящий с ума. Холодный бетон под голыми ступнями. А потом игла. Длинная, стальная, она с тихим хрустом входила в кожу под самым черепом. Из ржавого динамика над головой скрипел плоский голос автомата. "Анализ закончен, родословная подтверждена, ДНК совпадает, годен к отбору".

Я изо всех сил мотнул головой, чтобы прогнать это наваждение. Всё это прошлое было просто мертвым грузом. Оно только жрало энергию и мешало дышать.

Оболенские копают в ту же сторону, что и наши тюремщики в камере. Расклад хуже некуда. Для здешних хозяев я теперь не просто нищий без документов. Я для них редкая дичь, на которую Оболенские уже натаскивают собак.

Я вышел из мастерской бондаря через второй выход. Плотный туман опустился на портовые кварталы, укутал хибары серой липкой пеленой. Видимость упала до трех метров. Пахло влажной землей, угольным угаром и речной гнилью. Мне нужно было принести чистой воды из колодца у соляного склада и проверить пути отхода. Я двигался вдоль деревянных заборов. Центр тяжести оставался внизу, шаги были бесшумными.

Вдруг мой чуткий затылок привычно закололо: я уловил чужое присутствие. Я медленно шел по узкому проулку, держа в руке тяжелую деревянную бадью. Под ногами хлюпала холодная жижа. Плотная морось оседала на лице, стекала каплями по шее, забиралась под воротник куртки. Фонарей в этой части порта не вешали, так что единственным источником света были тусклые окна далеких прибрежных кабаков. Но на этот раз за мной следил не один человек.

Их было четверо. Они двигались в тумане слаженно, брали меня в кольцо. Двое держались позади, шагах в тридцати, не приближаясь. Третий тихо крался по соседнему проулку, перекрывая боковой выход на случай моего бегства. Четвертый затаился впереди, прямо за углом длинного тесового амбара. Я прислушался к их дыханию: оно шло ровно, без хрипов, а сердца бились в спокойном ритме около семидесяти ударов. Сразу стало ясно, что это не местные пьяные оборванцы с дубинами. Шаг у них был легким, скользящим, а маневры были на редкость слаженными.

Я прикинул состояние тела. Жир от свиного шпика уже разошелся по крови, печень накопила достаточно гликогена. Я мог выдать из мышц максимальное усилие без риска рухнуть от судорог, но только если уложусь в свои законные двенадцать секунд. Мой стальной нож лежал в правом кармане куртки.

Я не стал метаться или менять маршрут. Спокойно сделал шаг за угол амбара, прямо на четвертого.

Первый противник выскочил из тумана молча. В руке у него тускло блеснула сталь: короткий, зазубренный у обуха тесак. Он не пытался рубануть меня в лицо или проткнуть горло.

Этот тип бил наотмашь, целился понизу, по жилам на ногах, будто хотел свалить меня и лишить подвижности. Я легко ушел в сторону, сместив корпус влево. Сталь со свистом прорезала сырой воздух. В ту же секунду сзади раздался шорох: еще двое преследователей бросились ко мне наперерез. Один из них с размаху швырнул тонкую пеньковую сеть. На ее краях глухо звякнули свинцовые грузила. Сеть летела бесшумно. Она могла накрыть меня с головой и запутать руки. Обычная охотничья снасть для загона лесного зверя.

Я резко ускорился вперед, ушел из-под сетки и вырвал нож из кармана. Всю лишнюю шелуху из головы вымело за миг, осталась только драка. На оценку ситуации ушла доля секунды. Я видел каждый шаг, читал замах каждого плеча.

Четвертый противник застыл в стороне и в свалку не совался. В левой руке он держал странную штуку, небольшие песочные часы в медной оправе, а в правой сжимал тонкую трость из темного дерева. Он просто наблюдал. Его холодные глаза ловили каждое мое движение: скорость разворота, высоту прыжка, реакцию на выпады.

