Текст книги "Последний (СИ)"

Автор книги: Виктор Стягъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 15. Первый удар

В новое убежище у пустыря я возвращался по самым темным задворкам. Речной туман вперемешку с дождевой пылью осел на сером сукне куртки тяжелой, липкой влагой. Новые суконные штаны насквозь промокли, неприятно липли к бедрам при каждом шаге, мешали двигаться свободно. Порез на левом предплечье неприятно жгло под тугой повязкой из конопляной холстины. При каждом движении рана напоминала о себе легкой пульсирующей болью, но я не обращал на нее внимания. Системы медленно восстанавливали поврежденные ткани. Мой суточный расход энергии держался около нормы в две тысячи двести килокалорий, но после визита в приказную палату запасы гликогена понемногу таяли. Нужно было срочно пополнить ресурсы. В желудке было абсолютно пусто, а тело расходовало слишком много энергии на простой обогрев в этом сыром климате. Холодный ветер с реки задувал под полы куртки, заставлял мои мышцы мелко сокращаться для поддержания теплового баланса.

В сарае Дашка как раз меняла повязку Мирону. Она методично лепила на рану парня мокрые листья болотного подорожника. От них шел сильный, горький травяной дух. Пальцы знахарки двигались быстро и предельно точно. Я устроился у печурки. Левая рука продолжала пульсировать тупой болью: порез стягивался медленно, клетки забирали ценный белок на ремонт тканей. Помещение казалось холодным склепом, где тепло едва держалось у самых кирпичей печи. В воздухе висел запах угля, прокисших щей и мокрого сена.

Селиван сидел в углу на соломе, бледный, испуганный, до боли сжимал в руках деревянный ларец с приказной тетрадью Вяземских. В углу слабо чадила железная печурка, от нее шло сухое тепло, смешанное со слабым запахом древесного угля. Я подошел ближе к печурке, протянул ладони к слабому теплу:

– Законного пути нет. Дьяк в управе признал Мирона беглым холопом и приказал выдать его Вяземским. Завтра сюда придут стражники с оружием.

Мирон тихо застонал и закрыл лицо ладонями. Селиван испуганно вскинул голову, его зубы мелко застучали от страха.

– Нам нужно уходить из этого сектора, – продолжил я. – Прямо сейчас, пока туман скрывает наши следы.

Я не успел закончить фразу. Мой чуткий затылок привычно закололо: внутренний датчик зафиксировал резкое изменение акустической обстановки снаружи. Опасность приближалась к дверям сарая с огромной скоростью. Задняя стена сарая с грохотом рухнула внутрь. Сухие еловые доски лопнули, подняли тучу мелкой щепы, древесной пыли и прелой соломы.

Сквозь пролом в сарай заскочили трое в темных кожаных куртках без всяких знаков. Лица они закрыли серыми масками, в узких прорезях которых тускло блестели холодные глаза. В руках у них было опасное оружие: длинные трехгранные стилеты для глубоких и быстрых проколов. Нападавшие не орали, не тратили силы на крики, действовали молча и очень быстро.

Первый сразу кинулся в угол к Селивану. Он держал стилет наготове и шел убивать свидетеля. Вяземские явно решили убрать писаря вместе с его книгой, чтобы разом похоронить все улики против себя. Мне этот свидетель был нужен живым. Вся их слаженность выдавала отличную купеческую выучку: они шли точно на цель, не отвлекаясь на меня или Дашку.

Эти трое шли слаженно, как хороший станок. Роли они делили без слов. Раздумывать было некогда. Мышцы сами сделали нужный толчок: я успел рвануть Селивана в сторону, вывел его из-под удара и сам перекрыл проход. Узкий стилет чиркнул в паре сантиметров от плеча, вспорол пустоту. В нос шибануло гарью, машинной смазкой и мокрой шерстью кафтанов. В мозгу щелкнул таймер: пошел отсчет секунд пиковой нагрузки.

