Текст книги "Последний (СИ)"

Автор книги: Виктор Стягъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 18. Рождение репутации

Народ у хлебных амбаров с утра сбился в плотные кучи.

Я сгрузил две медные полушки на дощатый лоток, пока торговец отмеривал бобы в мой кулёк, а за спиной двое мешочников у телеги яростно лаялись про ночное побоище. Воняло от них кислой сивухой, мокрой овечьей шерстью и кузнечной гарью.

– Семнадцать человек наглухо! – орал усатый грузчик, затягивая ремень. – Семнадцать выученных бойцов! Сам управляющий из центра приехал с оберегом. А этот вошёл, арбалетные болты рукой отбил, а приказчика с одного маха сложил!

– Не из центра он, – упирался второй, утирая засаленный локоть. – Слыхать было, из старых штреков вылез, с северных рудников. Парень с пирса божился: кожа белая, а взгляд такой, будто сквозь тебя в стену смотрит и не мигает. И стрелы от его сукна пластинами отлетают!

У чайной будки портовый стражник в драном кафтане вполголоса гудел рыботорговцу, постоянно оглядывая проулок:

– Савелий на рассвете сам во флигель входил. Вышел белый ровно холст. Ворота с петлями вывернуты, четыре костолома пластом, а тетрадь в печи до углей сгорела.

И ни один рабочий во дворе даже царапины не получил. Это не уличный вор, Степан. Что-то похуже пришло.

Кулёк с бобами я перекинул на плечо и пошёл дальше по ряду.

Слух уже вырос раза в три: четыре человека превратились в семнадцать, а обычный выпад – в непробиваемую кожу. Но этот шум работал на нас – лезть к нам проверяющим больше не хотелось.

Я шёл дальше и считал расхождение между тем, что было во флигеле, и тем, что теперь несли по рядам, как считают погрешность прибора: болтов я не отбивал рукой, их было четыре, а не семнадцать, и кожа моя от сукна ничем не отличалась – но множитель рос сам, без моего участия, и каждая новая цифра в чужом пересказе работала на меня точнее, чем если бы я сам вышел на площадь и стал доказывать, какой я на самом деле.

Выходило, что правда про флигель мне теперь невыгодна: реальный Эшер, который потратил четырнадцать секунд пика и получил ожог в плечо, пугал меньше, чем выдуманный, у которого стрелы отскакивают от рубахи, и я впервые поймал себя на том, что не хочу поправлять ни грузчика у телеги, ни стражника у чайной будки, пусть их множитель растёт, потому что чужая ошибка в мою сторону – это актив, который я не заработал и не могу потратить, но который каждый день экономит мне калории и кровь. Значит, репутацию можно не только носить, её можно выращивать и пускать в дело, как пускают в дело чужой страх, и я запомнил это как отдельный инструмент, наравне с ножом и с расчётом пика.

У соседнего лотка я притормозил взять ячменной крупы. Продавец застыл с совком в руках, а навстречу из палатки вышагнул коренастый мужик в кожаном переднике. Он скользнул взглядом по моей бледной коже без единой татуировки или родовой метки, перевёл глаз на длинный нож из высокоуглеродистой стали у меня на поясе и резко сглотнул.

Разговоры у лотка мгновенно затихли. Торговец молча насыпал крупу с горкой, отвесил ровно пять килограммов и отдал мешок, отказавшись брать две медные полушки.

Порой слухи превращаются в мощное оружие. Издержки на поддержание безопасности нашей группы моментально упали до минимума.

Вдоль рыбных лотков торговцы затихали заранее, прижимались к стойкам и очищали проход. Скупщик пеньки, у которого я брал бечёвку, первым сдёрнул с головы картуз:

– Здравия вам, мастер Эшер. Моё почтение.

Я коротко кивнул и прошёл дальше.

У соляных рядов поджидал плотный мужик в шерстяном кафтане с серебряными бляхами – артельный подрядчик Лев. Он мял в пальцах кожаные краги, косясь на мой нож:

– Мастер Эшер… Баржа у меня с медью подошла. Приказчики Вяземских задерживают выгрузку, требуют лишнюю пошлину. Вы постойте у причала полчаса, пока я с весовщиком пересчитываюсь. Просто постойте рядом на мостках, чтобы они не суетились. Заплачу две гривны серебром.

Две серебряные гривны за тридцать минут физического присутствия. Ещё неделю назад на пирсе за такую сумму пришлось бы таскать мешки с известняком пять дней подряд.

– Согласовано, – ответил я.