Они не хотели меня убить. Им нужно было изучить мои повадки в реальном бою.

Один из врагов сделал резкий выпад тесаком.

Я мог уйти от удара, но нарочно подставил левое предплечье. Клинок чиркнул по кости, острое лезвие глубоко вспороло кожу. Немного ложных данных им не повредит.

Горячая кровь брызнула по руке, сразу намочила серый рукав новой рубахи. Рана пустяковая, но этот порез требовал немедленного ответа.

В голове включился внутренний счетчик. Предельная скорость. Двенадцать секунд.

Раз. Я метнулся вперед, разорвал дистанцию до нуля. Мой нож вошел первому снизу вверх под челюсть, прямо в основание черепа. Сталь пробила хрящи и кости. Мужик хрипнул, закатил глаза и сразу обмяк.

Два. Я удержал мертвеца за плечи, закрылся им как щитом. Сеть второго противника запуталась в мокром кафтане трупа.

Три. Резкий разворот на левой пятке. Носок тяжелого ботинка с маху врубился во второе колено. Коленная чашечка лопнула с сухим треском. Мужик истошно заорал и повалился боком в холодный жидкий суглинок.

Четыре. Я прыгнул на третьего. Мой нож прошел по его шее, глубоко вскрыл сонную артерию.

Темная, почти черная струя крови брызнула прямо в туман, заливая доски забора.

Пять. Шесть. Семь. Восемь. Пора, пусть видит, что у меня вынужденные паузы.

Я резко развернулся к тому типу, который держал часы. Он стоял шагах в десяти. Его пульс даже не подскочил, лицо оставалось спокойным. Он хладнокровно перевернул медные часы, засек точное время моей боевой вспышки и сделал шаг назад. Густая серая муть тумана мгновенно поглотила его фигуру.

Я хотел броситься следом, догнать его в этой белой мути, но мои двенадцать секунд истекали.

Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Время вышло.

Страшный физический откат ударил по нервным узлам. Колени подкосились сами, я со всего маху рухнул в холодный суглинок. Температура тела стремительно покатилась вниз, опустилась ниже тридцати четырех градусов. Мышцы рук и бедер превратились в бесполезный холодный кисель, они полностью отказались слушать команды мозга, застыв в одном положении.

Зрение по краям начало быстро стягиваться в темную туннельную пелену, пока не остался лишь крошечный кружок света в самом центре. Воздух со свистом вырывался из груди, а легкие горели так, будто в них залили кипящую смолу. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. В голове все помутилось, мысли запутались, превратившись в серую кашу.

Сорок пять секунд абсолютного бессилия. Обычный ребенок сейчас мог спокойно подойти ко мне и перерезать горло острым куском стекла.

Сквозь мутную серую взвесь я видел, как силуэт четвертого окончательно растворился в тумане. Он даже не думал меня добивать. Этот человек получил именно то, за чем его прислали: точное время моей боевой работы.

Он узнал предел моей скорости. Запомнил точное время, через которое мое тело отключается от усталости. Этот тип узнал всё. Почти.

Я лежал лицом в размокшей глине, слушал тяжелые глухие удары собственного сердца и медленно отсчитывал секунды до того момента, как ко мне вернется власть над телом.

Сорок три. Сорок четыре. Сорок пять.

Контроль вернулся внезапным рывком. Тело тут же заколотило от крупной холодной дрожи, а мышцы отозвались тупой ноющей болью. Я с трудом поднялся на колена, оперся рукой о склизкую дощатую стену склада и медленно встал во весь рост.

Левое предплечье сильно жгло. Кровь продолжала лениво сочиться из пореза, пачкая чистый серый рукав новой рубахи. Я вытащил из кармана полосу конопляной мешковины, которую оторвал от старых обносков, и туго, зубами затягивая узел, перетянул руку выше локтя. Кровотечение постепенно затихло, сменившись тупой пульсирующей болью. Бой выжег пятьсот килокалорий, опустошив запасы печени.

