Текст книги "Последний (СИ)"

Автор книги: Виктор Стягъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Глава 32. Наказание

След на сыром суглинке у лаза остался свежий – получасовой давности. Лазутчик ждал у заброшенных пристаней, пока я ходил к мосту, крался от сваи к свае, но у стены зацепил натянутую бечёвку. Чугунное кольцо с грохотом сорвалось с костыля, и Мирон отработал без задержки.

В подвале Мирон встречал меня с мини-арбалетом в руках. На его левом рукаве по сукну шёл срез от кинжального лезвия – подшитый внутри конский волос принял удар и уберёг кожу. На плитах у стены валялись выбитый роговой зацеп от самострела и сбитый картуз.

Мирон выставил арбалет в щель между досками и всадил стальной болт лазутчику прямо в плечо. Тот выронил оружие и драпанул по речному бечевнику, оставляя бурые капли на суглинке.

– Один был, – коротко доложил Мирон, вытирая пот со лба. – В сером армяке без знаков. Напал из-за угла, когда я за водой ходил. Я его болтом достал, он в камыши ушел.

Дашка уже промывала царапину на его предплечье спиртовым отваром козьей ивы. Порез был поверхностным, капиллярным, не требовавшим белка на регенерацию.

Я осмотрел место стычки у сваи. Следы в грязи, капли венозной крови, сбитый картуз – картина сложилась без зазоров. Нападавший был не из ищеек Оболенских и не из разведки Долгоруких. Скорее всего, кто-то из людей Вяземских – уличный костолом, решивший в одиночку отработать указ магистрата и забрать сто золотых гривен за наши головы.

Он посчитал, что пока Великие Рода сцеплены на шлюзах, у него выйдет тихо прибрать Мирона и через его тело получить рычаг давления на меня.

Это нарушало установленный порядок. Удар по отдельному узлу группы ставил под угрозу всю систему выживания. Оставь я выпад без ответа – и любой наёмник в городе посчитает, что на моих людей можно охотиться поодиночке.

Ответ не мог быть тихим. Нужен был наглядный физический стандарт – публичная демонстрация цены за любую попытку тронуть моих людей.

Я пошёл по кровавому следу Луки прямо через речной бечевник.

След уходил к нижним портовым кварталам – в кабак «Тухлая Коша», где собирались беглые холопы, мелкие скупщики краденого и оставшиеся без дела костоломы Вяземских.

Меня постоянно удивляла креативность местных, дающая такие позитивные названия публичным заведениям.

Я подошел к кабаку через двадцать минут. Помещение располагалось в полуподвале дубового пакгауза. Из-за дверных щелей воняло кислым пивным суслом, застоявшимся бараньим жиром и дешевым табачным дымом. Внутри гудели голоса – в кабаке пили и спорили не менее двух десятков человек.

Я замер у деревянного прилавка у входа, не вытаскивая ножа. Через щель в рассохшейся двери я разглядел внутренний зал. За центральным дубовым столом сидел сам Лука. Его левое плечо было туго перетянуто грязной холстиной, сквозь которую проступало бурое пятно от арбалетного болта Мирона. Он жадно пил мутное пиво из глиняной кружки и во весь голос хвастался перед собутыльниками:

– Я этого мальчишку почти зажал у лесопилки! Еще бы шаг – и башку ему снес. Ничего, подлечу плечо, соберу десяток парней с арбалетами и выжгу их конуру до основания, этой швали не выжить. Сто золотых гривен от Вяземских будут нашими!

Собутыльники орали, стучали кружками по столу и поддакивали. У дверей кабака дежурили двое рослых вышибал с чугунными дубинами.

Я проверил расстановку сил и оценил свой метаболический баланс. В караульном зале находились трое причастных к нападению и сам Лука. Остальные посетители кабака являлись сторонними наблюдателями.

На этот раз я принял решение отказаться от дробленых микропауз ускорения. В помещении находился один ключевой объект наказания и трое его подручных. Периметр снаружи был чист, повторных групп Вяземских вокруг не просматривалось. Мой суточный калорийный запас находился на нормальной отметке в две тысячи восемьсот килокалорий.

Я мог позволить себе единовременный четырнадцатисекундный пик непрерывной работы с гарантированным выжиганием пятисот килокалорий и последующим сорокапятисекундным откатом. Четырнадцать секунд полной, абсолютной скорости давали чудовищный физиологический эффект демонстрации, который запомнится всему порту.