Я подошёл к трапу баржи и замер у бортового деревянного кряжа. Мои мышцы оставались расслабленными, центр тяжести опущен вниз, руки свободны.

Двое приказчиков Вяземских высунулись из весовой будки крикнуть на артельщиков, но заметив меня у сходней и длинный нож на ремне, так и застыли. Оба молча втянули головы в плечи, убрали руки от книг и без единого слова оттиснули роговые печати на расписках подрядчика. Никто не стал требовать лишней пошлины.

Лев высыпал мне на ладонь две серебряные монеты, коротко поклонился и торопливо увёл людей к амбарам.

Половина часа безделья на мостках, принесла больше, чем неделя тяжелейшей работы на пирсе.

На это серебро я нашёл нам новое укрытие – сухой подвал под гончарной мастерской у глиняных карьеров. Здесь стояли известняковые стены, сухие сосновые полы и исправная печь с вентиляционным каналом, уводившим дым в вышину.

Первым делом я организовал полную санитарную обработку тела. За пару медных монет водовоз притащил к нашему подвалу две большие дубовые бадьи с горячей водой.

Я смыл с себя въевшуюся грязь, угольную копоть и засохшую кровь с прошлых боёв, используя щелочное мыло из древесной золы и бараньего жира. Впервые с момента перемещения моя кожа была полностью очищена от уличной гари и въевшегося дегтя.

Аудит физического состояния показал отличные результаты: базовый метаболизм выровнялся до двух тысяч шестисот килокалорий в сутки, температура тела установилась на отметке тридцать шесть и шесть десятых градуса, а пульс в состоянии покоя снизился до шестидесяти ударов в минуту. Мышечные ткани полностью восстановились после микроразрывов, а ожог от магического амулета на левом плече затянулся ровным сухим рубцом.

Мирон и Селиван тоже вымылись, сменили вшивые обноски на чистую одежду и впервые за много недель уснули на сухих тюфяках, набитых свежей ржаной соломой, прикрывшись тёплыми шерстяными одеялами.

Мирон осторожно провёл пальцами по рёбрам под чистой холстиной. Воспаления не осталось, дыхание шло глубоко и без сипа.

– Эшер, – тихо вымолвил он, глядя в дощатый потолок. – Я ведь думал, нас прямо в тех лохмотьях закопают. А мы под каменной крышей лежим и мясо едим.

– Это временно, – ответил я, проверяя свежие закупки. – Узел подвальчика – просто стоянка. Нам нужен запас.

На ремесленном рынке я взял Мирону и Селивану тёплые суконные кафтаны, сапоги с медными блочками и прочные пояса. Дашке, помимо куска ткани на платье, выкупил сушёных болотных трав, козьей ивы, можжевеловой смолы, спирта и льняных полос – у независимого деда-травника, подальше от лавок Оболенских.

Себе забрал инструменты: клещи кованого железа, трёхгранный напильник, мелкий надфиль и кварцевый брусок для правки ножа.

Наш продовольственный запас теперь состоял из пятидесяти килограммов ячменной крупы, мешка сушёного гороха, трёх кругов солёного свиного шпика и двух бочонков с квашеной капустой. Калорийный бюджет нашей группы из четырёх человек был закрыт на два месяца вперёд.

Ближе к сумеркам я вышел из подвала гончарни, чтобы проверить периметр и осмотреть скрытые сигнальные нити у проулка.

В конце улицы, под тесовым навесом заброшенного склада, стояла крытая повозка на рессорах. Лошади были ухоженными, а деревянные борта повозки покрывал сумеречный тёмно-синий лак.

Я мгновенно оценил обстановку. На крыше соседнего пакгауза замерли двое прикрывающих с самострелами. Двигались они бесшумно, держали секторы обзора, но на меня оружие не наводили. Это были не костоломы Вяземских и не скрытые ищейки Оболенских.

Я не двинулся с места, а продолжал считать группу, как считаю любую незнакомую сборку перед тем, как к ней подойти: двое на крыше с самострелами держали верхний сектор и мой затылок. У заднего колеса повозки, в тени борта, стоял третий – руки свободны, но пальцы сложены так, будто он держит невидимый поводок, и от него тянуло тем самым зудом в затылке, который я уже знал по амулету приказчика, только слабее. Значит, маг, и он здесь не для красоты, а чтобы я не дёрнулся и не ушёл раньше, чем мне зачитают текст; четвёртого я пока не видел, но повозка на рессорах с ухоженными лошадьми не приезжает вчетвером, и где-то за углом её ждал ещё кто-то, кто не должен был светиться. Конверт в руках у поклонившегося был не подарком, а приманкой, и я это понял раньше, чем он открыл рот.