Я выбросил левую руку вперед, нацелил клинок первому прямо в кадык, но второй успел выставить щит. Это была тяжелая доска, ее стянули полосами толстого железа. Этот щитоносец работал по незнакомой схеме. Он не уклонялся и даже не пробовал бить в ответ, а просто пер вперед всем весом. Он надежно закрывал своего стрелка, принимал сталь на толстый дубовый настил. Чувствовалась хорошая армейская выучка.

Нож скользнул по железу оковки и ушел в пустоту. В следующую долю секунды щитоносец с маху врезался в меня, и ребро дубового щита с глухим треском вбило мне прямо в грудину.

Раздался глухой, страшный стук. От сильного удара дубовый щит с треском лопнул, причем вся сила этого толчка пришлась точно под левые ребра, так что внутри грудины все мгновенно сдавило горячим спазмом и легкие пробило острой резью. Воздух со свистом вылетел из горла; дыхание перехватило с такой силой, будто мне на грудь уложили тяжелую каменную глыбу. Ребра чудом выдержали, но межреберные мышцы надорвались, и под кожу сразу хлынула кровь, из-за чего я попятился и едва удержал равновесие на скользком полу; перед глазами поплыли темные круги, а в груди полыхнуло жгучим пламенем.

Второй боец уже заносил стилет и метил мне прямо в горло, причем двигался он расчетливо и явно ждал моей секундной заминки. Щит против ножа в клетушке – значит, вчерашнее им уже слили, и мою скорость они знали заранее; рисунок боя надо было ломать прямо сейчас, и на это ушло три секунды

Траектория смещения центра тяжести должна была измениться.

Раз. Я полностью расслабил плечи, позволил телу осесть вниз. Сместил центр тяжести к самому полу, ушел под нижний край тяжелого щита.

Стальной стилет скользнул над моей головой, срезал лишь прядь волос. Два. Мой стальной нож по самую рукоять вошел в незащищенное бедро щитоносца. Я проворачивал лезвие, ломал бедренную артерию. Мужик истошно взвыл, его нога подкосилась, и тяжелый щит завалился набок, открывая мне второго убийцу. Три. Резкий маятниковый разворот на правом колене. Я приподнялся, используя инерцию тела первого бойца, когда тот валился в солому, и с силой всадил нож второму прямо в подбородок. Сталь со свистом пробила кость и вошла глубоко в мозг. Убийца обмяк, его стилет со звонком покатился по земляному полу. Третий нападавший, который караулил пролом в стене, оценил скорость моей перестройки. На его лице отразился дикий страх. Он понял, что его напарники мертвы, и попытался бежать назад в туман. Я не дал ему уйти. Сделал короткий выпад, перехватил его за воротник куртки и жестко рванул на себя. Мой нож прошел по его шее, вскрыл сонную артерию. Темная кровь брызнула на гнилые доски стены, и третий боец тяжело рухнул в солому.

Весь бой занял ровно десять секунд пиковой нагрузки. Мой организм сжег четыреста двадцать килокалорий. Метаболический коллапс накрыл меня на месте. Колени подкосились, я тяжело осел на земляной пол рядом с трупами, подняв тучу пыли. Температура тела стремительно покатилась вниз, упала ниже тридцати четырех градусов, меня затрясло от ледяного внутреннего холода. Мышцы полностью отказались слушать любые команды, застыли неподвижно. Зрение по краям стянулось в темную туннельную пелену, оставив лишь крошечный кружок света. Из-за ушиба ребер грудь сдавило дикой болью, дыхание шло со свистом и хрипом, каждый вдох давался с огромным трудом. Тридцать секунд полной, абсолютной беспомощности. Я сидел, прижался спиной к бревенчатому столбу, и медленно отсчитывал удары сердца. Мирон, Дашка и Селиван замерли в углах сарая, испуганно смотрели на меня и на три мертвых тела в соломе, из которых медленно вытекала темная венозная кровь.