Я толкнул ногой дубовую дверь кабака. Тяжелая дверь с треском влепилась в стену, выбив кованый засов.

Включение непрерывного пикового режима – ровно четырнадцать секунд.

Секунда первая-третья: я сорвался с места, не давая вышибалам у дверей даже осознать мое появление. Левая рука перехватила чугунную дубину первого, короткий обратный поворот сустава сломал ему лучевую кость, и его же оружие с хрустом вогнало челюсть второго вышибалы внутрь. Оба шмякнулись на пол без единого звука.

Секунда четвертая-восьмая: я покрыл десятиметровую дистанцию до центрального стола за полсекунды. Собутыльники Луки только начали поворачивать головы на шум воришек у дверей. Моя правая ладонь сходу обхватила шею первого наемника, долбанув его головой о дубовый стол, а левый локоть ломающим ударом вошел в переносицу второго.

Секунда девятая-четырнадцатая: я смял личную защиту Луки, которой, по сути, и не было. Он успел лишь выронить глиняную кружку и судорожно потянуться к тесаку на поясе. Я не стал всаживать нож ему в сердце или пробивать сонную артерию.

Быстрая смерть не давала нужного системного эффекта. Мой нож за три секунды сделал четыре точных, глубоких анатомических прореза. Я полностью перерезал сухожилия на обоих его запястьях и обоих коленных суставах, навсегда лишив его возможности сжимать пальцы и ходить на собственных ногах.

Следом я перехватил с его стола железное клеймо для маркировки пивных бочек, накалил его в висящей над столом масляной лампе и с треском впечатал горячее железо ему в левую щеку, выжигая темный сухой ожог.

Лука истошно, нечеловечески заорал от дикой боли, валясь боком на заваленный кружками стол.

Четырнадцать секунд непрерывной работы на предельном пике завершились. Расход ресурсов – ровно пятьсот килокалорий.

И сразу же накрыл метаболический коллапс. Мои ноги мгновенно онемели, мышечный тонус упал, а зрение на секунду затянулось темной туннельной дымкой. Меня качнуло, но я удерживал вертикальный баланс, заставив себя остаться на ногах и опираясь спиной о массивный дубовый столб в центре зала.

Сорок пять секунд полной мышечной вялости.

Я стоял у столба абсолютно неподвижно, ровно дыша через нос – четыре счета на вдох, четыре на выдох. Мое лицо оставалось белым, бескровным и абсолютно спокойным, а правая рука все так же сжимала окропленный клинок.

А вокруг, в прокуренном зале кабака, воцарился дикий, суеверный, могильный ужас. Два десятка пьяных мужиков, воров и костоломов застыли у своих столов, боясь сделать даже мелкий вдох. Они своими глазами увидели, как безымянный чужак без Родового жетона влетел в забитый людьми кабак, за четырнадцать секунд размазанный силуэт раскидал четырех вооруженных бойцов, превратил их старшего в пожизненного калеку и остался стоять посреди зала, не проронив ни единого слова и не запыхавшись.

Ни один из двух десятков человек в кабаке не попытался вытащить нож, подняться с лавки или сделать шаг к двери. Они смотрели на мое спокойное лицо как на явление древнего мора или неотвратимого рока.

На сорок шестой секунде коллапс отпустил. Чувствительность вернулась в пальцы, мышечный тонус выровнялся.

– Этот отброс был первый, кто поднял руку на моих людей. Он же должен стать последним.

Лезвие я обтёр о кафтан стонущего Луки, развернулся и шагнул сквозь выбитую дверь в туманный проулок.

Молва из кабака накрыла нижние причалы еще до темноты. Разговоры про гром-магию у глиняных ям сплелись с историями про клеймёную щёку Луки. Так что у чайных будок мужики шептались с опаской и уже вполголоса – бледный чужак выпивает яды, ломает кости за пару счётов и никому не спускает даже кривого взгляда.

Долетели эти вести и до застав Виктора Долгорукого: офицеры сопоставили вывороченный суглинок с резнёй у пакгауза и сходу свернули мелкие патрули, готовясь к серьезной работе.

Селиван, вернувшись с причалов, полотняным платком вытер пот со лба и пересказал мне трёп из бараков. Если кто заденет Эшера, костоломы теперь сулили смерть, но за попытку тронуть его людей превратят в клейменный кусок мяса. На улицах заучивали одно правило: не трогай людей Последнего.