От повозки неторопливо отделился мужчина в дорогом шерстяном плаще с серебряным шитьём на воротнике. В руках не было ни клинка, ни арбалета. Он остановился в десяти шагах от меня, не переходя условную черту моей зоны реагирования, и коротко поклонился.

На его левом запястье блеснул тяжелый перстень с гербом в виде золотых весов и купеческого ларя. Символ Великого Рода Кочетовых – главных финансистов и банкиров империи.

– Мастер Эшер, – произнёс мужчина приятным, поставленным голосом. – Мои хозяева оценили вашу вчерашнюю работу в конторе Вяземских. Наш Род умеет считать деньги и умеет платить за редкие таланты.

Он вытащил из-за пазухи плотный конверт из пергамента, скрепленный тяжёлой золотистой печатью.

– У нас есть для вас предложение, от которого не отказываются.

Глава 19. Первое предложение

Сумерки опускались на глиняные карьеры. Над заброшенными отвалами висел сизый дым от гончарных печей, смешанный с сырым речным туманом. В воздухе пахло мокрой глиной, жжёной известью и конским потом.

Посланник Великого Рода Кочетовых стоял в десяти шагах от меня, не переходя условную черту моей зоны реагирования. На нем был длинный шерстяной кафтан глубокого тёмно-синего цвета с серебряным шитьём по воротнику и рукавам. На подбородке ухоженная бородка, а взгляд спокойный, сдержанный, без уличной злости или хозяйской спеси.

В руках он держал плотный конверт из качественного пергамента, скреплённый сургучной печатью с гербом в виде золотых весов и купеческого ларя.

Я не спешил открывать рот или протягивать руку за пергаментом. Мой аналитический узел без лишней суеты раскладывал пространство проулка на составляющие.

Первыми весом шли двое охранников у крытой повозки. На них имелись плотные кожаные куртки с железными наплечниками и короткие копья с широкими гранёными наконечниками. Мужики стояли расслабленно, но стопы держали под правильным углом для быстрого выпада. Вторым узлом шёл стрелок на крыше соседнего тесового склада: он затаился за дымовой трубой, в тени глиняной черепицы, и тяжёлый самострел с железной дугой смотрел мне точно в левую лопатку. Третий источник риска прятался у заднего колеса повозки – невзрачный человек в сером плаще, руки в широких рукавах, и от него тянуло знакомым низкочастотным полем, тем самым, что я уже фиксировал у приказчика Вяземских, только живым носителем, а не бронзой в кулаке.

Затылок привычно зазудел – чуть глуше, чем от амулета, но той же природы, и я списал отклик в фон, как уже умел, не дав ему сбить сканирование. Четыре боевые единицы, периметр замкнут на мне, и я не шевелился, ровно распределив вес на обе стопы: пик не включал, нож не трогал, просто стоял и ждал, пока заговорит тот, что держал конверт.

– Меня зовут Клим, – неторопливо произнёс посланник, и его голос прозвучал ровно, без давления. – Я представляю торговый дом Великого Рода Кочетовых. Вчера вы доказали, что умеете решать сложные задачи с высокой эффективностью, мастер Эшер. Контора Вяземских потеряла зачистную группу и приказную тетрадь, а вы ушли без потерь. Наш Род ценит такие результаты.

Он вытянул руку и протянул мне пергаментный конверт.

– Это официальное предложение о переходе под покровительство Рода Кочетовых, – продолжил Клим. – Мои хозяева предлагают вам статус младшего коменданта нашей личной стражи, полный иммунитет от любых исков Вяземских и магистрата, а также личный дом в верхнем купеческом посаде.

Он сделал паузу, давая мне время оценить масштаб озвученных цифр, и добавил:

– Подъёмное жалованье – пятьсот золотых гривен сразу при подписании контракта. И ещё по пятьдесят гривен ежемесячно. Вы получите имя, статус, защиту Рода и полную безопасность для ваших людей.

Я не стал брать конверт. Мой мозг автоматически принял входящую информацию и прогнал её через стандартную декомпозицию.

В лексиконе местных жителей понятие «покровительство» звучало как высшая награда и гарантия выживания. В моей системе восприятия этот термин означал лишь полную административную привязку юнита к чужой командной сети.

«Статус младшего коменданта» являлся простым переименованием автономного выживальщика в подконтрольный боевой ресурс.