Селиван сидел, вжавшись в угол, и на меня не смотрел – смотрел в пол, туда, где из горла третьего ещё тянулась тёмная нитка; Дашка не подошла ко мне с подорожником, как подошла бы всегда, а замерла у печурки, и мокрый лист так и остался у неё в пальцах; Мирон втянул воздух носом, тихо, чтобы не слышно было, и выдохнул в ладони.

Только на тридцатой секунде жесткий откат наконец отпустил, так что чувствительность медленно вернулась в застывшие пальцы. Я превозмог тупую резь в левом боку и медленно поднялся во весь рост; при этом каждое движение отдавалось острой болью в грудине, но я полностью контролировал свое тело. Левую раненую руку пришлось прижать к животу, чтобы поберечь порез и сохранить тепло, пока холодный воздух сарая обжигал легкие.

Я наклонился над тем, что держал щит. Из рваной раны на шее кровь ещё тянулась на земляной пол и впитывалась в суглинок тёмным пятном; я перевернул его маску изнанкой к свету – на серой коже стояло клеймо, но не колос Вяземских, а два перекрещённых стилета, и больше ни герба, ни имени. Я не стал терять время: коленом толкнул ларец Селивану под руку и кивнул на пролом в задней стене – уходить через него, обратно в туман, не через дверь, и не медлить.

Глава 16. Зачистка

Тот, у кого была перебита бедренная артерия, всё ещё шуршал в окровавленной соломе – пальцы судорожно скребли по суглинку, пытаясь подгрести упущенный стилет. Глаза мутнели, из пробитого горла со свистом вылетал рваный хрип, но мышцы вопреки всему дорабатывали последнюю судорогу.

Ждать финального выпада я не стал.

Короткий двухсекундный импульс – и бёдра сами вытолкнули тело к полу без единого лишнего шороха. Я опустился на колено, прижал его подрагивающее запястье к земле и привычным движением всадил лезвие под левую ключицу, в дугу аорты. И сразу выключил пик.

Тяжёлой волны отката, которой я ждал, на этот раз не последовало; вместо привычного оцепенения и падения температуры в затылке лишь качнулось сухое, нежаркое тепло.

Нейронная система адаптировалась к регулярным стрессовым нагрузкам. Теперь я мог дозировать синаптические импульсы, разбивая непрерывный двенадцатисекундный предел на короткие функциональные отрезки. Второй импульс четыре секунды: быстрый шаг к пролому в задней бревенчатой стене, контроль слепого сектора за сараем и плавный разворот к упавшим воротным доскам. Периметр оставался чистым, повторной группы перехвата в тумане не просматривалось. Третий импульс две секунды: возврат к железной печурке, фиксация пространственного положения Селивана, Дашки и Мирона. Полный выход из ускорения. В сумме на эти три последовательных маневра ушло ровно восемь секунд работы на предельном пике. Суммарный расход ресурсов составил триста сорок килокалорий. Сердце сделало десяток редких, тяжелых ударов и плавно вернулось к нормальным шестидесяти пяти в минуту. Метаболического коллапса не произошло: дозируя импульсную нагрузку и делая микропаузы для сброса молочной кислоты из мышечных волокон, я полностью сохранил работоспособность и ясность восприятия.

Лезвие я вытер о суконный рукав мертвеца.

На планетоиде прекращение чужой жизни оставалось сугубо технической задачей: автоматика вымывала биомассу из камеры и освобождала жилой бокс под следующий юнит. Здесь же, на грязной мостовой, лишение жизни стало обычным рабочим инструментом. Без него заблокировать внешний напор и удержать людей было просто нечем.

Никакого эмоционального сбоя не случилось – только трезвый учёт рисков и затрат.

Это необходимо. Записано.

Боль под левыми рёбрами от удара щитом понемногу оседала. Организм включил внутреннюю перестройку – микроразрывы межрёберных мышц стягивались, а капилляры восстанавливались вдвое быстрее обычного: местная среда вынуждала тело разгонять регенерацию, чтобы уцелеть при постоянных повреждениях.