Глава 33. Долгорукие

После акции в кабаке мы не стали задерживаться на лесопилке больше получаса. Мешки с заготовленной кониной, сухие коробки Дашкиных трав и металлургический инструмент мы переправили через южный канал на двух сцепленных бревнах. Наша новая глухая дислокация располагалась в двух километрах ниже по течению в сухом земляном бункере под рассохшимся тесовым навесом заброшенного кирпичного склада.

Физиологический резерв моего организма находился на отметке выраженного дефицита. Прошедшие сутки с подрывом фугасов у ям, четырнадцатисекундным пиком в кабаке и последующим переходом выжгли мышечный гликоген почти до нуля. Для поддержания базового обмена в три тысячи килокалорий в сутки мне требовался непрерывный приток углеводов и белков. Жирный бульон из конины с ячменной крупой, который Дашка варила на печурке, лишь частично перекрывал этот провал.

Селиван вернулся с разведки у южного моста ближе к трем часам дня. Его лицо было бледным, а движения предельными по аккуратности. Он сбросил в углу намокший от туманной мороси кафтан и выложил на сосновый щит две свежие вырезки из ведомостей штаба Долгоруких.

– На южном тракте встала регулярная армия, – негромко доложил Селиван, вытирая пальцы о передник.

Это не ополчение Вяземских и не ищейки Оболенских. Генерал Виктор Долгорукий подтянул к шлюзам два батальона тяжелой пехоты и специальную роту ведомственной безопасности. Я наклонился над картой. Долгорукие военный столп империи, державший под собой армию, фортификацию и ведомственную безопасность начали закрывать наш сектор по правилам классической войсковой операции.

Они не расклеивали указов о награде в сто золотых гривен, не вели уличных споров в чайных лавках и не засылали одиноких следопытов с духовыми трубками. Их штаб оценил меня не как беглого холопа или уникальный био-образчик, а как прорвавшийся автономный боевой модуль высшей категории опасности. Их цель заключалась не в мести или торговле. Армия Долгоруких пришла проводить точечную спецоперацию по изъятию и изолированию критически важного био-артефакта. Они перекрыли рогаткам все три моста, продолжал Селиван. На каждом посту стоят по дюжине бронированных воинов с ростовыми щитами и тяжелыми самострелами.

Сидят на рубежах и без лишней суеты сжимают кольцо – на уставе да войсковом порядке.

Я перетянул ремни кафтана. Медные бляхи под сукном сидели плотно, двухствольный метатель на левом предплечье встал на зацеп, а под плащом лежал мини-арбалет. Заслон у моста требовалось проверить боем: замкни Долгорукие кольцо – и нас выжгут метателями с дистанции, где порох не даст ни грамма преимущества.

На разведку я пошёл один, оставив Мирона с Селиваном в береговых зарослях и снабдив заготовленными патронами.

Морось над рекой перешла в ледяной дождь, в воздухе несло мокрой дубовой корой, железом и салом. Каменный мост перекрывали три дубовых ежа в полосовой стали. За ними стояли двенадцать бойцов Долгоруких в тёмных бригантинах с воронеными наплечниками.

За каменным устоем водокачки в сорока метрах от моста я залег на суглинке.

Воины Долгоруких не орали и не косились по сторонам. Четверо держали ростовые щиты из дуба в стальной оковке, образуя сплошную стену. За ними замерли четверо арбалетчиков с тяжелыми самострелами на сошках, а в третьей линии стояли четверо копейщиков с рогатинами и захватными клещами. Седой командир со шрамом у рта сжимал короткий железный жезл. За дубовыми ежами воины стояли намертво – щит к щиту, без единого движения.

Едва я выскочил из-за устоя, сработал их устав. Под взмах жезла шеренги сменялись каждые восемь секунд. Щиты чуть расходились, арбалетчики били сквозь зазор, а копейщики выставляли рогатины. На девятой секунде щиты с хрустом смыкались назад, пока задний ряд крутил вороты. Я вновь спрятался за устой.

Срезать этот строй сходу не получалось – четыре арбалетных болта с трёх шагов расшибли бы кафтан. Пришлось ломать их расчёт и менять свои заходы каждые шесть секунд. На пустой желудок предельный рывок держался от силы секунд пятнадцать-семнадцать, а дальше ноги просто отказывали.

