Текст книги "Последний (СИ)"

Автор книги: Виктор Стягъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава 6. Первый разговор с Вяземскими

Я замер без единого лишнего движения; стопы плотно прижались к земляному полу, а центр тяжести сместился вниз для резкого броска вперед. Ствол смотрел прямо в ребра Мирона, так что я сразу прикинул траекторию стального болта: расстояние тут было ровно три метра с лишним. При стандартном натяжении железной дуги снаряд преодолеет эту дистанцию за сотые доли секунды. В голове мгновенно выстроилась сетка защиты, однако ситуация требовала предельного внимания; малейший просчет стоил бы парню жизни. Тут за спинами костоломов заскрипела сырая дубовая ступенька, после чего в подвальную темень плавно спустился третий человек. Ступал он мягко, ничуть не торопясь; его тяжелые сапоги из добротной кожи находили надежную опору на мокрой, скользкой глине. Мужчина носил длинный кафтан из дорогого синего сукна отличной выделки, а на его указательном пальце тускло блестел тяжелый золотой перстень. Подобная метка сразу выдавала в нем одного из управляющих Рода Вяземских.

– Это… это Борис… Борис Вяземский, – прохрипел Мирон за моей спиной, его пальцы судорожно вцепились в мою штанину. – Управляющий…

Представитель Великого Рода окинул наш сырой приют брезгливым взглядом и слегка поправил свой перстень. Затылок мгновенно дернуло от резкого, привычного зуда, причем невидимый амулет под его кафтаном фонил на низкой частоте: мои нейроны начали послушно посылать ложные сигналы боли. Я отметил эту угрозу в памяти и сразу перевел восприятие в режим максимального сканирования. В ушах тонко, мерзко запищало; зрение сузилось до темного туннеля. Тело платило обязательный физический налог за контакт с чуждым излучением. Мои синапсы ловили чужую частоту и давали сбой, так что по телу пробежал короткий, болезненный спазм; я подавил его за секунду, списал боль в разряд фонового системного мусора и продолжил наблюдение. Анализатор выдал в уме четкую раскладку сил: три цели. Первым под прицел попадал арбалетчик у входа, причем палец у него уже лежал на холодном металле спуска.

Второй противник с тесаком из кричного железа замер чуть позади и опустил тяжелое лезвие вниз. Его мышечная масса превосходила норму, но двигался он явно неповоротливо. Третьим числился сам Борис Вяземский. С точки зрения физиологии он был слаб, его мышцы не знали тренировок, однако его прикрывало активное поле амулета. На ликвидацию всей тройки в стандартном режиме у меня ушло бы две целых восемь десятых секунды. Ожидаемый расход энергии: пятьдесят две килокалории. Мой метаболический баланс позволял провести атаку без риска мгновенной слабости. Тем не менее я решил выждать. Разговор не требовал расхода, а информация стоила дороже калорий.

Дарья пришла в подвал минут за двадцать до этого. Она принесла свежие болотные травы и чистую сухую ткань для перевязки Мирона. Знахарка упорно проигнорировала мое появление и молча принялась за дело, так что теперь она сидела прямо у ног раненого. Когда дощатая дверь с треском разлетелась от удара сапога, она даже головы не повернула. Дарья продолжала методично втирать в рваные края раны пахучую зеленую кашицу из болотных трав и листьев тысячелистника. Ее пальцы окрасились темным растительным соком, а на грубом сером переднике налипли свежие комья размокшего серого суглинка; руки при этом двигались быстро и предельно точно.

Сок тысячелистника жёг рану, но края кожи уже стягивались, и багровая припухлость вокруг пореза начала спадать. Работает. Грубо, медленно, но работает. Дарья аккуратно сбросила остатки смеси в деревянную миску, вытерла ладони о подол и только тогда перевела взгляд на нас. Никакой паники я у нее не зафиксировал – зрачки оставались в норме, а в сухом взгляде сквозило лишь привычное унылое раздражение.