Порез на левом предплечье под конопляной холстиной тоже больше не сочил венозную кровь рана затягивалась плотным сухим рубцом. Для поддержания этого клеточного ремонта организму требовался плотный поток белка, но сам процесс регенерации уже не сбивал общую координацию. Я опустился на корточки рядом с первым нападавшим тем, что лежал у самого входа с перебитым шейным позвонком, и начал последовательный досмотр. Осмотр тел не потребовал расходов гликогена: движения оставались медленными, экономичными. На ноги первого нападавшего были обуты тяжелые кожаные сапоги с двойной подошвой, подбитой железными плоскими гвоздями. Такая обувь предназначалась для частых маршей по мокрой брусчатке и не скользила на глине. Под серым кафтаном из плотной шерсти у него имелся стеганый поддоспешник, набитый конским волосом. Из оружия при нем имелся лишь короткий узкий стилет из дешевого кричного железа оружие скрытого ношения, непригодное для затяжного боя против бронированного противника. Второй нападавший, у которого стилет пробил основание черепа, был снаряжен аналогично.

В его карманах обнаружился лишь огарок сальной свечи, кресало да кусок сухого трута в берестяной коробочке. Главный интерес представлял третий старший группы, управлявшийся с тяжелым щитом. На поясе старшего висел длинный нож из высокоуглеродистой стали. Я вытащил его из кожаного чехла и поднес к тусклому свету печурки. В отличие от сырого железа, из которого местные кузнецы ковали уличные тесаки, этот клинок имел ровную темно-серую поверхность с высоким содержанием углерода не менее шести десятых процента. Заточка оставалась бритвенной, а сама сталь прошла качественную кузнечную закалку без внутренних микротрещин и пор. Ножны сшили из плотной сыромятной кожи и скрепили у устья массивной латунной заклепкой с характерным техническим блеском. Отличный инструмент с высокой износостойкостью. Я забрал нож и перевесил ножны на свой пояс, сняв старый кустарный клинок и отдав его Мирону. Помимо ножа, в снаряжении погибшего обнаружился добротный суконный плащ с вощеной льняной подкладкой, отлично защищавшей от сырости и холодного ветра.

В кожаном кошеле у него на ремне звякнули деньги – восемь серебряных гривен и четырнадцать медных полушек с клеймом гильдии. В кармане кафтана отыскался свёрток из промасленной мешковины: три куска вяленого мяса и толстый ломоть соляного шпика, пропитанного крупной солью.

Около тысячи восьмисот килокалорий чистых белков и жиров – нормальный калорийный пай.

Я развернул ветошь и отдал половину мяса Селивану:

– Ешь. Время не ждёт.

Писарь вцепился в мясо зубами, давился крошками и сухими волокнами, но глотал без остановки – через пару минут руки у него были пустыми, а лицо перестало казаться мелом.

Остаток мяса и жира я передал Дашке. Знахарка молча сгребла свёрток, даже не взглянув на тела в соломе, тут же распластала шпик широким ножом и заставила Мирона жевать жирные куски, запивая их тёплым травяным отваром.

Серебро и мясо перекрывали расчёты с провизией на дни вперёд – теперь мы могли достать чистые медикаменты у свободных барыг в нижних рядах, не светясь перед лекарями Оболенских.

Оставлять мертвецов на виду я не стал. Патруль мог завернуть в сарай в любой момент, так что я поочерёдно отволок все три тела под просевший настил из сосновых досок и забросал их прелым мусором с соломой. Тёмную юшку на земляном полу густо присыпал сухими опилками – сосновая стружка быстро впитала влагу и сбила тяжелый ржавый запах крови. Пусть потеряют хотя бы несколько минут.