Выход заключался только в жестком дробление этого семнадцатисекундного лимита на три коротких, максимальных по силе импульса с микропаузами для сброса молочной кислоты.

Я взвел стальную рессору мини-арбалета и вновь вышел из-за каменного устоя. Командир Долгоруких среагировал мгновенно. Короткий взмах жезла и щитоносцы со скрежетом сомкнули дубовые стенки, перекрывая проезжую часть моста. Первый импульс ускорения ровно пять секунд. Я сорвался с места под углом в сорок пять градусов к линии моста, уходя с прицельной линии арбалетчиков. На третьей секунде я прыгнул на гранитный парапет моста, взбежал по наклонной дуге и с трех метров всадил тяжелый стальной болт из мини-арбалета прямо в щель между первым и вторым ростовыми щитами.

Стальной болт со скоростью пятидесяти метров в секунду пробил стальную оковку, раздробил левое плечо первого щитоносца и заставил его выронить край щита. Строгая стена Долгоруких дала трещину. Выход из пикового режима. Пауза ровно две секунды на краю парапета. Демпферы сработали на пределе: сердце сделало три разрывных удара, сбрасывая нагрузку. Серый дым и дождевая морось заливали глаза, но я удержал равновесие.

Второй импульс ускорения ровно шесть секунд. На восьмой секунде цикла Долгоруких их арбалетчики, согласно уставу, открыли порт для залпа. Но я уже находился не впереди, а над их флангом. Я соскочил с парапета прямо за щитовую стену. Спуск пускового корда на левом предплечье сухой металлический щелчок! Две стальные иглы из двухствольного метателя вошли в незащищенные сочленения бригантин у двоих арбалетчиков. Иглы пробили ткани, выбив из рук самострелы. В ту же секунду мой нож сделал три точных подреза по локтевым сгибам копейщиков, разрушив монолитность третьей шеренги с длинным оружием.

Пауза в две секунды за спиной упавшего щитоносца.

Два импульса выжгли девятьсот килокалорий. Температура под сукном поползла к тридцати восьми градусам, мышцы спины забились в мелком спазме.

Третий импульс – шесть секунд.

На шестнадцатой секунде Долгорукие сориентировались. Командир со шрамом не растерялся, выхватил короткий меч и гаркнул приказ об охвате. Двое копейщиков бросились на меня с флангов, выставив стальные клещи.

В физический зацеп я с ними не пошёл. В левой руке уже лежал патрон с пятьюдесятью граммами пороха.

Я чиркнул капсюлем о сталь бригантины командира и бросил вспыхнувшую бумагу под ноги копейщикам. Яркая вспышка – пф-бум! Сноп пламени и серный дым ударили воинам в забрала.

Копейщики шарахнулись назад, заслоняя глаза рукавицами, и их строй окончательно рухнул. Прыгнув сквозь дым, я сбил командира с ног ударом плеча и выскочил за мостовые ежи.

Семнадцать секунд работы на пределе – мой физиологический максимум. Расход за бой вырос до тысячи пятисот килокалорий, опустошив запасы гликогена до нуля.

Едва я перевалил через каменный вал за мостом и заскочил в камыши, как накрыл коллапс. Перебрал полсекунды в ускорении.

Девяносто секунд полного мышечного паралича.

Ноги подкосились на суглинке, мышцы остыли ледяным пластом, а зрение сузилось в чёрную точку. Я рухнул лицом в мокрую осоку у самой воды, не в силах сжать пальцы на рукояти ножа.

Сердце отбивало редкие, судорожные удары, температура тела рухнула до тридцати трех градусов, а по коже катился ледяной пот. Девяносто секунд абсолютной беспомощности. Если бы командир Долгоруких или хотя бы один из его арбалетчиков преодолел дымовую завесу и прошел за мной двадцать метров в камыши, он мог бы заковать меня в бронзовые кандалы без малейшего сопротивления с моей стороны. Но Долгорукие не пошли в камыши. Их командир, поднявшись с земли и вытерев сажу с лица, оценил потерю шестерых воинов за семнадцать секунд, взвесил неизвестный характер пороховых вспышек и отдал сухой, дисциплинированный приказ к отступлению за речной рубеж для перегруппировки. Мирон с Селиваном, дежурившие в камышах с резервным арбалетом, подхватили мое обмякшее тело под мышки и волоком утащили в глубину заброшенной лесопилки. На девяносто первой секунде коллапс отпустил. Чувствительность медленно вернулась в пальцы рук, дыхание со свистом пробило заблокированную грудную клетку, а сердце встало на ровные семьдесят ударов.

