Текст книги "Последний (СИ)"

Автор книги: Виктор Стягъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Виктор Стягъ
Последний

Глава 1. Сарай

За деревянным пакгаузом трое рослых мужиков пинали в грязи парня.

Тот сжался у каменного забора, закрыл голову руками и подтянул колени к груди. Холщовая рубаха на нём треснула по швам, порты вымазались в жиже, а дыхание рвалось с глухим свистом. На вид ему было лет двадцать пять. Лицо расплылось от синяков, а на предплечьях заплывали глубокие ссадины – ноги в тяжёлых сапогах били без разбора.

Старший из троицы – детина в кожаной безрукавке с железными бляхами – сжал в краге тяжёлую ясеневую дубинку с кованым набалдашником и наклонился к лежачему:

– Для тупых повторяю. Твой долг выкуплен Родом. Ты под Вяземскими. Пойдёшь сам – дойдёшь на своих. Не пойдёшь – доставим кусками. Нам нужен отчёт, а не твои целые кости.

Парень только хрипел, скребя ногтями по мокрому булыжнику. Вожак с видимым удовольствием долбанул своей дубиной лежащего прямо в грудь. Второй методично наносил удары носком тяжёлого кожаного сапога в область рёбер.

Я зафиксировал параметры всех троих нападающих. Их движения были размашистыми, неэффективными, с точки зрения биомеханики избыточными. Они полностью концентрировались на жертве, не контролируя тыловой и фланговые секторы.

Я сделал шаг вперёд.

Сорок две секунды назад я ещё не подозревал, что оказался в другом мире.

Сенсорный перезапуск завершился где-то на сорок второй секунде; именно столько времени потребовалось, чтобы кора головного мозга полностью восстановила свою активность после глубокого отключения. Мои внутренние датчики зарегистрировали ровный, без перебоев, ритм синусового узла – шестьдесят два удара в минуту. Эпидермис оставался холодным, приборная температура составляла тридцать пять и две десятых градуса, хотя уже начался медленный подъём к привычным тридцати шести и шести.

Я открыл глаза.

Первое, что отметили зрительные рецепторы – полная темнота без малейших следов привычной искусственной люминесценции. Не было ни мягкого зеленоватого свечения, исходившего обычно от потолочных панелей на планетоиде-тюрьме, ни привычного дежурного мерцания системных индикаторов. Вместо этого вокруг стоял глухой полумрак, сквозь который едва пробивались серые полосы рассеянного внешнего света, проникавшие через щели в вертикальных перекрытиях.

Следом пришло осознание второй аномалии – непривычной акустической среды. Тюремный низкочастотный гул в сорок герц, создаваемый непрерывной работой воздушных регенераторов и магнитных стабилизаторов гравитационного поля, бесследно исчез. Слуховые каналы теперь улавливали лишь хаотичный, ничем не синхронизированный шум: прерывистые вздохи сквозняка, медленный стук капель какой-то вязкой жидкости, падающей на пористую поверхность, да далёкий, смазанный гул, природу которого с ходу определить не удалось.

Я сел – плавно, без единого рывка, автоматически согнув колени и сместив центр тяжести вниз, чтобы в любой момент среагировать на угрозу.

Запустился автоматический аудит физического состояния. Мой биологический маркер по-прежнему соответствовал двадцати семи стандартным циклам. Кожа оставалась бледной, практически лишённой меланинового пигмента, да и никаких шрамов или татуировок на ней не имелось – сказались последствия глубокой клеточной регенерации, пройденной в прошлом. С мышечным тонусом всё было в порядке, проводимость двигательных нейронов держалась на стабильном уровне, а вот энергетический баланс оставлял желать лучшего. Текущие запасы гликогена в мышечных волокнах и печени упали до двадцати двух процентов от базовой нормы; на одно лишь пробуждение и первичную оценку пространства ушло около ста десяти килокалорий. Чтобы избежать падения скорости синаптических реакций, мне требовалось найти источник белков, липидов и быстрых сахаров в течение ближайших двух часов.