Перед тем как прикрыть тело старшего группы соломой, я расстегнул воротник на его суконном кафтане, чтобы проверить наличие скрытых амулетов или ядов. Во внутреннем кармане подкладки пальцы зацепили свёрток в промасленном шёлке. Я развернул плотную льняную бумагу и поднёс её ближе к отсветам печи. Внизу листа тёмным пятном запеклась сургучная печать с личным знаком Бориса Вяземского – колосом под двойной лентой.

Распоряжение было коротким: писаря Селивана убрать на месте, тетрадь забрать и сжечь, а любого, кто окажется рядом, ликвидировать без вызова городских стражников. Никакими уличными наёмниками здесь и не пахло. За нами прислали выученную группу чистки от самого Бориса, и административные претензии Вяземских окончательно сменились сухой зачисткой концов.

Свернул лист обратно в промасленный шёлк и позвал Дашку; она подошла, не спрашивая взяла свёрток двумя пальцами и сунула на дно мешка, под сушёный корень и мох, туда, где он пропахнет травами и станет ещё одним её болотным запасом. Топи – её земля, не моя, и лист там ляжет в тайник, который знает одна она; распорядиться им я смогу, когда пошлю за ней, а до того он не светит ни мне, ни им. Распоряжение Бориса я держал в памяти по клеткам – текст и колос под двойной лентой. Дашка кивнула, поправила лямку мешка и отошла к печурке; мешок на её плече стал чуть опаснее, но никто, кроме меня, этой разницы не увидел.

– Поднимайтесь, – я обернулся к людям. – Больше трёх часов старший группы без отчёта сидеть не станет. Когда троица не вернётся, сюда пришлют десяток конных. Уходим.

Селиван подгреб ларец к животу, Дашка утянула за спину мешок с травами, а Мирон с кряхтением поднялся с соломы, опершись на моё плечо. Ребра у него выдерживали, дыхание не сбивалось.

Мы выскочили через задний пролом в досках прямо в липкий сырой туман. До рассвета оставался час, а уличное кольцо вокруг сарая уже натягивалось.

Глава 17. Ответ

Новое укрытие мы обустроили на самой дальней окраине, в заброшенной сушильне при старом кирпичном заводе. Помещение представляло собой длинный сарай из красного обожжённого кирпича с полуразобранной печью в центре. Здесь пахло сухой глиной, древесным углём и старой сосновой хвоей. Выбитые окна мы заложили битым кирпичом, оставив лишь узкие щели для наблюдения за пустырём.

Мирон быстро шёл на поправку. Плотный животный белок – сушёное мясо и жирный шпик, добытые с тела старшего ликвидатора, – в сочетании с Дашкиным отваром из черного корня дал нужный физиологический эффект. Воспаление вокруг дренажа полностью спало, межрёберные мышцы стянулись, а легкие больше не давали сиплого свиста на вдохе. Парня больше не качало от слабости. Он мог спокойно ходить без опоры и взялся за охрану внутреннего периметра, пока Дашка перебирала сухие болотные травы у печи.

Оставаться в пассивной защите было логической ошибкой. Патрули Бориса Вяземского методично прочёсывали сектор за сектором; потеря трёх вооружённых ликвидаторов лишь подтолкнёт их административный аппарат к массовым облавам. Чтобы сорвать ритм их поиска, требовалось уничтожить сам управляющий узел – координационный пункт, через который Борис распределял людей, деньги и приказы по нашему району.

Селиван знал расположение этого узла. Это была двухэтажная кирпичная контора при третьих хлебных лабазах, в ста метрах от речных причалов. Именно туда стекалась вся информация с дозоров, там хранилась касса купеческой стражи и сидел старший управляющий отряда чистки.

Я вышел к лабазам за час до заката. По мокрому пустырю стелилась серая водяная взвесь; холодный речной туман надёжно укрывал дощатые настилы и кирпичные стены от чужих глаз.

Контора представляла собой прямоугольный кирпичный флигель, пристроенный к главному бревенчатому амбару. Толщина стен – около пятидесяти сантиметров, кладка на прочном известковом растворе. Нижние окна перекрыты дубовыми ставнями со стальной оковкой, единственные массивные ворота выходят во внутренний двор.