– Чего вылупился? – сухо бросила она, скользнув взглядом по направленному на нее арбалету и тут же потеряв к оружию всякий интерес. Она крепко сжала кулаки, так что побелели костяшки, и кивнула на Мирона: – Если хочешь, чтобы он дышать не перестал – придержи плечо, а не стой тут столбом. Твоему приятелю сейчас покой нужен, а не эта суета. Левую руку держи, у него опять судорога начинается.

Я молча нагнулся и зафиксировал ладонью плечо Мирона. Парня действительно мелко трясло от шока и холода. Мои пальцы ощутили дрожь его кожи, пульсация в его лучевой артерии была частой, нитевидной. Дарья тем временем спокойно поднялась, взяла свою миску и отошла к стене подвала, полностью исключив себя из зоны возможного конфликта. Она вела себя так, словно вооруженные гвардейцы были обычным дождем за окном.

Борис Вяземский скользнул по женщине холодным взглядом, но ничего не сказал. Для него бесправная знахарка была обычной деталью обстановки этого мокрого подвала. Он держался так, словно просто пришел забрать ящик со своего склада.

– Ты ведь Эшер, верно? – Борис говорил ровно, вежливо, в его голосе не было злобы или явной угрозы. – Мне доложили о твоих необычных способностях. Ты хорошо дерешься, быстро думаешь, но сейчас совершаешь глупость. Парень на соломе принадлежит нашему торговому дому. Его долг официально занесли в книги магистрата, так что его тело и его память теперь собственность Рода Вяземских. Передай его моим людям, и мы закончим это недоразумение прямо сейчас. Нет смысла губить себя из-за чужого имущества.

Я перевел глаза на Мирона. Тот совсем сжался на куче стружек, его дыхание перешло в рваный сип, а из-под грязной повязки на боку снова проступили бурые капли крови. Парня мелко трясло от шока. Пульс у него мгновенно подскочил до ста двадцати ударов в минуту, так что я отчетливо слышал его частое сердцебиение в сырой тишине подвала.

Его пальцы судорожно цеплялись за сосновые щепки, словно он пытался зарыться в них с головой.

– Что произойдет с Мироном после того, как вы его заберете? – спросил я.

Мой голос звучал ровно, без эмоций, я берег энергию дыхания. Борис Вяземский слегка удивленно приподнял бровь, словно я спросил о погоде на завтра. Он снова поправил золотой перстень на пальце.

– Обычные дела, – равнодушно отозвался он. Его отец подписал пожизненный контракт на службу под печатью магистрата, а поскольку Мирон является его законным наследником, долг полностью перешел на него. Он вернется в портовые лабазы. Его отчет содержит важные сведения, которые принадлежат Роду Вяземских. Наши писари выжмут из его памяти эти данные, после чего он продолжит работу в доках, чтобы закрыть остаток своего долга. Ничего личного, Эшер. Закон магистрата защищает наши права на имущество. Каждая копейка должна быть возвращена Роду, таков порядок.

Я быстро разложил его слова на логические составляющие. С точки зрения рациональности эта социальная норма выглядела абсолютно абсурдной.

Почему долги мертвой биологической единицы автоматически вешали на нового человека без его согласия?

На мой взгляд, это был бестолковый, тупиковый алгоритм; он вел лишь к быстрому износу рабочей силы и не приносил местной структуре никакой выгоды, кроме тупого удержания контроля. По сути, перед нами стоял обычный рабовладелец, причем свое право на чужую жизнь Вяземские искусно прикрывали гербовыми бумагами магистрата.

Простая процедура возврата имущества означала для Мирона медленную смерть; его запрут в портовом складе, вытрясут из памяти все нужные сведения, а затем заставят таскать мешки, пока его легкие окончательно не откажут. И весь этот абсурд защищал местный закон, который охранял интересы Великого Рода. Для меня такое устройство общества выглядело дикостью: добровольная потеря автономии и превращение в бесправный рабочий ресурс полностью противоречили моим базовым протоколам выживания.

Борис Вяземский принял мое молчание за знак покорности. Он неторопливо залез в карман своего кафтана, вытащил тяжелый кожаный кошель и вытряхнул на ладонь пять серебряных монет.

