Текст книги "Последний (СИ)"

Автор книги: Виктор Стягъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 3. Чужая болезнь

До заброшенного сарая мы добрались минут за двадцать. Мирон почти не переставлял ноги, так что вся его масса полностью пришлась на мое левое плечо. К этому моменту ливень на улице разошелся в полную силу; холодная вода хлестала сквозь дыры в корродировавшей стальной кровле, капала прямо на земляной настил и размывала податливую почву. Я уложил парня в углу, на охапку прелой ржаной соломы.

Мирон тяжело завалился на бок и затих. Дыхание у него стало совсем рваным, со свистом и долгими паузами. Губы посинели, а лицо покрылось мертвенной серостью – явный признак острого кислородного голодания тканей. Его сердце сейчас работало на износ, пока легкие вхолостую гоняли холодный воздух.

Я опустился рядом с ним на колени и провел быстрый повторный осмотр. Прогноз подтвердился полностью. Острый обломок пятого ребра при смещении все-таки повредил плевру. Внутри грудной клетки медленно скапливалась кровь. Левое легкое Мирона постепенно сжималось под давлением этой жидкости. Жидкость заполняла плевральную полость и мешала легким расширяться при вдохе. Если не принять меры в ближайшие сорок минут, парень просто задохнется.

В памяти автоматически всплыл медицинский протокол планетоида. Для простейшего дренажа мне требовались элементарные вещи. Нужен был портативный стерилизатор, гибкая силиконовая трубка, ампула анестетика и лазерный коагулятор. В лазарете тюрьмы я бы справился секунд за десять. Хватило бы одного щелчка инъектора, чтобы ввести под кожу пару капель регенерационного геля. Но здесь не было вообще ничего. Под ногами мокла гнилая древесина, ржавая гнутая проволока, прелая солома и жирная болотная грязь. Тогда я по-настоящему оценил масштаб местного убожества. Здешняя цивилизация застряла в глубоком дотехнологическом тупике. Пришлось рассчитывать на собственную изворотливость и собирать всякий хлам. Я быстро обшарил углы сарая. В куче мокрого тряпья нашлась старая масляная лампа. Из бока лампы торчала тонкая латунная трубка длиной сантиметров двенадцать. Обычный медно-цинковый сплав, металл сильно стерся от времени. Внутренний канал наглухо закупорила жирная сажа.

В любом случае это было лучше пустоты. На земле у стены валялся обрезок упругой стальной проволоки толщиной около трех миллиметров. Здешние рабочие стягивали такими высокоуглеродистыми прутами ящики с грузом. Металл отлично пружинил. Я не стал терять времени. Сначала пропихнул сквозь латунную трубку тонкую щепку, чтобы соскрести слой жирной копоти и гари. Латунь внутри оказалась вполне пригодной, без раковин. Потом я согнул из стального прута два упругих кольцевых зажима. С их помощью можно было зафиксировать кожу и пережать мелкие сосуды. Пружинящие свойства стали как раз обеспечивали нужное сдавливание. Для дезинфекции оставался единственный способ. Огонь. Я вытряс из карманов Мирона коробок с сухим трутом, нашел кресало и быстро раздул слабый огонь прямо на земляном полу в углу. Зажал трубку проволокой и держал ее в углях, пока металл не стал малиновым. Времени на долгое остывание не было совсем. Я просто подставил раскаленную деталь под струю холодной дождевой воды, которая текла прямо через дырявую кровлю.

– Сейчас будет больно, – тихо предупредил я. – Лежи смирно и не дергайся.

Мирон уставился на меня безумными от страха глазами. Он увидел в моих руках черную латунную трубку от лампы и попытался закричать, но из его горла вырвался лишь жалкий сиплый хрип. Я жестко прижал его плечи своим коленом и правой рукой к полу, полностью блокируя любые движения. Левой рукой я нащупал пятое межреберье по подмышечной линии. Место для прокола было выбрано точно. Я приставил скошенный конец латунной трубки к коже и с силой надавил.