Я залёг на крыше соседнего соляного навеса и принялся за досмотр объекта. Аналитический узел быстро разложил систему охраны на составляющие: четыре внешних сторожа с чугунными дубинами караулили двор, двое писарей внутри вели учёт зерновых расписок, а в заднем кабинете второго этажа находились четверо вооружённых ликвидаторов и сам старший приказчик.

Обычные рабочие – грузчики и возчики овса – уже покидали двор через боковую калитку. Я дождался, пока последний поденщик уйдёт в сторону причалов, и скользнул с крыши на землю. В моем плане не было места случайным жертвам. Уничтожению подлежал только административно-силовой узел Вяземских, не имевший отношения к речному тяглу.

Включение первого импульса ускорения – ровно три секунды.

Я опустился на суглинок во дворе, в два шага разорвал дистанцию до первого сторожа у ворот и коротким боковым ударом основания ладони вбил его подбородок вверх. Зубы клацнули, голова дёрнулась, и боец без звука осел на рогожу. Второй успел лишь вскинуть дубину, но мой стальной нож пробил ему предплечье, а левый локоть сходу сломал ему кадык.

Выход из пикового режима. Микропауза за штабелем дубовых клепок.

Демпферы сработали штатно: сердце сделало два редких, глубоких удара, сбрасывая молочную кислоту из мышечных волокон. Температура затылка осталась стабильной, отката не произошло.

Второй импульс ускорения – четыре секунды.

Я выбил плечом тяжёлую тесовую дверь флигеля, ворвался в нижний коридор и с ходу перехватил двух ликвидаторов, выскочивших на шум из караульной комнатёнки. Первый получил прямой выпад ножа под левую ключицу; второго я сбил с ног таранящим ударом колена в пах и добил коротким косым срезом по сонному сплетению.

Выход из пикового режима. Пауза за деревянной лестницей на второй этаж.

Суммарный расход энергии составил около трёхсот килокалорий. Дыхание шло ровно, четыре шага на вдох, зрение сохраняло полную чёткость без туннельных ограничений.

Третий импульс – четыре секунды.

Я взлетел по крутым деревянным ступеням, снёс кованую задвижку на двери второго этажа и ушёл перекатом по дощатому полу. Два стальных арбалетных болта с грохотом вонзились в дверной косяк над моей головой, подняв тучу сухих сосновых щепок. Третий ликвидатор пытался перезарядить тяжелый самострел, но мой нож пробил его грудную клетку раньше, чем тетива натянулась на зацеп. Четвёртого я встретил жестким захватом за воротник кафтана, вывернул ему руку и вогнал его же собственный стилет ему под подбородок.

Выход из пикового режима. Пауза у дубового письменного стола.

В комнате оставался лишь сам старший управляющий – грузный мужчина в синем суконном кафтане с серебряным шитьём. Его лицо пошло серыми пятнами, пальцы судорожно цеплялись за края резного кресла, а дыхание вырывалось из горла частым, свистящим хрипом.

Он понял, что остался один. Его штанина потемнела, а возле ноги быстро увеличивалась лужа, но пальцы правой руки внезапно рванули из-за пазухи массивный медальон на толстом кожаном шнурке.

Четвёртый импульс – три секунды.

Я рванулся к нему через стол, но управляющий успел сжать амулет в кулаке. Металл медальона тускло вспыхнул синевато-фиолетовым светом. Воздух в кабинете мгновенно пропитался едким запахом озона и горячей серы. Чужое магическое поле высокой плотности сфокусировалось и разрядилось прямой электрической дугой мне в левое плечо.

Ткань суконной куртки обуглилась за долю секунды. Высокочастотный импульс пробил кожу и ударил прямо по нервным узлам предплечья.

И тут же затылок прожгло дикой, ослепляющей фантомной болью.