Я посмотрел на трупы под ногами. Белый туман лениво наползал на их холодные тела. Потом перевел взгляд туда, где скрылся четвертый.

До сегодняшнего дня все мои стычки с местными заканчивались легкой победой только из-за эффекта внезапности и чудовищной скорости моих движений. Но теперь враг сменил тактику. Вяземские перестали слать костоломов на убой, надеясь задавить меня числом. Они наняли опытных следопытов, профессионалов, которые умеют выслеживать добычу, изучать ее повадки в реальном деле и вскрывать слабые стороны.

И теперь они получили первые настоящие данные. Они точно знают, что я невероятно быстр по их меркам, иногда допускаю ошибки и впадаю в ступор, а моя атака длится ровно двенадцать секунд. А после этого я на целых сорок пять секунд превращаюсь в кусок неподвижного мяса, не способный сделать даже простой шаг.

Я подобрал свой стальной нож с холодной земли, стер темную кровь о воротник мертвеца и быстро пошел обратно к нашему убежищу. Раненую руку я старался держать ближе к телу, чтобы не тревожить порез и сберечь остатки тепла.

Глава 11. Цена лечения

К утру Мирон совсем отяжелел. Он метался по прелой соломе, хрипел, а изо рта у него вылетал свистящий, рваный хрип. Я потрогал его лоб. Парень горел, от дикого жара его губы полопались до крови. Медный дренаж в боку забился густой лимфой. Края раны вздулись, пошли багровыми пятнами. Началось заражение.

Мое собственное тело требовало калорий. После вчерашней ночной драки я залез в глубокий минус. На простую работу легких и сердца сейчас уходило не меньше двух тысяч четырехсот килокалорий в сутки, а в желудке пусто. Тот кусок соленого шпика, который я съел вчера, давно сгорел без следа. Я чувствовал, как стынут пальцы: верный признак того, что температура тела поползла вниз. Мне нужно было топливо, но Мирон угасал с каждым часом, медлить было нельзя. Дашка скользнула в подвал, прижав к груди ворох болотного мха. Она глянула на больного парня в бреду и помрачнела.

– Ему нужна аптечная настойка спорыша, – глухо сказала она. – Иначе воспаление пойдет внутрь, и легкое просто сгниет. Мои болотные припарки тут уже не справятся. Нужна вытяжка Оболенских.

Я взял пять медных монет, которые остались у меня после покупки ножа и одежды, и пошел в сторону купеческого посада. Именно там находились лицензированные аптечные лавки. Туман над городом немного рассеялся, но небо оставалось свинцовым и тяжелым. Я шел мимо убогих хибар бесправных, где люди ютились в тесноте и сырости, и постепенно выходил к чистым мощеным улицам. Разница в уровне распределения ресурсов бросалась в глаза на каждом шагу. Здесь дома строили из прочного тесаного камня, крыши крыли добротной глиняной черепицей, а прохожие были одеты в теплые шерстяные кафтаны. От них несло сытостью и дорогим мылом. У дверей большой аптечной лавки под вывеской в виде золоченой чаши толпился народ. Люди негромко переговаривались, на лицах у них читались хмурая растерянность и злость. Я пристроился к краю толпы, чтобы послушать их разговоры и собрать первичные данные.

– Опять цены задрали, – вполголоса жаловался хмурый лавочник в меховой шапке своему соседу. – На прошлой неделе флакон простого дегтя стоил три медяка, а сегодня за него четыре гребут! – лавочник в меховой шапке аж затрясся от злости перед лицом соседа. – На треть цену задрали за семь дней!

– И не говори, – старик в драном армяке хмуро сплюнул под ноги. – Белозерские опять дерут пошлину за лодки. Ну и лекари Оболенских следом. Задрали цены на все порошки, врут про дорогую болотную траву. Какое там сырье? Травы-то на болотах безродные добывают за медный грош, а с нас теперь дерут втрое больше.