Я поднял руки перед лицом и осмотрел пальцы – они были сухими, холодными, но суставы сохранили идеальную гибкость. На мне всё ещё оставался стандартный комплект заключённого – простая одежда из плотной тёмной синтетической нити, лишённая каких-либо знаков различия. Никаких медикаментов, инструментов или хотя бы простейших средств защиты при мне не обнаружилось; судя по всему, я действительно остался последним представителем своего генетического пула, выброшенным в совершенно неизвестную координатную сетку.

Я медленно поднялся во весь рост. Высота потолка в этом месте едва достигала двух с половиной метров. Само строение представляло собой заброшенную прямоугольную коробку размером примерно четыре на шесть метров, и детальный инженерный аудит конструкционных материалов тут же выявил полное отсутствие высокотехнологичных сплавов или полимерных композитов. Вертикальные опоры и стены здесь соорудили из грубо распиленных стволов хвойных деревьев, причём лигноцеллюлозная матрица этой древесины уже вовсю разлагалась под воздействием высокой влажности и плесневых грибков. Сверху всё это прикрывали тонкие листы окисленной низкоуглеродистой стали. Железо покрылось гидроксидом – ржавчиной – практически на восемьдесят пять процентов, что явно указывало на долгие годы контакта с атмосферными осадками без какого-либо гальванического или полимерного напыления.

Под ногами оказалась обычная утрамбованная смесь влажного силикатного песка, алюмосиликатной глины и колотых гранитных крошек. В углу сиротливо высилась куча измельчённой прелой соломы – остатков каких-то злаковых культур, уже наполовину сгнивших. Нигде не было видно ни намёка на электрическую проводку, оптическое волокно или распределительные коробки; отсутствовали даже самые примитивные медные проводники. Произошедшее нельзя было назвать простым отсутствием связи – передо мной зиял колоссальный цивилизационный разрыв.

Затылок дёрнуло короткой тупой болью – фантомный сигнал отключающихся нейронных демпферов; так тело расплачивалось за аварийный разрыв с сетью жизнеобеспечения планетоида. Занеся вспышку в лог износа систем, я двинулся к выходу.

Проход перекрывал дощатый щит, стянутый коваными штырями из низкоуглеродистого железа. Подвесили его на обычные ушки-кольца, причём из-за ржавчины и полного отсутствия смазки трение здесь было диким. Чтобы не шуметь, пришлось перехватить створку пониже, приподнимая и разгружая ось, а затем плавно потянуть на себя. Скрежет железа удалось погасить на уровне пяти децибел.

Сделав шаг наружу, я сощурился – сетчатку мгновенно ожгло прямым солнцем. Зрачки сжались до предела. Судя по спектральному составу, ультрафиолетовый индекс не превышал трёх целых двух десятых; местная газовая оболочка оказалась достаточно плотной, чтобы гасить жёсткую радиацию звезды.

Я стоял на небольшом пригорке, зажатый в узком коридоре между двумя глухими стенами из обожжённого красного кирпича, соединённых комковатым известковым раствором.

С этой точки отлично просматривался расстилавшийся внизу город. Мой аналитический отдел мозга автоматически принялся обрабатывать поступающие визуальные данные, с высокой точностью фиксируя каждую деталь.

Бросалось в глаза хаотичное планирование: никакой ортогональной застройки здесь и в помине не было. Дома теснились друг к другу без всякой видимой системы, причём строили их в основном из обычного дерева, серого известняка и неровного кирпича. Высота зданий редко превышала три яруса, а крыши были покрыты либо тёмной глиняной черепицей, либо той же полусгнившей соломой. Никаких больших окон – проёмы оставались узкими, щелевидными. Вместо нормальных стёкол в них виднелись либо куски мутного силикатного сплава с характерным зеленоватым отливом железистых примесей, либо натянутые, пожелтевшие органические пузыри, вырезанные из внутренностей крупных животных.