Я сидел в камышах, опершись спиной о сырую дубовую сваю, и мелкими глотками пил горячий, жирный навар из конины, который Мирон вливал мне из деревянной кружки. Каждая ложка растопленного жира возвращала клеткам сырье для восстановления.

Но в моем мозге не было радости от успешного прорыва заставы. Это даже нельзя было назвать прорывом – так, взаимная демонстрация возможностей.

Впервые с момента пребывания в этом мире я почувствовал настоящую, глубокую системную тревогу. Я выжил и пробил заслон на мосту не потому, что был сильнее или умнее. Я выжил только потому, что выжал свой организм на сто десять процентов, сжег весь калорийный запас и вышел из боя на грани полной физиологической смерти.

Армия Долгоруких продемонстрировала мне совершенно иной уровень угрозы. Их воинов нельзя было напугать подрезанием жил, как костоломов Вяземских, или ослепить пороховой вспышкой, как ищеек Оболенских. Увидев аномальную скорость и невидимое оружие, Долгорукие не паниковали и не бежали. Они просто отступили на дистанцию, пересчитали параметры моих атак, выявили временной лимит моих вспышек и пошли перестраивать свою дисциплинированную войсковую машину под мои возможности.

Меня нельзя было победить в сухом одиночном бою отдельным воином или магом. Но меня можно было легко победить, запереть и уничтожить холодной, системной, непрерывной войсковой машиной, которая не берет паузы на эмоциональный страх и располагает бесконечными людскими ресурсами.

Я допил жирный бульон, вытер губы рукавом намокшего кафтана и проверил ход стальной рессоры на арбалете. Одиночное выживание исчерпало себя полностью. Если мы не построим свою собственную дисциплинированную и обученную систему, армия Долгоруких сотрет нас в порошок при следующем сжатии кольца.

Глава 34. Система против человека

Ночные угли в печи едва тлели, нагоняя сухой тяжёлый жар. В подвале стоял въедливый дух серы, дегтярного масла и толчёного угля.

Стычка у Южного моста показала всё без прикрас: одиночные рывки против регулярной пехоты Долгоруких – верная смерть. Офицеры Империи не поддавались панике и не шли на уличный шум. Они вбивали в грунт ростовые павезы, смыкали строй и перекрывали выходы весом брони.

Требовалось новое оружие, чтобы сбивать их монолит на дистанции, и привычка парней действовать слаженно, не теряя своих секторов.

Технологию производства чёрного пороха я держал в строжайшей тайне.

Я принципиально не делился с парнями рецептурой. Пропорции селитры, серы и угля, тончайшие нюансы многократной промывки ингредиентов и спиртовое гранулирование знал только я один. Для Мирона и Селивана процесс оставался сухой механической заготовкой: они обтёсывали сосновые пробки, отливали в изложницах свинцовую дробь и набивали внешние глиняные корпуса. Но сам состав я замешивал и взвешивал в отдельной нише подвала при плотно закрытой дубовой двери.

Для этого мира химический взрыв являлся абсолютной, немыслимой аномалией. Здесь знали лишь силу стальной рессоры да кровную магию аристократов. Появление переносного разрывного оружия ломало весь привычный баланс сил.

Я переоборудовал заготовленные пороховые заряды в первые осколочные гранаты.

В качестве корпусов использовались толстостенные глиняные горшки для обжига и обрезки чугунных муфт. Внутрь засыпалось по двести пятьдесят граммов гранулированного пороха, прослоенного рубленым свинцом, железными сапожными гвоздями с широкими шляпками и микрокварцитовой галькой.

Замедлитель я сделал на основе тёрочной серной головки и двухсекундного фитиля из плотного суконного шнура, пропитанного селитрой. Чека выдёргивалась кольцом – через две секунды после рывка происходил мгновенный детонационный подрыв.

К четырем часам дня Селиван принёс свежие вести от водовозов: тяжелая рота Долгоруких – порядка тридцати бронированных пехотинцев с двумя опытными капитанами – заходила в наш глиняный сектор, намереваясь полностью блокировать гончарную мастерскую и очистить подвалы.