– Рода опять карманы набивают, а нам подыхать, – лавочник угрюмо отвернулся. – Если мука подскочила, да еще и лекарства выросли, то к зиме мы точно ноги протянем. Управляющий Оболенских просто спустил приказ, и всё, поди поспорь.

Я шел мимо и мотал расклад на ус. Вяземские вытеснили Белозерских с реки, теперь будут диктовать свои цены на хлеб.

Мясник со стуком вогнал топор глубоко в надрубленную деревянную колоду. Я двигался дальше мимо торговых прилавков, на ходу проверяя ширину улицы и искал глазами пути для быстрого отхода. Толпа впереди густела, воняло гарью и тухлой рыбой.

Я протиснулся мимо мужиков, плечом открыл тяжелую дверь приказной избы. Внутри остро воняло кислым уксусом, дегтем и сухими вениками. За высоким прилавком из темного дуба стоял холеный писарь; он лениво перебирал пальцами в серебряных кольцах. Он лениво двигал пузырьки по полкам, не удостаивая вниманием людей. Я шагнул к стойке, высыпал на прилавок свои пять медяков.

– Мне нужна вытяжка болотного спорыша, – я произнес эти слова спокойно. – Пузырек для взрослого мужчины.

Приказчик к монетам даже не притронулся. Просто неспешно повернул голову, смерил меня взглядом с ног до головы, оценил простую холщовую рубаху и дешевые серые порты.

– Пять медяков? – он сухо хмыкнул и опять взялся за свои флаконы. – Мальчик, эта вытяжка со вчерашнего дня пятнадцать монет стоит. И то, только для тех, у кого при себе гильдейская бумага или приписка к Роду. У тебя есть грамота? Или, может, покажешь мне клеймо приличного торгового дома на запястье?

– Нет у меня никакой приписки, – ответил я.

– Но мне необходимо это лекарство. У человека воспаление, он того и гляди преставится.

Писарь широко зевнул, поскреб холеный подбородок.

– Раз приписки нет, значит, ты безродный, – равнодушно выплюнул он. – Для таких у нас лекарств вообще не водится. – По закону Оболенских, безродным бродягам сильные вытяжки никто не продаст. Проваливай давай, не тяни время.

Картина нарисовалась предельно ясной. Здешний порядок сознательно морил бедноту болезнями. Они не давали голодным людям даже копеечных лекарств. Обычная выбраковка лишних ртов. Впервые с момента переноса я почувствовал глухую, злую ярость.

Я подошел вплотную и сказал тихо.

– Это глупость. Мужик подыхает от обычного воспаления, его легко можно снять копеечной настойкой. Вы калечите рабочие руки. Эти люди завтра могли бы работать на ваших складах, а вы их просто выкидываете.

Приказчик аж затрясся от злости. Грохнул кулаком по дубовому прилавку.

– Ты как разговариваешь, рвань?! Законы Родов ему не по нраву! Эй, стража! Вышвырните этого бродягу вон!

Из темного угла шагнул коренастый детина с тяжелой дубиной. Он задышал со свистом и поудобнее перехватил оружие двумя руками.

Я прикинул шансы. Устраивать бой в центре купеческих рядов из-за пяти медяков – глупость. На конфликт со стражей уйдет слишком много сил, а у меня нет лишних ресурсов. Я молча сгреб монеты с дерева, развернулся и вышел на улицу.

Я шел назад через гнилые кварталы бесправных и прикидывал расклад. Пятнадцать медных монет за один флакон. При моей норме оплаты на пирсе – четыре медяка за смену – мне придется вкалывать без сна три недели подряд ради одной порции лекарства. За это время Мирон успеет остыть в соломе.

У дверей сарая топталась баба из соседнего барака. В руках она держала бледного мальчишку лет пяти. Его нога была замотана серой мешковиной, сквозь которую просочилась гнойная жижа. Дашка сидела на пороге. На коленях у нее стояла глиняная миска с бурой мазью из болотных корней. Она грубо срезала грязные лоскуты с детской щиколотки обычным кухонным ножом.