Энергетической инфраструктуры тоже не наблюдалось: ни опор высоковольтных линий, ни подстанций, ни кабельных распределителей. Единственными источниками тепла и света здесь служило обычное сжигание твёрдого топлива. Из сотен кирпичных дымоходов валил густой серый и чёрный дым, принося с собой тяжёлый запах угля и хвойных дров, так что в воздухе висела постоянная взвесь мелкой угольной сажи и пепла. Дорожное покрытие под стать всему остальному – грубая, разбитая брусчатка, то и дело переходящая в грязное месиво. Никакого механического транспорта тут не было; все грузы перевозили на неуклюжих деревянных телегах с железными ободами, в которые запрягали крупных непарнокопытных животных, обычных местных лошадей. Отдельно стоило отметить запах. Этот город пах вовсе не свежим озоном фильтрационных систем, к которому я привык в жилых отсеках, а удушливым коктейлем из аммиака, гниющей органики, конского навоза, мокрой шерсти и испарений тысяч немытых человеческих тел. Местная коммунальная система утилизации отходов, судя по всему, либо отсутствовала вовсе, либо находилась в зачаточном состоянии. Все жидкие помои стекали по открытым сточным желобам вдоль мостовых прямо в низины. Сложив все факторы в единое целое, я определил уровень развития этого поселения как переходный этап от позднего аграрного строя к ранней примитивной индустриализации.

Грязь, вонючая кожа и рваная серая конопляная мешковина. Вся эта унылая серо-бурая нищета медленно текла внизу и забивала проулок. Я оперся о сырой кирпич стены и лениво прикинул их ТТХ. Мелкие. Рост у большинства еле дотягивал до метра шестидесяти, максимум метр восемьдесят у самых крупных, причём каждый первый здесь явно голодал с самого детства и заработал кучу застарелых болячек. Половина калеки. Спины у них кривые, плечи перекошены, а суставы раздуты от бесконечной тяжёлой работы при полном отсутствии нормальной пищи с кальцием. Кожа тоже паршивая, вся в дерматитных бляшках и следах от укусов вшей. Сброд. Обычные подсобники, старьевщики и мелкие лоточники, в общем, самое дно местного общества. И шли они быстро, суетливо, вжали головы в плечи и усердно пялились в землю, лишь бы случайно не встретиться со мной взглядом. В их пластике сквозила хорошо знакомая мне настороженность – инстинктивная реакция любого живого существа, зажатого в недружелюбной и полной угроз среде.

Тем не менее, сейчас меня больше волновал дефицит воды в собственном организме. Надо срочно пить, иначе мозг начнёт тормозить и скорость реакций упадёт. Если температура тела доползёт до тридцати семи градусов, начнётся перегрев и клетки просто начнут сохнуть.

Я пошёл вниз по узкому проулку. Старался держаться в тени кирпичных стен. Мягкая подошва гасила звуки шагов, так что по неровным камням я двигался вообще бесшумно. Никаких лишних телодвижений, энергию надо беречь. Руки держал свободно, но ладони всегда оставались поближе к животу, ближе к центру тяжести. При нападении так проще сразу уйти в глухую защиту.

У самого выхода сидел бродяга, прямо на куче гнилой соломы. Ноги у него были замотаны в серое тряпьё, сквозь которое сочились старые тёмные язвы. Человек доживал последние дни, его тело буквально разваливалось на куски. Он вяло протянул ко мне грязную руку с кривыми когтями и что-то хрипло промычал. Я прошагал мимо, лишь краем глаза отслеживая его траекторию. Угроза от этого субъекта стремилась к абсолютному нулю, да и в плане сбора информации он был совершенно бесполезен из-за глубокого разрушения когнитивных способностей.