Это был аварийный нейронный отклик моего организма на чужеродное магическое воздействие. Мозг моментально вытащил из архивных секторов памяти идентичный паттерн: процедура глубокого сканирования в ледяной камере планетоида-тюрьмы, когда стальные электроды допросной системы пробивали кость черепа и выжигали синапсы.

Ровно пять секунд непрерывной, белой адской боли. Спину свело жестким спазмом, во рту проступил стойкий медный вкус крови, а перед глазами вспыхнула сплошная багровая пелена.

Я не закричал. Зубы сжались с таким треском, что эмаль на резцах едва не лопнула. Я полностью заблокировал этот фантомный сигнал, переведя боль в категорию обычных входящих помех, и продолжил движение.

Мой стальной нож прошёл сквозь ладонь управляющего, разорвал кожаный шнурок амулета и глубоко вошёл ему в горло. Синеватое свечение медальона моментально потухло, упав на доски пола холодным куском потемневшей бронзы.

Приказчик тяжело повалился набок, сшибив письменный прибор и глиняную чернильницу.

Все. Полный выход из ускорения.

Суммарный бюджет дроблёного пика за бой дотянулся до четырнадцати секунд. Общий расход ресурсов составил пятьсот восемьдесят килокалорий. Фантомная боль полностью улетучилась на шестой секунде, оставив лишь реальный физический ожог на левом плече – круглую обугленную рану размером с монету, от которой шёл запах мёртвой кожи.

Метаболического коллапса не произошло. Благодаря микропаузам и сбросу молочной кислоты между импульсами тело удержало баланс. Я стоял на ногах ровно, мышцы не дрожали, зрение оставалось чётким.

Под дубовым столом в углу кабинета замерли два младших писаря. Они сжались в комок, закрыли головы руками и тихо выли от ужаса. Из их разбитых губ вылетали бессвязные мольбы о пощаде.

Я не стал их трогать. Эти люди не носили оружия, не участвовали в ликвидационной операции и являлись простым обслуживающим персоналом конторы.

Я спокойно подошёл к столу, забрал главную приказную тетрадь Вяземских по этому сектору и небольшой кожаный кошель с текущей кассой – там звякнуло около тридцати серебряных монет.

Потом повернулся к сжавшимся под столом писарям. Мой голос звучал ровно и сухо:

– Передайте Борису Вяземскому, что узел ликвидации закрыт. Если он пришлёт новых людей – я уничтожу следующий лабаз. А потом и источник угроз. Рабочих и писарей я не трогаю, пока они не берут в руки сталь.

Я развернулся и спокойно вышел из кабинета, спустился по деревянной лестнице и шагнул через разбитые ворота во внутренний двор.

Дворовые сторожа всё ещё лежали без сознания у дубовых клепок. Ни один из грузчиков или прохожих на набережной не пострадал. Я растворился в сером речном тумане за тридцать секунд до того, как в конторе поднялась первая паника.

Я вернулся на заводскую сушильню уже в темноте.

Дашка быстро промыла мой ожог на плече крепким спиртовым отваром коры козьей ивы и залепила рану свежей болотной жижей. Кожа вокруг ожога побелела, но ускоренная регенерация уже тянула новый эпителий по краю обугленного кружка. Забранную в конторе приказную книгу я бросил прямо в печь – сухие листы и кожаный переплёт сгорели за пару минут, навсегда уничтожив локальную базу данных Вяземских по нашему поиску.

К причалам я спустился перед рассветом.

Возле рыбных рядов двое водовозов вколачивали втулку в дубовую бочку. Один сердито доказывал прохожему, что неизвестный чужак зашёл во флигель Вяземских, перебил охрану и свободно ушёл в туман. Второй сплёвывал под ноги и матерился, но слушал не перебивая. Я прошёл мимо, не снижая шага. Ищейки Бориса в наш сектор больше не сунутся – бояться невидимого врага здесь учатся быстро.

В кармане ладонь сжала прохладную сталь ножа. Я свернул в заулки и пошёл обратно к сушильне, отсчитывая шаги по серым булыжникам.