Они шли шеренгами, выставив вперёд сплошную стену ростовых щитов и плотно прикрывая фланги длинными пиками.

Мы встретили их у входа в глиняный карьер.

Команда работала без сбоев и лишних слов, как элементы отлаженного механизма. Дашка заранее раздала каждому по угольному наморднику из простёганного конского волоса, исключив риски отравления пороховым дымом. Селиван засел в глубокой нише у входа, держа под рукой запасные блоки с иглами для метателя и снаряжённые арбалеты. Мирон занял позицию у пролома кирпичной стены, перекрывая правый фланг с помощью нашего пружинного мини-арбалета.

Одиночка во мне умер. Теперь я двигался с постоянной оглядкой: шаг вправо – и я перекрываю сектор Мирону, шаг влево – мешаю Селивану. Пришлось переучиваться на ходу, вписывая свои рывки в общую работу.

Из-за поворота заброшенного тракта вывалились Долгорукие.

Их было тридцать. Взрослые, тяжелые мужики в подбитых железом бригантинах и стальных шапках-саладах. Впереди шли ростовые павезы. Щиты сошлись оковка к оковке, со злым железным скрежетом, не оставляя ни щелочки для прямого выстрела. За щитами шли капитаны. Я видел их поднятые мечи – ждали момента дать отмашку арбалетчикам. Гул тридцати пар кованых сапог и хруст глины под ногами стояли такие, что разлетались эхом от стенок карьера.

Я сидел за кирпичным валом и не отсвечивал. Нам нужно было, чтобы эта железобетонная махина поглубже зашла в узкую теснину между отвалами.

Первый импульс ускорения – ровно пять секунд.

Мир мгновенно увяз в густом, тягучем киселе. Звуки ухнули в глухой низкий гул, а сухая пыль замерла в воздухе. Выскочив из-за развалин, я на ходу выдернул чеку за стальное кольцо. Серная головка сухо щелкнула. Короткий замах – и тяжелый глиняный горшок полетел по крутой дуге прямо за щиты, в самую кучу второй шеренги.

Двухсекундный фитиль отгорел прямо в воздухе.

Глиняный корпус разорвало аккурат над головами второй шеренги! Оглушительный грохот сокрушил тишину карьера, превратив воздух в плотный ударный монолит.

Грохот взрыва ударил по оврагу с чудовищной, сокрушительной силой! Пф-ф-БУМ!

Ослепительный сноп огненного пламени, плотный клубок серного дыма и туча рубленого свинца, гвоздей и чугунной крошки со страшной кинетической скоростью ударили по строю Долгоруких сверху и сзади. Тяжелые бригантины не спасали от разлёта свинцовой дроби в открытые затылки, шеи и плечи. Ударная волна сминала сталь и сшибала бойцов с ног.

Первая шеренга павез рухнула вперед, подмятая собственной искалеченной второй линией. Восемь воинов были выведены из строя мгновенно – кто-то замер на глине, кто-то бился в судорогах. Щитовая стена с грохотом разорвалась на куски, превратившись в груду мятого железа и щеп.

Второй импульс ускорения – ровно пять секунд.

Я выдернул чеку и бросил вторую гранату во фланг наступавших копейщиков.

Второй подрыв разметал правое крыло наступающих копейщиков Долгоруких, превращая стройные ряды в хаос. Осколки чугунной муфты в сок перебивали деревянные черенки рогатин, сбивали каски и пробивали доспехи пехотинцев. В узком овраге встала сплошная, непроглядная завеса из чёрного порохового дыма, пыли и гари.

Суммарное время работы на пике за два импульса составило десять секунд.

Расход ресурсов – ровно одна тысяча килокалорий.

Внутренняя температура тела резко подскочила к тридцати девяти градусам, дыхание раскалилось, а по затылку скатился ледяной пот.

И тут с левого фланга хлёстко щёлкнул выстрел нашего мини-арбалета.

Мирон с противоположной стены дал точнейший залп по офицеру Долгоруких, пытаясь перестроить остатки первой шеренги. Стальной болт с коротким свистом пробил бронированный наплечник капитана, вошёл в тело и сбил его с ног.

Селиван за полторы секунды подал Мирону новый арбалет, и второй выстрел прижал к земле двух оставшихся арбалетчиков врага, пытавшихся развернуть свои вороты в дыму.