Зато прямо по курсу, там, где три узкие улочки сливались в небольшую площадь, мои рецепторы поймали резкие акустические колебания. Слуховой анализатор моментально выделил из фонового гула города характерную цепочку звуков. Первыми шли частые ударные импульсы высокой интенсивности – так звучит контакт твёрдого предмета, дерева или кости, с мягкими тканями человека. Следом донеслись высокие гортанные вскрики с явной частотной модуляцией страха и боли в диапазоне от четырёхсот до восьмисот герц. Всё это сопровождалось хриплым, довольным смехом нескольких глоток и отчётливым шарканьем тяжёлой обуви по размокшей дорожной грязи. Мой дальномер определил расстояние до источника шума – примерно тридцать пять метров по прямой.

На быстрый переход к цели требовалось затратить около двенадцати килокалорий. Я плавно скользнул вдоль шероховатой кирпичной кладки, стараясь максимально уменьшить проекцию своего тела для потенциального наблюдателя, и осторожно заглянул в боковой отнорок.

За деревянным пакгаузом всё оставалось почти без изменений.

Парень на земле уже почти не двигался. Его пальцы скребли по булыжнику всё медленнее. Вожак поднял дубинку для последнего удара – целился в голову.

Анализ ситуации завершился. Мой организм требовал интеграции в местную социальную систему, а лежащий человек обладал информацией, которая могла послужить первичным ключом к пониманию законов этого мира.

Я вышел из тени стены на мокрую брусчатку.

Глава 2. Человек на земле

До противников оставалось тридцать пять метров по прямой. Я залег за углом мокрой стены из красного кирпича и быстро оценил обстановку. Пошел дождь, нудный, мелкий, холодный. Капли сразу смешивались с угольной пылью и глиной, так что вся мостовая превратилась в скользкое грязное месиво. Мой внутренний вычислитель выдал коэффициент сцепления подошв с дорогой: всего около нуля целых трех десятых. При резком рывке ноги уедут назад, а тратить лишнее время на скольжение я не собирался. Вдали глухо стучал поршень и шумно стравливался воздух. Слуховой анализатор опознал работу примитивной двухтактной паровой машины, которая крутила подъемный кран где-то в гавани. Уровень здешней техники в очередной раз подтвердил свою отсталость.

Их было трое. Я быстро прикинул их ТТХ и отметил уязвимые зоны. Первый боец, самый здоровый, держал в кулаке тяжелую дубину из свежего ясеня. Рост у него был под метр восемьдесят пять, а весил он точно за девяносто килограммов. Здоровяк, но с явным излишком жира. Это гарантированно снижало скорость его реакций и увеличивало время отклика мышц. Его правое плечо висело чуть ниже левого, скорее всего, из-за старого перелома ключицы или кривой мышечной нагрузки. Стоял он спиной и караулил жертву. Второй костолом увлеченно пинал парня на земле тяжелым кожаным сапогом. Рост примерно метр восемьдесят, вес около восьмидесяти килограммов. Он полностью ушел в процесс, его внимание сузилось до габаритов лежащего тела. Каждый раз при замахе он переносил всю тяжесть на одну ногу. Динамический баланс у него в этот момент становился нулевым. Хватит легкого толчка по опорной ноге, чтобы он полетел в грязь. Третий боец стоял немного в стороне. Рост около метра семидесяти пяти, вес в районе семидесяти пяти килограммов.

Он расслабился, опустил руки и просто наблюдал за избиением. Судя по его ленивой позе, он выполнял роль пассивного прикрытия и не ожидал никакого сопротивления извне. На его поясе висел короткий нож в простых кожаных ножнах, закрепленный под правую руку. Парень на земле уже почти не защищался. Он просто сжался в комок, прижал локти к ребрам и тихо хрипел при каждом новом ударе. На его лице смешивались грязь, дождевая вода и свежая венозная кровь. Я начал расчет энергетического бюджета на предстоящее столкновение. Мой организм требовал бережного отношения к ресурсам. Любой пиковый режим работы с максимальным ускорением запускал работу митохондрий и сжигал глюкозу с огромной скоростью. Такой режим был строго ограничен пятнадцатью секундами непрерывной нагрузки. После этого неминуемо наступал метаболический коллапс: мышечные волокна забивались молочной кислотой, а мозг начинал испытывать острую гипоксию из-за нехватки кислорода в крови. Мне следовало действовать в энергосберегающем режиме.