Кожа и мышцы поддались с тугим, влажным сопротивлением. Мирон выгнулся дугой; его веки широко распахнулись, а пальцы глубоко ушли в сухую ржаную солому. Он хрипнул на вдохе, но крик сразу сорвался. Из среза трубки толчками пошла густая темная кровь, давление внутри плевральной полости выровнялось, и спавшееся легкое со свистом заполнилось воздухом – парень судорожно, до предела втянул воздух ртом. Я зафиксировал дренаж импровизированными скобами из пружинной стальной проволоки; они стянули края разреза и намертво зажали медную гильзу, не давая ей смещаться.

Кровь еще капала на земляной настил, но хрипы прекратились. Мирон обмяк, его голова завалилась назад, а сознание отключилось. Пульс постепенно выровнялся примерно на девяноста ударах, дыхание стало глубоким. Я поднялся во весь рост, и меня тут же качнуло в сторону. В затылок привычно уколола тупая фантомная боль; за эту операцию организм сжег больше четырехсот килокалорий, опустив уровень гликогена до критической отметки. Мышцы бедер начали мелко дрожать, а зрение по краям стало затягивать темной туннельной пеленой.

На проведение этой импровизированной операции и перетаскивание тела Мирона ушло слишком много энергии. Внутренний датчик выдал предупреждение: оперативный запас гликогена упал до критических двенадцати процентов. Мне срочно требовался концентрированный животный белок для восполнения ресурсов, иначе мышечные ткани начнут расщеплять сами себя. Оставлять Мирона без присмотра было рискованно, но сидеть на месте и ждать голодного обморока было еще глупее. Я вышел из сарая в дождливую темноту.

Я двинулся вдоль сырой кирпичной стены склада, где пролегала открытая сточная канава. Повсюду пахло гнилой рыбой и мокрой глиной. Через минуту слуховые каналы зафиксировали шуршание внизу. В теплой грязной воде копошились две крупные серые крысы. Животный белок высокой плотности. В обычное время я бы даже не посмотрел в их сторону, но сейчас мой организм требовал калорий. Ресурсы иссякали. Я замер. Мои рефлексы по-прежнему работали без сбоев. Короткий выпад рукой, и первая тушка забилась в моих пальцах с перебитым шейным позвонком. Вторая крыса попыталась юркнуть в трубу, но я успел перехватить ее за хвост и резко ударил о каменную стену. Две тушки грызунов дадут мне около трехсот пятидесяти килокалорий чистого белка и жиров после термической обработки. Я вернулся в сарай. Мирон все еще лежал без сознания, его грудь ровно поднималась и опускалась. Я быстро ободрал крысиные тушки с помощью острого обломка листового железа, который нашел на полу. Мясо я насадил на стальную проволоку и запек прямо над углями костра.

Пахло отвратительно, но пустой желудок принял еду без лишних капризов. Начался распад белков, датчики почти сразу показали медленный подъем энергетического уровня. Запас мышечного гликогена дополз до двадцати процентов. Дурнота ушла, руки перестали дрожать, в пальцы вернулась былая цепкость.

Мирон пришел в себя где-то через час. Он дернулся, глухо охнул и сразу потянул руку к правому боку. Пальцы наткнулись на холодную латунную трубку. Она торчала прямо между ребер.

– Что… что это такое? – прошептал он. Синева с его губ ушла, но голос все еще звучал еле слышно. – Ты… ты меня железкой проткнул?

– Это латунь, – ответил я и подбросил в угли сухую лучину. – Отрезок от старой лампы. Из-за удара в груди скопилась кровь и сдавила легкое. Если бы я не выпустил ее, ты бы задохнулся еще до полуночи.

Мирон осторожно потянул воздух в себя. На его лице отразилось полное недоумение. Бок все еще сильно болел, но удушье исчезло. Он действительно мог дышать сам.

– Ну ты и чернокнижник, Эшер, – тихо пробормотал он, и в его глазах впервые промелькнуло что-то похожее на доверие.

– У нас так только лекари из Рода Оболенских умеют. Но они за такую работу содрали бы с меня три золотых гривны. А у меня и медного гроша в кармане нет. Наша семья уже три года пытается закрыть старые недоимки за аренду земли.

– Я не колдун. Это обычная физиология и знание векторов давления внутри тела, я присел рядом с ним на корточки. Твое состояние стабилизировалось, но полностью устранить последствия травмы в этих условиях я не могу. Тебе нужен покой, тепло и нормальное питание. Без нормальных медикаментов рана будет заживать долго. Мирон горько усмехнулся и закрыл глаза.