– Терпи, малец, – не оборачиваясь ко мне, приказала Дашка. Она сильно сжала пальцы в кулаки, на ее скулах заходили желваки. Дашка сердито зыркнула на мальчишку.

– Будешь выть, вообще ногу отхвачу к чертям.

Пацан шмыгнул носом и покрепче вцепился в мокрый подол матери. Дашка густо залепила рану бурой болотной жижей. Из глиняной плошки сразу пахнуло горьким торфом и полынью. Она вытерла кухонный нож о засаленный фартук и повернулась к матери.

– Всё, уводи малого. Мочи рану отваром коры козьей ивы два раза в день. И чтобы никакой прелой холстины на ноге, только чистую солому подкладывай.

Баба подхватила пацана на руки, прижала к груди и зашептала сквозь слезы.

– Дай тебе бог здоровья, Дашка, век помнить буду. Меня ведь из приказной аптеки взашей вытолкали. Сказали, раз марки Рода нет, так катись отсюда. А у меня мужик на лесопилке Оболенских хребет надорвал, лежит пластом, ни гроша в доме.

– Слыхала я, – Дашка досадливо отмахнулась и сплюнула под ноги. – Прихвостни Оболенских только у купцов золото выгребают. Нашего брата они за людей не считают. Иди давай, пока стражники тебя тут не приметили.

Баба торопливо поклонилась. Подхватила малого поудобнее, почти бегом побежала по грязному проулку. Она кутала его в рваный платок. Дашка молча проводила её глазами, потом долго вытирала пальцы о засаленный передник.

Развернулась ко мне, уставилась на мои пустые ладони. Губы у нее дернулись в нехорошей усмешке:

– Не дали? Пяти медяков этим чистым господам мало показалось?

Я кивнул:

– Просят пятнадцать медяков.

Еще и клеймо Рода требуют или грамоту гильдии. Без этих бумаг они безродным вытяжки вообще не дают.

Дашка презрительно цыкнула сквозь зубы и поднялась во весь рост.

– Так я и знала. Оболенские всю торговлю зельем под себя подмяли. Без их клейма ты в этом городе пучок ромашки не достанешь. Но есть один обходной путь.

– Какой? – спросил я.

Дашка понизила голос.

– На дальних топях за рекой растет черный корень. Сок у него ядовитый, но если выварить его в три приема, выйдет крепкое средство против легочной гнили. Нам нужен этот корень. Сама я туда не доползу, там слишком топко, да и дозоры Вяземских берег караулят. Пойдешь со мной ночью?

Я прикинул шансы. Идти ночью мимо дозоров Вяземских было рискованно, но это оставалось единственным логичным шагом.

Я кивнул.

– Я пойду. Показывай дорогу.

Я зашел обратно в подвал. Мирон бредил на соломе, его лоб покрылся липким горячим потом. Мое чутье молча отмеряло минуты, времени у нас осталось совсем мало. Его легкие свистели, воздух шел с трудом. Я сел на пустой ящик у входа, внимательно стал смотреть сквозь щели в досках. Далеко в сумерках ярко светились башни медицинских кварталов Оболенских.

До этого момента я считал Великие Рода просто крупными торговыми кланами с военизированным крылом. Но теперь до меня дошел истинный масштаб их контроля над этим миром. Они не просто владели землей и собирали налоги. Кланы полностью монополизировали само право людей на жизнь. Медицина в их руках была не средством спасения, а инструментом жесткого социального отбора. Безродные и бесправные для них были лишь расходным материалом, у которых можно было в любой момент забрать жизнь, просто закрыв двери аптечных лавок. И если ты не принадлежишь Роду, любая болезнь здесь становилась для тебя смертным приговором по умолчанию. Я поправил нож на поясе и стал молча ждать, пока Дашка соберет свои мешки для ночного похода на болота.