– Мы ценим хороших работников, Эшер, – Борис протянул мне серебро. – Род Вяземских готов выплатить тебе компенсацию за хранение и доставку нашего имущества. Возьми эти монеты. Купи себе чистую одежду, нормальную еду и сними жилье в верхнем квартале. А парня мы заберем. Это хорошая плата за услугу.

Я перевел взгляд на круглые серебряные монеты на его ладони, причем мозг мгновенно пересчитал их стоимость в чистые калории. Этого серебра вполне хватало, чтобы закупать высококалорийный белок и чистую воду на три месяца вперед; такой запас ресурсов обеспечивал мне стабильное выживание и ровную выработку гликогена. Я мог без труда восстановить запасы энергии, приобрести качественный инструмент из высокоуглеродистой стали и продолжить сбор данных о здешней среде в полной безопасности.

Но цена сделки была слишком высокой. Взять эти монеты и отдать Мирона означало добровольно признать право здешней структуры распоряжаться чужими жизнями; сегодня они заберут его, завтра им понадобится мой собственный организм для экспериментов Оболенских, и местный закон точно так же защитит их интересы.

Встроиться в эту иерархию на правах бесправного наемника означало добровольно надеть на себя ошейник. Вся моя прошлая жизнь на планетоиде была борьбой за автономию, и я не собирался отдавать ее за пять кусков серебра. Я медленно перевел взгляд с серебра на лицо Бориса. Мои мышцы были расслаблены, но внутри все системы находились в режиме секундной готовности к броску. Мой затылок продолжал пульсировать от электромагнитного гула его амулета, но я полностью заблокировал это ощущение, переводя его в разряд фоновых помех.

– Я отказываюсь от транзакции, – спокойно произнес я. – Мирон останется здесь.

В подвале мгновенно воцарилась гробовая тишина, которую нарушал только стук дождевых капель о железную крышу наверху. Лицо Бориса Вяземского медленно потемнело от гнева. Арбалетчик у двери чуть заметно напряг плечи, палец на спуске напрягся.

Глава 7. Последствия отказа

Борис Вяземский медленно опустил руку, и серебряные монеты с негромким звоном исчезли в его кожаном кошельке. Он не стал отдавать приказ на уничтожение. Для него физическое столкновение в этой тесной сырой конуре было нежелательным риском, так как цена его собственной жизни несоизмеримо превышала стоимость двух безродных беглецов.

– Твоя строптивость обойдется тебе слишком дорого, Эшер, – Борис говорил по-прежнему тихо, но в его интонациях проступила холодная, сухая уверенность. Мы заберем свое по закону. Магистрат умеет возвращать долги Рода.

Он медленно развернулся и двинулся вверх по деревянной лестнице подвала. Гвардейцы начали отступать следом за ним. Арбалетчик уходил последним; он медленно пятился назад, держа прицел на уровне моей груди, пока его тяжелые сапоги не скрылись в проеме двери. Когда тяжелая наружная дверь наверху захлопнулась, Мирон шумно, со свистом выдохнул и бессильно уронил голову на кучу сосновой стружки. Его лицо покрылось крупными каплями холодного пота.

У Мирона тряслись губы, он утирал пот со лба грязным рукавом и хрипел про перекрытые мосты и обыск в подвалах. Картина вырисовывалась пакостная. Местные сдадут нас при первом же шорохе, за мелкую горсть меди.

Дарья тем временем без лишней суеты складывала свои травы и склянки в деревянный коробок. Она стянула его пеньковой бечевой, легко закинула ремень на плечо и поднялась на ноги. В ее серых глазах читалось лишь привычное, злое спокойствие человека, который привык выгребать со дна в одиночку и никогда не ждал милости от сильных мира сего.

– Сматываться вам надо, спаситель, причем прямо сейчас, – сухо обронила она и затянула узел на поясе своего грязного передника. – Скоро в эту мастерскую заявятся псы Вяземских. Старый бондарь с больной ногой продаст вас при первом же окрике, у него душа мелкая, да и ребра подставлять за чужаков он не станет.

Я не пытался ее остановить. Ее уход был логичным решением для сохранения ее безопасности, втягивать знахарку в свои разборки с Родом я не планировал. В подвале стало тихо. Я молча устроился на пустом ящике из-под обручей, стараясь максимально расслабить затекшие мышцы плеч; силы пока держались. Запаса хватало, чтобы думать, двигаться и не провалиться в слабость.