– Покой… Хорошо бы. Только нет у нас никакого покоя. Ты спас меня, Эшер, но теперь мы оба покойники.

– Поясни. Твои костоломы нейтрализованы. Они не смогут нас преследовать еще как минимум несколько дней. Их физические повреждения слишком серьезны.

– Да при чем тут эти трое! – Мирон приподнялся на локте, скривился от боли, латунная трубка в его боку слегка сместилась, и он зашипел сквозь зубы. Ты не понимаешь, как устроен этот город.

– Мое имя внесли в списки магистрата, – пояснил Мирон, глядя в костер. – Мой долг Вяземским подтвердили по всем здешним законам. Пока я не верну им все до последней медной монеты, я считаюсь собственностью их торгового дома. Понимаешь? У них есть полное право требовать, чтобы меня вернули. Даже городские стражники будут ловить меня и сдавать как беглую скотину. Завтра же их управляющий отнесет бумагу судье, и на нас объявят официальную охоту. В этих трущобах от воли Великого Рода еще никто не уходил. Мой знакомый Гришка в прошлом году пробовал бежать на земли Белозерских. Его сцапали через три дня у самой реки. Плетьми засекли почти до смерти прямо на рыночной площади, а потом приволокли обратно на склады. Причем долг ему увеличили вдвое, списали все расходы на погоню. Теперь он там до конца своих дней будет хребет гнуть. И с нами они сделают то же самое.

Глава 4. Городское дно

Дождь утих ближе к полудню, но сырой холод никуда не делся. Плотный серый туман висел над землей и пах угольной гарью. Я проверил состояние Мирона. Его дыхание выровнялось, латунная трубка сидела плотно, мои пружинные стальные зажимы надежно держали края раны. Кровотечение прекратилось. Я провел пальцем по его грудной клетке, оценивая плотность мышц и стабильность ребер. Послушал. Хрипов в легких не было. Я наложил поверх дренажа чистую повязку, которую сделал из куска собственной темной куртки.

Нам следовало убираться из этого сектора. Оставаться в старом сарае было логической ошибкой: люди Вяземских могли отправить новую группу зачистки в любой момент. Мой собственный энергетический баланс требовал внимания. Крысиное мясо временно остановило падение гликогена, но уровень ресурсов держался на отметке около двадцати пяти процентов. Для стабильной работы мозга и поддержания мышечного тонуса мне требовались сложные углеводы и новые белки. Без полноценного питания клетки начнут расщеплять собственный мышечный протеин, а это снизит скорость моих синаптических реакций.

– Идти сможешь? – спросил я Мирона и помог ему сесть на соломе. Парня покачнуло, он прижал руку к боку с повязкой, но упрямо кивнул. Из его рта вырвался тихий стон.

– Смогу, выдохнул он. – Тут недалеко, за старым каналом, живет один человек. Он должен мне услугу. Там сможем отсидеться.

Мы выбрались наружу и двинулись по узкому, кривому переулку. Мирон шел медленно, тяжело опирался на мое плечо, но терпел боль. Наша скорость составляла не более полутора километров в час. Каждый шаг давался ему с трудом, его лицо покрылось холодным потом от мышечного напряжения.

Я впервые рассматривал этот город при дневном свете. Мой аналитический отдел фиксировал и обрабатывал десятки визуальных сигналов, складывая их в одну унылую картину. Дома стояли вплотную друг к другу. Строили их из кривого дерева и серого известняка, причем многие балки давно сгнили под постоянным дождем.

Известковый раствор между известняковыми блоками давно превратился в белесую карбонатную труху, причем повсюду из швов вываливались комья необожженной извести; судя по всему, местную кладку вели наспех, даже не дав смеси нормально погаситься.

Да и железные костыли в досках выглядели паршиво. Когда я пригляделся, то заметил в самом металле прожилки темного стекловидного шлака, а по краям железо обросло слоями рыхлой окалины: кричную руду тут ковали абы как, так что внутри металла осталась пористая губчатая структура.