«Пятьсот золотых гривен» – не богатство, а стандартный бюджет на обслуживание и амортизацию высокоэффективной биомеханической единицы.

А «полная безопасность» означала лишь то, что защищать меня и моих людей Кочетовы будут ровно до тех пор, пока моя полезность превышает затраты на наше содержание.

Хозяева банковского Рода не предлагали мне партнерство. Они увидели на улицах города эффективное оружие, которое пока никому не принадлежит, и решили выкупить его до того, как это сделают Вяземские или Оболенские.

– Каковы мои функциональные обязанности по этому соглашению? – спросил я.

Мой голос звучал сухо и ровно. Клим чуть заметно улыбнулся, расценив вопрос как начало предметных переговоров.

– Обычные обязанности воина Рода, – ответил он. – Вы передадите нам писаря Селивана с его знаниями о контрабанде руды. Вы укажете на источник ваших необычных физических возможностей лекарям нашего Рода для внесения данных в книги. И вы будете выполнять личные поручения совета управляющих Кочетовых. Взамен Род берет на себя все ваши проблемы с законом.

Картина замкнулась.

Кочетовым нужен был не просто боец. Им требовался компромат на Вяземских, который лежал в голове Селивана, и им нужна была моя аномальная биология для собственных исследований. Принять их золотые монеты означало добровольно войти в золоченую камеру, где вместо стальных решёток планетоида-тюрьмы будут стоять гербовые бумаги с купеческими печатями.

Там, на планетоиде, проверка на выживание проходила в ледяных боксах под свист регенераторов. Здесь мне предлагали ту же самую камеру, но с горячей водой, чистым сукном и мясным паем. Суть от этого не менялась. Потеря автономии являлась базовым сбоем системы, после которого любое дальнейшее развитие становилось невозможным.

– Транзакция отклонена, – спокойно произнёс я. Посланник Кочетовых замер; протянутая рука с пергаментным конвертом качнулась, и выученная улыбка сползла с лица не сразу, а по кусочкам, будто он по привычке искал на мне реакцию и не находил. В сумерках проулка легла глухая тишина.

– Что? – Клим нахмурился, словно не расслышал. – Вы… отказываетесь?

– Предложение не содержит равного обмена, – пояснил я. – Ограничение моей автономии и передача биологических данных не компенсируются бумажным статусом и монетами. Перешлите мой отказ руководству.

Клим медленно опустил руку и убрал конверт за пазуху тёмно-синего кафтана; вежливой мягкости в его лице больше не было, осталась ровная сухость человека, который перестал торговаться и начал считать убытки. А я краем глаза отметил, что маг у колеса за это время не расслабился ни на градус, а стрелок на крыше чуть повёл стволом самострела, ровно настолько, чтобы четко держать меня в прицеле, пока без щелчка тетивы.

– Вы не понимаете, Эшер, – заговорил Клим тише, и в голосе проступила командная жилка. – В этом мире нельзя быть ничьим. Без Рода ты либо тянешь лямку на рудниках, либо лежишь в канаве, и третьего не дано. Вяземские поднимут полсотни конных, как только выведают, где вы сидите, Оболенские распотрошат вас на опытах – а мы единственные, кто клали перед вами золото и достойную жизнь.

Второй раз Кочетовы не предлагают.

За моей спиной чуть слышно щелкнул храповик самострела на крыше. Стрелок подтянул тетиву, фиксируя прицел у меня между лопаток. Охранники у повозки переложили короткие копья в правые руки, а маг у колеса усилил подачу поля. Зуд в затылке стал острее, но мой пульс держался на нормальных шестидесяти двух ударах в минуту.

Я не стал вытаскивать нож из ножен и не сделал ни одного шага назад. Лишь чуть сместил центр тяжести влево, подготавливая вектор для мгновенного ухода с линии огня.

– Ваша тактическая раскладка ошибочна, – сказал я, глядя прямо в глаза Климу. – Если ваша группа начнёт силовое давление, первый арбалетный болт уйдет в суглинок – я уйду с траектории за три десятых секунды. Первый копьеносец потеряет коленный сустав через пять десятых. Маг у повозки получит срез горла третьим. Вы умрете четвёртым. Общий расход времени – две целых четыре десятых секунды. Маржа ваших потерь составит сто процентов.

Клим застыл. Он был опытным администратором и умел читать поведение людей в бою. В моем голосе не было пафоса, ярости или уличного бахвальства. Я просто зачитал ему сухую математику их неизбежного уничтожения, точно и обоснованно.