Я пытался понять, какой именно закон я нарушил. В моей памяти не было абстрактного понятия права или Родовой чести. Вся эта сложная юридическая система магистрата виделась мне обычной административной системой контроля доступа. Борис Вяземский утверждал, что Мирон является собственностью их торгового дома на основании старого долгового соглашения его отца. На планетоиде это назвали бы пожизненным контрактом на эксплуатацию биологического ресурса. Поскольку Мирон унаследовал этот контракт, Род Вяземских имел официальные права на его биомассу и память. Я заблокировал их доступ к этому ресурсу, так что система автоматически расценила мои действия как несанкционированное вмешательство. В их глазах я был вредоносным кодом, который нарушил целостность базы данных и перехватил чужую посылку.

Местный закон функционировал по какому-то нелепому алгоритму: горстка чиновников в магистрате единолично распределяла права доступа, без которых человек считался пустым местом. Здешние хозяева тратили уйму ресурсов только ради удержания вертикального контроля над бесправной толпой, причем никакой логики или заботы об оптимизации выживания людей тут не существовало даже на уровне замысла. Для меня такое устройство общества выглядело диким, нелогичным; Вяземские упрямо цеплялись за свои мертвые регламенты вопреки здравому смыслу. Это создавало совсем скверные препятствия, которые невозможно было пробить обычной физической силой.

На планетоиде-тюрьме любая опасность оставалась простой, осязаемой. Тебя могли искалечить в драке, застрелить при попытке к бегству или запереть в ледяную камеру; то были понятные, кратковременные угрозы, которые я легко устранял быстрой мышечной реакцией и точными ударами костей. Здесь же против меня ополчилась вовсе не физическая масса, а незримая паутина из привязок и статусов. Стоило нам двинуться в любую сторону, как этот порядок сразу выдавал сигнал тревоги, полностью отсекая нас от источников пищи, чистой воды и безопасных укрытий.

Возникла статическая, невидимая глазу угроза, которую невозможно вырубить одним ударом локтя. Бежать сломя голову в туман мы не станем. Бессмысленная суета ведет лишь к необоснованному расходу драгоценных килокалорий и мгновенной демаскировке на местности. Я решил провести тщательную разведку местности. Мне следовало понять, насколько плотно система успела обложить этот сектор. Я дождался, пока Дарья уйдет, а Мирон погрузится в тяжелый восстановительный сон. Мой напарник спал неровно, его больная грудная клетка шумно сипела, но физиологические показатели держались в допустимых рамках. Я бесшумно выскользнул из подвала через задний лаз бондарной мастерской.

Угольная гарь от сотен печей смешивалась с холодной дождевой пылью, видимость в переулке не превышала пятидесяти метров. Я шел вдоль серых известняковых стен. Центр тяжести ниже обычного, мышцы ног работали плавно, без рывков – при такой скорости расходовалось не больше полутора килокалорий в минуту.

Первую аномалию я зафиксировал минуты через три. На крыше старой кожевенной сушильни, метрах в тридцати от нашего убежища, сидел мужчина. Снизу он казался обычным кровельщиком – лениво ковырял ножом старую лиственничную дранку, но его взгляд оставался неподвижным. Он смотрел строго в одну точку – на ворота бондарной мастерской. Дешевое серое сукно его кафтана насквозь пропиталось водой, а плотное тепловое излучение тела слишком явно выделялось на фоне остывших каменных плит крыши. Он контролировал все подступы к нашему подвалу. Дыхание наблюдателя оставалось ровным, а пульс, судя по едва заметной пульсации сонной артерии, не превышал шестидесяти пяти ударов. Хорошая подготовка; сидел неподвижно, без лишних мышечных микросокращений, и просто вел сектор.

Я бесшумно отступил назад, скользнул в густую тень под навес из окоренных сосновых бревен и замер; холодная дождевая капля скатилась по воротнику прямо за затылок.