Железо буквально рассыпалось хлопьями ржавчины от постоянной сырости. Под ногами чавкала грязная жижа, в которой плавали обрезки гнилой кожи, бытовой мусор и прелые овощные очистки. Канализации, или хотя бы деревянного водопровода, здесь никто не проложил. Но сильнее всего по мозгам били местные жители. Прямо в жидкой глине вдоль стен сидели десятки нищих и калек. Один задрал пустую штанину, у другого глаза заплыли белой гнойной коркой, у третьего лицо покрылось глубокими бурыми язвами. Никакой медицинской помощи эта толпа не знала. У них явно прогрессировал костный туберкулез, суставы раздулись от рахита и постоянного холода. Они просто мокли под дождем и тянули ладони к прохожим, надеясь выпросить мелкую медяшку.

В лагерных секторах планетоида-тюрьмы даже самых безнадежных смертников держали под контролем медицинских систем. Автоматика постоянно проверяла состав газов в крови, баланс белков и витаминов у каждого заключенного. Да, условия там были жесткими, но беречь рабочую силу требовала обычная логика.

Тюремная администрация считала нерациональным позволять биологическим единицам гнить заживо. Здесь же общество просто выбрасывало больных людей на обочину мостовой. Они медленно умирали у всех на виду, и никто не обращал на них внимания. С точки зрения оптимальности это было дикостью. Я искренне не понимал, почему местное общество допускает такое неэффективное использование человеческих ресурсов. Я шел молча и пытался понять логику этой социальной системы. Положение человека здесь определялось явно не его навыками, физическим состоянием или полезностью для общества.

Около старой деревянной арки, которая перегораживала проход к рыночной площади, стояла местная стража. Двое мужчин в кожаных куртках с железными бляхами собирали пошлину с каждого, кто хотел пройти внутрь. На куртках у них висели грубые пластины из серого чугуна, они были покрыты коркой угара и имели на поверхности множество раковин и газовых пор – верный признак того, что литейщики не знали секрета дегазации расплава и заливали металл слишком горячим. Мы с Мироном остановились за углом склада и стали наблюдать. К арке подошел торговец с тяжелой корзиной вяленой рыбы.

Один из стражников грубо преградил ему дорогу копьем и потребовал плату. Торговец начал жаловаться, достал из кармана две медные монетки и протянул их стражнику. Тот брезгливо оттолкнул его руку и замахнулся плетью. Торговец испугался, упал на колени и судорожно полез под свою холщовую рубаху. Его плечи вжались в тело от страха перед ударом. Он вытащил из-за пазухи небольшую медную пластинку на кожаном шнурке и показал стражникам. На металле был выбит простой символ в виде речной волны. Поведение стражников изменилось за долю секунды. Напор исчез, они опустили оружие и молча расступились, позволяя торговцу пройти на рынок.

Тот даже не заплатил монеты, которые держал в руке. Я зафиксировал этот паттерн. Металлическая пластинка с родовым символом имела больший приоритет доступа, чем реальная валюта. Это был своего рода материальный пропуск, который гарантировал безопасность своему владельцу.

– Что это за знак у него на шее? – тихо спросил я Мирона.

– Это жетон Белозерских, – прошептал в ответ парень и скривился от боли.

Мирон прижался плечом к деревянной стене и зашептал мне прямо в ухо. Оказывается, тот торговец возит рыбу напрямую с речных причалов Белозерских. Он платит им долю, поэтому стражники и боятся совать нос в его корзины. Попробуй тронь такого торговца, его покровители быстро переломают ребра всей этой караульной шелупони. Без Родового знака на шее ты в городе никто, просто кусок мяса. Пусть у тебя будет полный мешок серебра, любой патрульный прирежет в канаве ради кошелька. Местные законы берегут только своих, а если хозяина нет, то ты просто дичь.

Я быстро сложил цифры. Вся местная безопасность строилась вовсе не на тяжести кошелька, да и твои личные боевые навыки тут мало кого волновали. Система признавала только сетевую привязку. Нет жесткой связи с одним из девяти главных кланов, значит, ты покойник. Без Родовой бляхи на шее тебя сразу спишут в беззащитный мусор, любой патрульный обчистит карманы прямо посреди мостовой. Обычный кастовый отбор. Одиночки здесь просто не живут.