Мне нужна была только чистая анатомия, верные векторы сил и экономичные движения по самым коротким путям. По моим расчетам на ликвидацию всей тройки уйдет не больше трех секунд. Бюджет энергии: сорок две килокалории.

Я шагнул из тени и бесшумно пошел по скользким камням. Походка мягкая, центр тяжести опущен, колени полусогнуты для амортизации на неровной дороге. Троица даже не повернула головы. Шум воды, стук поршней в гавани и хрипы парня на земле надежно скрывали мое приближение.

До первого врага оставалось три шага. Это был тот самый костолом, который пинал жертву сапогом. Он как раз поднял правую ногу для нового удара. Вся его туша держалась на левой опорной ноге. Идеальный момент.

Я резко выкинул тело вперед. Моя правая нога скользнула по грязи и уперлась в выступ брусчатки. Я с силой наступил ребром подошвы на внутреннюю сторону его коленного сустава. Мой вес придал удару нужную инерцию. Раздался сухой, громкий хруст ломающейся кости, и сустав выгнулся в обратную сторону. Мужчина дико заорал, потерял опору и тяжело рухнул боком прямо в лужу. Он судорожно хватал себя руками за покалеченную ногу.

Вожак с дубинкой среагировал быстро. Он начал разворачивать свое тяжелое тело ко мне и попытался вскинуть ясеневое оружие для замаха. Двигался он слишком медленно, неповоротливо.

Пятиться я и не думал. Вместо этого рванул вперед, ломая его дистанцию. Левый кулак раскрылся в последний момент, и я жестко вбил пальцы «копьем» прямо ему в кадык, чуть выше воротника. Хрящи поддались со знакомым глухим треском. Мужчина сразу захрипел. Глаза выкатились из орбит, дубина выпала из ослабевших пальцев, а сам он тяжело сел на колени. Из-за спазма горло заперло намертво, так что сделать хоть один нормальный вдох у него уже не получалось.

Третий наконец опомнился. Вся его лень улетучилась за секунду. Он отшагнул и судорожно схватился за рукоять дешевого ножа. Слишком медленно. Я ушел корпусом влево, сбил линию прицела и перехватил его запястье на взлете, когда лезвие еще даже не вышло из ножен. Жесткий захват отключил ему пальцы. Короткое движение против часовой стрелки, и я вывернул его локоть наружу. Сустав хрустнул. Боец взвыл, пальцы у него сами разжались, и нож шлепнулся в жижу. В ту же секунду я снизу вверх всадил основание левой ладони прямо ему в челюсть.

Зубы клацнули. Голова резко ушла назад, в шее что-то хрустнуло, и боец без чувств повалился лицом в мокрую глину.

Все. Мой внутренний таймер замер на отметке в две целых семь десятых секунды. На бой ушла сорок одна с половиной килокалория.

Пульс поднялся всего до семидесяти восьми ударов в минуту. Мышцы не испытывали усталости, дыхание оставалось ровным и глубоким. Я наклонился и подобрал ясеневую дубинку. Осмотрел ее. Древесина была плотной, тяжелой, на рабочем конце красовалась грубо прикрученная полоса окисленного железа. Оружие весило около двух килограммов. Баланс отвратительный, центр тяжести смещен слишком далеко вперед. Для длительного боя этот инструмент не годился: он быстро утомлял мышцы предплечья. Я просто отбросил его в сторону, дубинка с глухим стуком покатилась по мокрым камням. Парень на земле перестал хрипеть. Он лежал на боку, судорожно прижал колени к груди и со страхом смотрел на меня снизу вверх. Из его разбитого носа текла темная, густая кровь, она быстро смешивалась с дождевой водой и грязной жижей на брусчатке. Его зрачки были расширены от шока и боли, дыхание оставалось частым, поверхностным. Вокруг пахло мокрой псиной, ржавым железом и дешевым табаком, который курили нападавшие. – Не надо… – выдавил он сквозь опухшие, окровавленные губы.