Посланник посмотрел на мои расслабленные плечи, оценил идеальный баланс стоп на мокрой глине и чуть заметно сглотнул. Он понял: перед ним стоит не испуганный оборванец с дна, а готовый к мгновенной ликвидации профессионал, который уже посчитал стоимость их жизней.

Клим медленно поднял правую ладонь тыльной стороной вверх – условный сигнал отмены атаки для своих людей.

Шорох на крыше затих. Маг у повозки сбросил плотность поля, и противный зуд в моём затылке моментально прекратился.

– Вы совершаете смертельную ошибку, Эшер, – тихо проговорил Клим, отступая на шаг к повозке. – Род Кочетовых не любит, когда их золото отвергают. Теперь вы враг не только Вяземских.

Он забрался в крытую повозку. Охранники прыгнули на запятки, кони рванули с места, и лакированный экипаж быстро растворился в вечернем тумане за глиняными карьерами.

Я простоял у проулка еще три минуты, фиксируя отсутствие скрытых хвостов, и вернулся в подвал гончарни.

Внутри стоял запах горячих ячменных щах и сухих дубовых дров. Мирон сидел у печи и чистил стальным напильником ржавую лопату, а Селиван с Дашкой раскладывали по горшкам высушенные болотные травы.

– Кто там был? – спросил Мирон, подбирая оброненную ветошь. – Повозку слышно было… Богатая повозка, на рессорах.

– Посланник Кочетовых, – ответил я и сел у стола. – Предлагали золото и статус в обмен на Селивана и мою биологию.

Селиван от неожиданности выронил глиняный горшок. Посудина с треском разлетелась по каменному полу, рассыпав сушёный тысячелистник. Писарь побледнел, его губы затряслись от дикого страха.

– Кочетовы?! – прошептал он, хватаясь за голову. – Банкиры?! Эшер… Ты ведь не отдал меня? Скажи, что не отдал!

– Я отказался от сделки, – ровно произнёс я.

Мирон и Селиван уставились на меня в полном оцепенении. В их понимании произошедшее выходило за рамки здравого смысла. Отказать Великому Роду, который предлагал богатство и полную защиту, было безумием, перед которым бледнела даже ночная драка во флигеле Вяземских.

– Ты отказал Кочетовым… – медленно проговорил Мирон, и его голос сорвался на сип. – Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Они же держат под собой все деньги магистрата! Теперь за нас не только Вяземские взялись. Теперь на нас ополчится весь город!

Дашка тем временем молча нагнулась, собрала черепки разбитого горшка и сгребла сухую траву обратно в деревянную миску. Она глянула на меня своими сухими серыми глазами и впервые за всё время коротко хмыкнула:

– А парень-то с головой, – тихо обронила она, завязывая узел на мешке. – Взять золото Кочетовых – всё равно что самому петлю на шею накинуть да табуретку из-под ног выбить. Уж лучше в тумане от собак бегать, чем в золотой клетке жрать, пока тебе жилы выкручивают.

Я молча кивнул. Знахарка понимала устройство этого мира лучше, чем напуганные писари.

Между тем мой отказ уже дал первые системные последствия.

Заброшенный склад у глиняных отвалов просматривался не только людьми Кочетовых. В пятистах метрах от нашей гончарни, на высокой колокольне старой часовни, затаились двое наблюдателей в серых плащах Оболенских. Они в четыре глаза вели повозку Клима с самого центрального проспекта и своими ушами слышали весь наш разговор у проулка.

Уже через десять минут после отъезда экипажа Кочетовых от часовни отделились два верховых гонца. Они рванули в разные стороны по закрытым трактам.

Первый всадник мчался в укреплённый замок Вяземских – доложить Борису, что беглый писарь и чужак всё ещё сидят на окраине, а Кочетовым не удалось их перекупить.

Второй гонец летел в главную лечебницу Оболенских – передать учёным совета, что аномальный объект открыто отверг покровительство гильдии и остаётся доступен для силового захвата.

Информация о моем отказе распространялась по каналам Великих Родов со скоростью верховых лошадей.

До сегодняшнего дня я являлся локальной проблемой одного купеческого приказчика. Теперь же сам факт моего существования и отказ принадлежать кому-либо превратил меня в ценный, оспариваемый ресурс для трёх крупнейших кланов империи.

Я проверил натяжение скрытых пеньковых нитей у входа в подвал, уложил стальной нож в ножны на поясе и сел у печи, рассчитывая новый временной интервал до неизбежной атаки.