Мы ушли с дороги, обогнули пост стражи стороной и втиснулись в узкую щель между бревенчатыми пакгаузами. Шум торговых рядов накрыл с головой – плотный, несмолкаемый гул сотни глоток, в котором тонули выкрики и брань. В застоявшемся воздухе пахло гниющей капустой, кислым пивным суслом, сыромятной кожей и мокрой овечьей шерстью, причем спорили буквально у каждой лавки.

– Слыхал новости? – орал мясник из-под дощатого навеса.

Фартук на его груди давно потемнел от запекшейся крови. Он сердито жестикулировал перед угрюмым мужиком:

– Цены на рожь опять задрали! Вяземские перекупили у Белозерских восточные речные причалы, так что все зерно с юга теперь идет только через них. Мука сразу на три медных полушки за меру подскочила!

Покупатель лишь коротко вздохнул, убирая в холщовую суму тощий кусок сухого жёлтого сала:

– Скоро с голоду опухнем… Кланы опять причалы делят, а у нас кости трещат. Из-за их грызни в прошлом месяце на складах тонны овса сгноили, а цену все равно подняли.

Названия двух родов, новый логистический узел на реке и пропорция роста цен моментально улеглись в памяти. Торговец со скрежетом вогнал широкий топор в разделочный кряж, а я пошел дальше вдоль лавок, рассчитывая ширину прохода и оценивая плотность толпы.

Люди служили лишь дешевым топливом для чужих экономических сделок.

Внезапно Мирон мертвой хваткой вцепился в мой рукав и утянул меня в темную нишу между штабелями сырых сосновых дров.

– Тихо, стой и не дыши, – прошептал он и замер.

По главной улице медленно шагали два вороных коня под тяжелыми всадниками. Наездники носили плотные латы из хорошего темного железа. На нагрудниках виднелись следы кузнечного молота, толщина брони была неровной, но сталь ковали на совесть. На груди у каждого поблескивал герб в виде двух змей. На правых плечах они держали тяжелые стальные алебарды с широкими наконечниками. Людская толпа мгновенно хлынула в стороны. Торговцы и покупатели прижимались к стенам складов и гнули спины в низких поклонах. Торжище разом замолкло, воцарилась глухая, мертвая тишина, в которой раздавался только тяжелый стук копыт о мокрую брусчатку.

Гвардейцы проехали мимо, даже не повернув голов в сторону толпы. Подковы их коней мерно цокали по серым булыжникам. От этих воинов пахло убойной силой и хорошим оружейным маслом.

Когда всадники свернули за угол бревенчатого пакгауза, Мирон шумно выдохнул и рукавом стер холодный пот со лба.

– Слава богам, пронесло, – пробормотал он.

– Кто они такие? – спросил я.

– Личная гвардия Оболенских. В наших краях они почти не показываются. Похоже, ловят кого-то крупного. Это тебе не уличные костоломы, Эшер, – Мирон покачал головой, его зрачки все еще расширялись от страха. – Эти псы служат хозяевам, которые держат под собой всю нашу землю. Великие Рода. Их всего девять в империи, они делят между собой все золото, стражу и законы. И лучше тебе никогда не вставать на их пути.

Глава 5. Человек без Рода

Мы добрались до убежища, когда туман окончательно поглотил соседние улицы. Это был глубокий подвал под бондарной мастерской на самой окраине кожевенного квартала. Хозяин лавки, старый бондарь с больной ногой, давно задолжал Мирону за какую-то старую услугу, так что пустил нас без лишних вопросов. Подвал пах мокрыми дубовыми опилками, кислым клеем и ржавым железом. Повсюду высились штабеля дубовых клепок, а в углах лежали обручи из дешевой низкоуглеродистой стали, покрытые бурым слоем окалины. Конденсат обильно стекал по неровным стенам из известняковых блоков, так что воздух в помещении казался невероятно тяжелым и влажным.

Я помог Мирону лечь на кучу сухой сосновой стружки в углу подвала. Он дышал ровно, латунная трубка работала исправно и отводила лишнюю кровь. Я пощупал его кожу вокруг раны. Температура была в норме, никакого воспаления не началось. Пульс держался в районе восьмидесяти пяти ударов, воздух шел глубоко, без опасных хрипов в груди. Мои внутренние системы зафиксировали медленный подъем сил. Уровень гликогена поднялся до тридцати двух процентов, но мышцы все еще требовали углеводов и белков для восстановления после рывка.