Его голос дрожал. – Пожалуйста, не надо. У меня ничего нет. Забирай дубину, забирай все и уходи. Только не бей больше. Я без труда улавливал смысл его слов. Еще в сарае, когда я впервые услышал крики костоломов, мой мозг автоматически запустил фоновый декодер. Местное наречие явно базировалось на древней славянской группе языков Земли, детальные карты которой хранились в архивных секторах моей памяти. За прошедшие минуты когнитивный узел полностью закончил калибровку и сопоставил звуковые паттерны с семантической матрицей. Теперь я понимал значение каждой фразы, пусть даже мой собственный речевой аппарат пока плохо справлялся с местной фонетикой. Я присел перед ним на корточки. Мое лицо оставалось абсолютно спокойным, мышцы расслаблены, дыхание ровное. Моя кожа была неестественно бледной и гладкой, на ней не было ни одного шрама, что сильно отличало меня от местных жителей. Для парня мое поведение выглядело пугающим. Обычные люди после быстрой схватки кричат, злятся, их лица краснеют от прилива крови, а дыхание становится тяжелым.

Я же выглядел так, будто просто перетащил пару деревянных ящиков в сухой склад. Я протянул пальцы к его лицу и приподнял веко, чтобы оценить реакцию зрачков на свет. Зрачки нормальные, сужение пошло штатно.

– Тяжелой черепно-мозговой травмы нет, – тихо констатировал я.

Я аккуратно прощупал его грудную клетку сквозь дыры в мокрой рубахе. Парень судорожно дернулся и застонал от боли. Мне нужно было исключить разрывы печени или селезенки. С левой стороны, около четвертого и пятого ребер, уже наливалась плотная гематома. Кости уцелели, но ушиб мягких тканей был глубоким. Признаков внутреннего кровотечения в брюшину я не нашел.

– Вставай, – скомандовал я. – Ходить можешь?

Парень смотрел на меня с диким ступором. Наверное, он ждал, что я начну шарить по его карманам, добивать или требовать выкуп. В местных трущобах поступали именно так. Его испуганные глаза бегали от моих пальцев к троим стонущим в грязи костоломам. Первый все еще катался по земле и выл от боли, вожак хрипел на четвереньках, а третий лежал бревном.

– Ты… ты кто такой? – прошептал он.

Парень попытался уползти назад и упирался ладонями в грязную жижу мостовой, но боль в ребрах скрутила его пополам.

– Зачем ты их тронул? Зачем вообще влез?

– Им нужна была твоя жизнь или твои данные. Теперь они не представляют опасности. Поднимайся, у нас мало времени.

Я снова протянул ему ладонь. Он долго разглядывал мою чистую кожу без единой мозоли, шрама или грязи. В его глазах застыл суеверный страх. Наконец он нерешительно ухватился за мои пальцы. Его ладонь оказалась ледяной, грязной и ходила ходуном от шока. Я легко потянул его вверх и вернул в вертикальное положение. Парня сильно качнуло, лицо побледнело, но он удержался на ногах. Мои мышечные датчики зафиксировали массу тела: около шестидесяти пяти килограммов. Организм слабый, мышечный тонус намного ниже нормы. Каждый шаг давался ему с трудом. Трение в суставах было повышенным, а межреберные мышцы рефлекторно спазмировались при каждом вздохе. Так его тело защищало ушибленные ребра.

– Спасибо, конечно, – он сплюнул кровь на камни и прижал ладонь к боку. При каждом вдохе его лицо уродливо кривилось от боли.

– Но ты дурак, – прохрипел он. – И меня погубил, и сам подставился.