Мой мозг быстро определил слепые зоны в его секторе обзора; для этого отлично пригодились особенности рельефа и старые деревянные козырьки соседних дровяных сараев.

Вскоре я выцепил глазами вторую точку слежки. Прямо у выхода из проулка, под деревянным навесом мясной палатки, застыл коренастый мужчина в грязном кожаном фартуке. От него сильно несло заветренным бараньим жиром и несвежей кровью. Он лениво жевал соломинку, но взгляд его постоянно возвращался к бондарному переулку. Оружия в его руках не имелось, однако под кожаным передником отчетливо проступал контур короткой чугунной дубинки Вяземских, которую они отливали из дешевого сплава на глебовских заводах. Я замер и начал мысленно отсчитывать секунды. Оба наблюдателя вели пассивный учет. Они перекрывали своими секторами обзора все возможные пути отхода из нашего укрытия. Расход моей энергии на эту слежку равнялся нулю; я стоял неподвижно в тени и планомерно запоминал все, что видел. Спустя час медные колокола ратуши пробили четыре раза. Их дешевое бронзовое литье давало противный, дребезжащий звук. В ту же минуту к мясной палатке подошел другой человек, а на крыше сушильни зашевелился новый дозорный.

Часовые сменились быстро. Те двое ушли, пришли новые; никакого шума, все работает как надо.

Убрать их? Дело пары секунд. Удар сзади в шею, хруст кости, и готово. Сил потрачу мизер, тело даже не заметит нагрузки. Но толку? В лагере Вяземских сразу почуют неладное. Нарушится связь. Они отправят сюда поисковых собак и кучу гвардейцев с арбалетами. Пустая трата сил.

Гораздо проще держать этих псов под присмотром, пока они сторожат пустые бондарные ворота. У нас хотя бы есть время.

Я развернулся к подвалу. И застыл.

Шорох. Тихий, еле слышный звук у старой каменной ограды. Кто-то пробирался там с предельной осторожностью. Шаги были мягкими.

Незнакомец явно умел маскировать свои перемещения и двигался по самым глубоким теням двора, действуя намного тише, чем топорные костоломы Вяземских.

Я полностью остановил дыхание, так что пульс упал до пятидесяти двух ударов. Мое тело буквально вжалось в холодную известняковую стену склада. Через щель между кирпичами я разглядел четвертого наблюдателя. Он затаился в тени кучи необработанных гранитных блоков у забора. Мужчина носил дорогой шерстяной плащ темного цвета, который пропитали воском для защиты от сырости; этот материал отлично гасил его силуэт в тумане. Но самым важным было его поведение. Он вообще не смотрел в сторону нашего подвала. Его глаза следили исключительно за крышей сушильни, где дежурил ищейка Вяземских. Он методично записывал все действия людей Бориса на восковую табличку; на его запястье тускло блестел серебряный перстень со знаком змеи. Герб Оболенских. Я быстро свел новые данные в единую схему.

Слежка велась вовсе не за нами. Кто-то другой, который умел работать куда тише и профессиональнее, контролировал самих людей Вяземских. Оболенские уже раскинули свою сеть в этом квартале; мы оказались зажаты между двумя перекрывающими друг друга чужими контурами.

Глава 8. Мирон

Я вернулся в подвал бондарной мастерской глубокой ночью, когда уличный туман стал совсем плотным и сырым. Мирон спал беспокойно; его грудная клетка на вдохе издавала сиплый свист, но больной бок оставался относительно холодным, без признаков сильного воспаления. Ему требовалось несколько дней полного покоя и тепла. Но оставлять наше укрытие без всякой защиты было глупостью, так как ищейки Вяземских и дозорные Оболенских могли нагрянуть в любой момент. Я понимал, что обычная деревянная дверь не станет преградой для гвардейцев, поэтому решил соорудить примитивную сигнализацию на подступах к нашей конуре, используя то, что лежало во дворе мастерской. Я бесшумно выбрался в темный двор. За деревянным сараем валялся старый такелажный хлам, обрывки снастей и гнилые доски. Из этого мусора мне требовалось добыть надежный крепеж. Мое внимание привлек длинный кусок толстого пенькового каната трехпрядного плетения. Канат пропитали горячей смолой для защиты от гниения, так что его волокна потемнели и отлично подходили для скрытой работы в полумраке.