– Нам нужны документы, – сказал я и сел на пустую дубовую бочку. – Без подорожных листов мы не пройдем заставы. Нас сцапает первый же патруль.

Мирон со стоном вздохнул. Он берег ребра и старался лишний раз не тревожить бок с повязкой.

– Проезжую грамоту можно получить в приказной избе у старого моста, – тихо проговорил он. – Но это канцелярия магистрата. Туда без поручительства соваться бессмысленно.

– Я попробую, – решил я. Сиди здесь и не трогай фиксаторы на трубке.

Я вышел в город. Привратные заставы Оболенских пока не перекрыли этот район, так что я беспрепятственно добрался до приказной избы. По дороге я наблюдал за местными жителями. Плотные толпы рабочих двигались в сторону доков, все они выглядели изможденными, их лица казались серыми от постоянной работы в сырости.

Здание канцелярии построили из тяжелого серого известняка, швы между блоками давно поросли зеленым мхом. Внутри пахло дешевыми сальными свечами, кислыми чернилами и мокрыми шерстяными кафтанами посетителей. Вдоль стен тянулась длинная очередь из торговцев и крестьян. Все они тихо переговаривались, в зале стоял ровный гул. Я подошел к высокому столу из неструганого дуба, за которым сидел младший приказной писарь. Его пальцы были синими от чернил, а глаза глядели тупо и устало. Рядом с ним на столе лежали стопки грубой бумаги из льняного тряпья с неровными краями, а в глиняном стакане торчало несколько гусиных перьев.

Писарь как раз чинил одно из перьев маленьким ножиком. Его рука двигалась на редкость однообразно, он явно повторял эти жесты годами на своей унылой службе. Мой мозг не понимал слова «бюрократия» в его книжном значении. Вся эта возня виделась мне обычным протоколом опознания новых элементов внутри административной сети. Чтобы войти в локальную базу, требовалось подтвердить родовые маркеры или ввести системный код от главного управляющего узла. Обычные бумажные книги на столе я воспринимал как примитивные накопители информации с огромной задержкой отклика. Чиновник лениво зевнул, от него несло вчерашними кислыми щами и крепким махорочным перегаром.

– Чьих будешь, парень? – спросил он и обмакнул перо в роговую чернильницу. – Из каких земель прибыл? Какой Род за тебя слово замолвит?

– Мой идентификационный код – Эшер, – ровно ответил я. – Мне нужен проездной лист для движения по этому сектору.

Писатель замер. Рука с пером зависла над столом, и на серый бумажный лист шлепнулась жирная черная капля.

– Какое еще имя? – он нахмурился и зло размазал чернила грязным пальцем. – Я тебя по-русски спрашиваю: к какому Роду приписан? Чей ты человек? Вяземских? Белозерских? Кочетовых? Назови главу твоей семьи. Без этого я тебе даже клочка чистой бумаги не выпишу, закон не велит.

– Я не приписан к здешним Родам, – ответил я. – У меня свободный статус.

Этот бумагомарака злобно фыркнул. Он с силой швырнул гусиное перо на доски стола, так что чернильные брызги полетели прямо на его засаленные рукава. Он тяжело, со свистом задышал, а его круглая рожа на глазах стала наливаться багровой краской.

– Ты мне зубы не заговаривай! – рявкнул он на всю канцелярию. Из-за его крика мужики в очереди испуганно втянули головы в плечи. – Раз приписки нет, значит, ты бродяга. Беглый холоп или воришка. В книгах магистрата тебя нет. Ни в посадских тетрадях, ни в тяглых списках. Доходит до твоей пустой башки? Для закона тебя вообще нет на свете. Пустое место в реестре! Стража имеет полное право заковать тебя в цепи прямо у порога и продать на медные рудники Оболенских. Пошел вон, пока я стражников не крикнул!

Я замолчал. Спорить глупо. Этот человек – просто деревянный винтик. У него есть шаблон, шаг влево или вправо – и всё, в его голове ступор. Объяснять ему что-то было бесполезно.

Я развернулся и пошел к выходу. У порога приказной избы мужики в серых армяках яростно спорили из-за цены на овес. От них сильно несло дегтем, кислым потом и мокрой шерстью. Они стояли плотной группой и испуганно поглядывали на двух стражников с железными алебардами у ворот.