– Почему ты так решил? У твоих слов нет доказательств.

– Да какие, к черту, доказательства! – Мирон прижался спиной к стене сарая, у него дрожали губы. – Это были бойцы Вяземских! До тебя вообще доходит? Великий Род Вяземских! Они тут держат все – землю, амбары, причалы. И жизни наши тоже. Ты их людей покалечил, нас теперь обоих просто закопают живьем, они такое никогда не прощают. Нас свои же соседи завтра сдадут за пару медяков, у Вяземских везде уши. Вся мука у них, все зерно под ними. Не будешь на них горб гнуть – сдохнешь с голоду, и все. А если украдешь у них хоть мешок овса, тебе руку отрубят на площади перед ратушей. Закон тут простой: что скажет управляющий Вяземских, то и правда.

Вяземские. Выходит, этот Род – местная власть со своими бойцами и полным контролем над едой. Обычная банда, которая подмяла под себя весь город. Лезть к ним сейчас глупо, на открытый конфликт уйдет слишком много сил, а у меня нет лишних ресурсов. Я посмотрел вдоль темного проулка – спрятаться тут негде, а сам проход просматривается со всех сторон. Нам нужно уходить.

Типичная примитивная корпорация закрытого типа. Твоя информация принята к сведению, спокойно ответил я. Но оставаться здесь нерационально. Через сколько времени эти трое смогут вызвать подкрепление? Парень удивленно моргнул, не понимая моего сухого, лишенного эмоций тона. Его мозг, перегруженный адреналином, требовал криков и паники, но я не мог предоставить ему такие паттерны поведения. Да они уже минут через десять должны были отчитаться у старшего на складе! воскликнул он, переводя дыхание. Если они не придут в назначенное время, за нами отправят десяток костоломов на лошадях. Они перекроют все выходы из этого района. Надо бежать. Срочно бежать, пока они не очухались и не заблокировали улицы. Назови свое имя. Мне нужен идентификатор для коммуникации. Мирон, парень вытер разбитый нос рукавом холщовой рубахи. Мирон Краев я. А тебя как звать, спаситель недоделанный? Откуда ты вообще такой взялся на мою голову? Эшер. Имя функциональное. Странное имя. Не здешнее, Мирон попытался сделать шаг, но тут же охнул и схватился за бок.

Ай, сука… Ребра сломаны, точно сломаны. Я быстро идти не смогу. Они нас догонят еще до того, как мы доберемся до старого канала. Я подошел вплотную и закинул его здоровую руку себе на шею. Мой центр тяжести автоматически ушел вниз, чтобы компенсировать лишний вес в шестьдесят пять килограммов. Нам предстояло идти по разбитой пересеченной местности с раненым балластом. Наша скорость упала сразу на шестьдесят процентов. Энергетический бюджет на переноску тела Мирона составлял около восьми килокалорий на каждые сто метров пути.

– Опирайся на меня, – сказал я. – Мы пойдем дворами. Постараемся не выходить на открытые места и широкие улицы. Показывай дорогу к безопасному убежищу.

Мирон испуганно кивнул. Он все еще косился на мою белую кожу и спокойное лицо с явной опаской, но сильная резь в боку и паника перед Вяземскими заставили его подчиниться.

Мы углубились в сырые кирпичные щели проходов. Сверху сочилась серая водяная пыль, небо над головой казалось сплошной мутной плитой. Где-то за спиной, в жиже, тихо выл парень со сломанной ногой.

Вожак нападавших со свистом втянул воздух, скрючился и заскреб пальцами размокший суглинистый грунт. Преследовать нас больше некому – все остальные остались лежать на брусчатке. Теперь требовалось как можно быстрее уйти с открытого пространства и затеряться в переулках окраины, забитых сажей и угольной копотью; первое же силовое столкновение сорвало предохранитель, так что обычным расчетом этот процесс уже не остановить. В следующий раз Вяземские пришлют не уличных костоломов, а тех, кто умеет убивать профессионально.