Я утащил канат в подвал и принялся аккуратно разбирать его на отдельные составляющие. Сначала я развил пряди, а затем начал распускать их на тонкие каболки, которые представляли собой прочные пеньковые нити. Это было грубое лубяное волокно конопли, обладавшее огромной прочностью. За полчаса кропотливого труда я получил около сорока метров тонкой, жесткой нити темно-серого цвета, которая была практически невидима в темноте подвала.

Я натянул эти пеньковые волокна поперек лестницы на высоте пятнадцати сантиметров от ступеней. Концы нитей я закрепил за кованые железные костыли, которые вбил прямо в щели между известняковыми блоками стен. Из старых чугунных обручей я согнул примитивные кольца и подвесил их к растяжкам в самых темных углах. Теперь любой посторонний шаг на лестнице неизбежно еще больше натянет скрытую пеньковую нить; металл сорвется и с грохотом рухнет на каменный пол. Механический сигнальный заслон был полностью готов. Мирон проснулся, когда я укладывал на место остатки железок и волокон. Он приподнялся на локте и бережно прижал ладонь к боку с повязкой. Его лицо все еще оставалось бледным, под глазами залегли глубокие темные круги.

– Зачем тебе эти пеньковые нити? – хрипло спросил он; его голос сильно дрожал от слабости.

– Это оборонительный заслон, – ответил я и сел на грязный ящик. – Расскажи мне, почему Вяземские так упорно пытаются вернуть тебя? Дело ведь не в пяти серебряных монетах твоего долга. Эта сделка не имеет смысла; Борис Вяземский потратил на поиски гораздо больше ресурсов. У них есть веская причина искать тебя.

Мирон опустил глаза и тяжело вздохнул. На его лбу выступил холодный пот от напряжения.

– Я не знаю, Эшер, – тихо проговорил он, кашляя в кулак. – Я обычный весовщик. Работал в нижних доках Рода на приемке барж. Никаких тайн мне не доверяли, я просто отмечал вес груза в приказных книгах.

– Вспомни последнюю смену перед твоим арестом, – потребовал я. – Любая деталь, которая выходила за рамки обычного протокола работы.

Любой сбой в отлаженной схеме всегда оставляет след, так что я молча ждал, пока Мирон соберется с мыслями; а тот долго тер лоб пальцами в сухой угольной пыли и со свистом втягивал воздух сквозь зубы – вспоминал.

– Т-три недели назад это было, как раз моя ночная смена на пирсе, – наконец выдавил он и опять покосился на запертую дверь. – Ошвартовали тогда к причалу плоскодонную баржу Вяземских – якобы с овсом. А на реке туманище стоял такой, что дальше вытянутой руки вообще ни черта не разглядеть. Я у тяжелых дубовых весов стоял, пока грузчики мешки на платформу набрасывали. И тут чугунный рычаг весов с лязгом как выстрелит вверх, до самого упора шкалы! Я ведь сразу смекнул: не весит стандартный мешок овса восемьдесят килограммов, у зерна плотность не та, оно легкое. Полез под настил разбираться, думал, шарнир заклинило. А там один мешок зацепился за окислившийся кованый костыль, ну и лопнул по шву. Только из прорехи посыпался вовсе не овес, а серая тяжелая руда – мелкая такая, вроде речного щебня. А на краю дощатого настила стоял господин в сером шерстяном плаще Белозерских и вполголоса препирался с Семеном, весовщиком нашим. Семен лицом серый стал, как зола – прямо смотреть страшно. Подскочил ко мне, руку до боли сжал и шепчет: убирайся, мол, домой от греха подальше и забудь вообще, что сегодня к весам подходил.

Мирон глухо закашлялся, согнулся пополам и вытер рот тыльной стороной ладони.

– А на следующий день меня перехватили прямо у ворот, – тихо добавил он. – Костоломы Вяземских избили до полусмерти, бросили в пустой лабаз и обвинили в краже зерна. Слушать мои оправдания никто не стал.