– Слыхали указ воеводы? – тихо говорил один из них, он постоянно оглядывался на стражников у ворот. – Со следующей недели всех безродных обяжут регистрироваться по новым правилам. Теперь каждого, кто не приписан к Великим Родам, будут заносить в особые списки под клеймо на левое запястье.

– Совсем воли лишают, аспиды, – злобно прошипел второй мужик и сплюнул на солому. – Оболенские совсем озверели: им на медные рудники за рекой позарез нужны дармовые рабочие руки, вот они и выметают из кварталов всех свободных парней под предлогом борьбы с воровством. Скоро вздохнуть без дозволения Рода нельзя будет; у меня зять на этих шахтах года не протянул, легкие кровью харкал от ядовитой зеленой пыли.

Всякого безродного теперь ждала петля или эти рудники, причем я отчетливо видел, как в городе с каждым днем закручивают гайки. Девять главных семей планомерно душили любого, кто пытался жить сам по себе: им требовалось послушное, бесплатное стадо для черной работы; обычный и вполне разумный способ удержать власть над территорией.

Я вернулся обратно в холодный подвал. Мирон так и сидел на охапке стружек, бережно прижимал руку к боку и уныло ковырял щепкой в маленькой печурке, в которой еле тлели сырые дубовые обрезки. В сыром воздухе висел плотный, едкий дым, от которого першило в горле.

Я молча сел на грязный ящик прямо напротив него.

– С бумагами ничего не вышло, – ровно произнес я. – Нам отказали, поскольку никакого Родового имени у меня нет, а без этого для их конторы я вообще не существую.

Мирон только кашлянул, судорожно скривив губы, и на секунду замер, глотая воздух. В сыром подвальном полумраке щеки у него совсем провалились, под глазами залегла тяжелая синева, а торчавшая прямо из ребер латунная трубка заметно дрожала при каждом вдохе.

– Говорено же было, Эшер… – с трудом проскрипел он, не поднимая головы. – Ты и впрямь решил, будто монетами тут всё перекрыть можно? Золото твоё – просто кусок мягкого металла. Таскай с собой хоть целый мешок серебра, но если за спиной клана нет, прирежут в первой же подворотне ради забавы. И мстить никто не пойдет, потому как заступаться за тебя некому. Имени-то не числится. Здешние суды безродных вовсе не замечают, ты для них хуже дворового кобеля: собаку хоть приходский поп коркой прикормит, а тебя раздавят и сапог не вытрут, коль к Роду не приписан.

На планетоиде сломанный шейный позвонок или разрыв артерии снимали любые вопросы на месте, причем без всяких формальностей. Здесь же против местной гербовой бумаги кости и сухожилия не работали. Я переложил из ладони в ладонь тяжёлый медный кругляк и подошёл ближе к нарам, отслеживая, как мутнеет и покрывается липким налетом латунь на ране Мирона.

Вдруг мои уши поймали резкое колебание воздуха наверху.

По дощатой лестнице мастерской кто-то шел вниз. Сапоги с железными подковами тяжело стучали по ступеням. Я услышал знакомый металлический скрежет оружия о заклепки на кожаных куртках. Шли они открыто, даже не думали прятаться или ступать мягче.

Мирон замер на стружках, дыхание у него прервалось от страха.

Я мгновенно вскочил на ноги. Вес ушел вниз, мышцы бедер налились упругой силой для прыжка. Чтобы изготовиться к бою, мне хватило доли секунды.

Дощатая дверь подвала с треском влетела внутрь от сильного удара ноги. В проеме выросли два силуэта. Они носили кожаные куртки с медными знаками Рода Вяземских. На бляхах тускло отсвечивал колос пшеницы. В руках первого лежал тяжелый арбалет, ствол смотрел прямо в грудь Мирону. Второй боец сжимал короткий тесак из кричного железа. Храповой замок оружия негромко щелкнул, фиксируя тетиву.

– Вот вы где, голубчики, – оскалился арбалетчик и не сводил прицела с Мирона. – Управляющий Вяземских очень злится, когда его законные рабы бегут в чужой сектор. Без глупостей, безродные, иначе я вгоню этот стальной болт прямо в твое дырявое легкое.