Команда сработала как единый, идеально отлаженный боевой механизм, выигрывая мне драгоценное время для манёвра и восстановления сил.

Но во время броска второй гранаты тяжелый осколок битого кирпича от подрыва чиркнул Мирона по голени. Парень охнул и завалился боком за бревенчатую загородку на дне карьера, потеряв возможность самостоятельно переставлять ноги.

Мне требовалось немедленно эвакуировать Мирона с открытого сектора до того, как рассеется пороховой дым.

Мирон весил шестьдесят пять килограммов. В моём текущем физическом состоянии, после потери тысячи килокалорий, тащить его на плечах или рывком нести на руках означало сжечь последние резервы гликогена и сорваться в трёхчасовой метаболический коллапс прямо под ногами у врага.

Я применил технику изометрического скольжения.

Вместо прямых мышечных сокращений на подъем массы я задействовал простую механику рычага и силы трения.

Я заскочил за загородку, быстро захлестнул прочный пеньковый канат вокруг кожаного пояса Мирона, упёрся стопами в нижний сосновый брус забора под углом в сорок пять градусов и зафиксировал локтевые суставы.

Используя собственный вес и инерцию уклона, я плавно потянул канат на себя.

Тело Мирона массой шестьдесят пять килограммов легко и бесшумно скользнуло по мокрой глине карьера прямо к лазу подземного подвала. Мои мышцы работали в режиме статического напряжения, забирая минимум килокалорий – на всё перемещение ушло не больше сорока килокалорий вместо трёхсот при обычном переносе.

Я втащил Мирона в подвал за десять секунд до того, как накрыл обязательный двухминутный откат.

Метаболический коллапс длился ровно две минуты.

Я лежал у входа в подземный коллектор, чувствуя, как ноги теряют чувствительность, а зрение сужается в тёмную точку. Но эти две минуты я провел в полной безопасности за дубовыми дверями укрытия, пока Селиван и Дашка закрывали засов и накладывали тугую повязку на голень Мирона.

В самом карьере стоял чистый разгром. Дым ещё толком не осел, а строй Долгоруких уже перестал существовать. Капитан Родион подбирал под себя ноги, вжимаясь пальцами в мокрую глину и держась за перебитое плечо. Вокруг – выбитые павезы, дымящиеся воронки и рваное железо. Он просто смотрел на этот хаос и не мог уложить в голове увиденное. Никакой магии. Никакой привычной поножовщины.

На них свалилась непонятная, дикая дрянь. Летающая штука, которая гремит, напрочь игнорирует сталь и за пару мгновений превращает плотный строй в кровавый фарш. Из тридцати отборных бойцов дюжина осталась на дне карьера насовсем. Ещё шестерых тяжело искромсало осколками. Всё произошло буквально за несколько секунд.

Родион воевал долго и считать умел: пытаться дальше штурмовать подвал теми, кто уцелел – значит просто добить роту. Но паршивее всего было другое. Грохот взрывов уже пошёл гулять по центральным улицам.

Бойня с непонятным взрывным оружием на окраинах города – это гарантированный визит Императорского Совета. А там и сам Император подключится. Если Император узнает, что Долгорукие ведут настоящую артиллерийскую войну на улицах из-за беглого холопа, со всего руководства Рода сдерут шкуру.

Капитан Родион поднял руку и отдал сухой, категоричный приказ:

– Отставить штурм. Раненых в телеги. Отходим за реку!

Оцепление Долгоруких снималось без суеты, по уставу. На девяносто первой секунде мышцы снова стали слушать команды, и я поднялся с известняковых плит.

Сквозь щель в кладочных кирпичах видно было, как подводы увозят солдат к городскому тракту. В этот овраг они больше не сунутся.

Я обернулся. Мирон сидел на лавке, пока Дашка стягивала бинтом его голень, а Селиван укладывал сухие патроны по коробам. Ни страха, ни дрожи в руках. Они выдержали бой против регулярной пехоты и выстояли.

Одиночка против Империи долго не протянет – какой бы высокой ни оставалась скорость, одиночные вылазки упёрлись в предел. Чтобы удержать территорию и уберечь людей, требовалась своя, обученная и снабжённая команда.

Я подошёл к столу, проверил затяжку ремня на метателе и приказал собирать ящики.