Я сопоставил факты в уме; картинка вырисовывалась предельно простая. Мирон случайно увидел то, чего видеть не должен был. Вяземские держали под собой только сельское хозяйство, так что появление тяжелой руды на их барже означало тайные дела с Глебовыми или Белозерскими в обход имперской казны. Если бы эти сведения утекли в магистрат, у Рода отобрали бы все речные причалы. Мирон не понимал значения этой контрабанды, но для хозяев он оставался опасным свидетелем. Выдуманный долг в книгах приказной избы служил лишь удобным прикрытием; так его могли законно вернуть под замок и тихо прирезать в лабазе. Теперь у Вяземских была веская причина убрать парня со сцены.

Мой собственный организм настойчиво требовал еды. На поддержание жизни мне требовалось более трех тысяч килокалорий в сутки, а после недавней ночной операции и долгой ходьбы с Мироном на плече запасы энергии упали до минимума. Оставлять напарника в подвале одного было опасно, но без хорошего куска мяса или жира я бы просто рухнул в голодный обморок при первой же стычке со стражей. Я оставил парню кувшин с чистой водой, проверил натянутые пеньковые нити на лестнице и бесшумно выбрался наружу. В мое отсутствие смысла в этой сигналке не было вообще, но по моим прикидкам выходило, что прямо сейчас гости еще не нагрянут.

Я добрался до нижних причалов у реки, где никто не спрашивал Родовые жетоны или проездные листы. Мелкие торговцы нанимали тут бесправных подсобников на один день и платили медными грошами. У дощатой пристани стояла баржа с каменной солью и тяжелыми чугунными чушками. Судовладелец в грязной безрукавке окинул меня ленивым взглядом и махнул рукой в сторону сходней. Таскать мешки было тяжело, но для моих затекших мышц эта работа стала хорошим прогревом. Я хватал по два мешка за раз, держал спину идеально прямо и переносил всю тяжесть тела на переднюю ногу; такая работа суставов берегла мышечный гликоген от лишнего распада.

Пока остальные грузчики тяжело дышали, хрипели и делали частые паузы, я двигался плавно и ровно. Мои уши улавливали их тяжелые вздохи, но мой собственный пульс не поднимался выше семидесяти ударов в минуту. Каждая ходка с пятидесятикилограммовым грузом забирала у меня около двух килокалорий. За всю смену мой организм потратил около четырехсот килокалорий сверх базовой нормы, но я выполнил норму за троих. Мои мышцы работали слаженно, я не тратил энергию на лишние движения.

Старик-судовладелец удивленно крякнул и высыпал мне на ладонь двенадцать медных монет вместо обычных четырех. Этого дохода вполне хватало на покупку еды. На местном рынке я купил каравай ячменного хлеба, большой кусок соленого свиного жира и чистую воду. Я вернулся в подвал и жадно съел хлеб с жиром; вкус пищи был простым, но мой желудок переварил ее без малейших проблем. Процесс распада углеводов и белков запустил восстановление сил, и мой дневной метаболический лимит в три тысячи двести килокалорий был успешно закрыт.

Заставил Мирона тоже проглотить хлеб с жиром, ему сейчас это было особенно нужно.

Пока разгружал баржи, слушал пьяную ругань у кабаков и расспрашивал извозчиков про ночную смену трехнедельной давности. Нужно было найти Семена – начальника весового поста, который выгнал Мирона с причала.

Зацепка вылезла у мясных рядов. Старый извозчик сплюнул в навозную жижу и буркнул, что Семена не видят уже недели две. Исчез прямо во время дежурства: ночью к его избе подкатила крытая повозка без родовой геральдики, погрузила всю семью и ушла на тракт. Утром за чугунные весы сел новый приказчик от Вяземских, а амбарные книги за прошлый месяц сгорели вместе с угловой конторой.

Контур закрылся. Весовщика вывезли, бумаги сожгли, а Мирон остался единственным, кто видел ночную разгрузку. Борис Вяземский приходил в бондарную лавку не за выдуманным долгом – ему требовалось ликвидировать последний источник утечки.

Я вытер смолистый пот со лба, скинул с плеча пустую рогожу и пошел к выходу с причала.