Текст книги "Последний (СИ)"

Автор книги: Виктор Стягъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 26. Почти смерть

Илистая вода сточного канала была ледяной, но я едва ощущал её холод. Речное течение протащило моё беспомощное тело с полкилометра вниз, за крутой изгиб берега, и выбросило на затопленную песчаную косу у корней старой ракиты. Я кое-как выгреб левой рукой на сухую гальку, уткнулся лицом в мокрую осоку и отключился.

Это был не обычный сон или короткий спазм после драки, а глубокое отключение высшей нервной деятельности – так организм блокировал перегрузку, чтобы спасти нейроны от полного выгорания.

Когда восприятие вернулось, туман над рекой уже потемнел, сменившись сумерками. Я лежал в осоке, не способный пошевелить ни единым пальцем. Температура под сукном куртки зашкаливала за тридцать девять и пять десятых градуса – тело горело в ожесточённом лихорадочном огне. Внутренний перегрев уничтожал остатки гликогена, а мышцы спины, бёдер и предплечий ответили на пятисекундный контакт с магическим полем массовыми микроразрывами. Волокна рвались по всей длине: запредельная перегрузка системы на сто десять процентов принесла свои разрушительные плоды.

Суммарный расход энергии за двенадцать секунд пиковой работы на мосту составил одну тысячу двести килокалорий. Это был максимальный показатель за всё время пребывания в этом мире. Следом хлынул трёхчасовой метаболический коллапс. Три часа я пролежал на мокрой гальке без единого движения, слушая, как речная вода плещется в двух шагах от сапог, а пальцы ног медленно застывают от ледяной сырости. Сознание удерживало лишь обрывки параметров: пульс сорвался в редкую, рваную аритмию, дыхание шло поверхностно, через силу.

Мирон с Селиваном нашли меня по следам на прибрежной глине уже в полной темноте. Я был без сознания четыре часа. Они подхватили меня под мышки, выволокли на тракт и на волокуше из ивовых жердей притащили назад, в сухой подвал гончарни.

Полное восстановление заняло ровно двадцать четыре часа. Целые сутки я пролежал у горячей печи, не открывая глаз. Дашка меняла на моём плече и груди компрессы из холодной речной тины и можжевелового отвара. Тина холодила кожу, стягивала жар, пахла болотом и гнилью. Можжевеловый отвар щипал кожу, но мышечные волокна под рубцом стягивались быстро. Каждые два часа Мирон заливал мне с ложки навар из свиного шпика и крупы. Жирный бульон шёл вглубь тяжело, но горячие липиды сразу возвращали мышцам силу, и к исходу суток пальцы перестали дрожать.

Сидя у печи, я раскидал пружинный метатель до последней детали и выложил латунную трубку на плиту. Сукно против магического поля – ноль. Скорость и сталь – ноль. Оставалась лишь дистанция: ударить раньше, чем маг сожмёт кулак.

Формулу пороха я помнил точную: семьдесят пять процентов селитры, пятнадцать угля и десять серы. Простейший состав, перевернувший войны за три века. Открывать его здесь я не спешил вовсе не из жалости к местным – любой новый пороховой замес мгновенно перестраивал логистику и требовал таких объёмов сырья, которые без собственного производства было не удержать.

Еще и потому что порох в руках бесправных – это не оружие. Это резня. В этом мире безродные умирали от воспаления лёгких, потому что Оболенские запирали аптеки на засов. Что они сделают, когда в их руках появится состав, способный разнести каменную стену? Рода ответят тем же. Только масштабом побольше. Вместо троих убитых у сарая – сотни. Вместо одного сожжённого флигеля – весь квартал. Я просчитал этот сценарий ещё на третьем дне в подвале бондаря. Тогда решение было однозначным: порох не внедрять. Нож, пружина, скорость, дистанция. Этого хватало.

На мосту перестало хватать.

Макар не бил мечом. Не стрелял из арбалета. Он сжал кулак – и поле крови прошло сквозь сукно, сквозь кожу, сквозь кость, выжгло восемьсот килокалорий за пять секунд и тридцать секунд фантомной боли прожгло затылок насквозь. Если бы он не дёрнулся от иглы метателя, я бы сдох на досках моста. Без ножа в горле. Без удара. Просто сгорел бы изнутри, пока мой собственный организм жрал себя на клеточном уровне.

Против этого не существовало физической защиты. Никакой кафтан, никакой конский волос, никакая скорость. Только расстояние. Только удар до того, как маг сожмёт перстень. И только состав, который не требует кровного дара, не требует родовой приписки и не спрашивает, чьих ты будешь.

Я не хотел. Но альтернатива – второй мост. Второй Макар. И третий. Каждый следующий адепт будет быстрее, плотнее, увереннее. А я буду лежать на досках и считать секунды до коллапса.

Я заменил одинарную медно-латунную трубку метателя на двойной направляющий блок из калёной латуни. Установил более жёсткую двухвитковую пружину из закалённой пружинной стали и переработал зацеп спускового корда. Теперь метатель выстреливал две четырёхмиллиметровые гранёные иглы одновременно с интервалом в одну десятую секунды. Закалка игл в масле дала им прочность, способную шить кожаные поддоспешники на расстоянии пятнадцати метров. Напильник скрипел по стальному зубу зацепа, снимая заусенец за заусенцем. Я сглаживал металл медленно, проверяя ход пальцем после каждого прохода.

Я встал, отошёл к дальней стене подвала и прижал к доскам обрезок сосновой плахи толщиной в три пальца. Поднял левую руку, навёл направляющий блок на цель и сжал средний палец на пусковом корде. Сухой щелчок. Две иглы вошли в сосну одновременно, с интервалом в одну десятую секунды. Первая пробила доску насквозь и застряла в бревенчатой стене позади. Вторая вошла на два сантиметра рядом. Я выдернул иглы пальцами. Дерево крошилось на краях пробоин, волокна торчали наружу. Пробивная сила выросла вдвое по сравнению с первым прототипом.

Мирон и Селиван с открытыми ртами наблюдали за тем, как я вычерчиваю на известняковой плите пола новые чертежи. Конструкция строилась на стальном плече из набранных пластин рессорной стали, снятых со старой повозки. Длина плеча – всего тридцать сантиметров, но натяжение дуги достигало восьмидесяти килограммов за счёт встроенного рычажного зацепа с зубчатой рейкой. Такой мини-арбалет выстреливал тяжёлый короткий болт из высокоуглеродистой стали со скоростью пятидесяти метров в секунду. Мощности хватало, чтобы пробивать стальной нагрудник на дистанции до тридцати метров.

– Эшер… – тихо проговорил Селиван, присев на корточки у плиты. – Это же арбалет… Но у нас такие только на крепостных стенах ставят, они тяжёлые, их вдвоём натягивают воротом. Как ты его под кафтаном спрячешь?

– Схема использует составную рессору и взводный рычаг, – ответил я, сглаживая напильником стальной зуб зацепа. – Габариты уменьшены в четыре раза при сохранении пробивного усилия.

Селиван покачал головой, но тут же достал из своего узелка с бумагами небольшой кожаный свиток:

– Если тебе нужна хорошая сталь и сера, я знаю, где взять. На нижних складах купеческой гильдии у соляного причала есть лавка дегтярей. Они завозят из северных рудников серный порошок и азотную соль для выделки кож.

Я замер, не отрывая напильника от металла.

Азотная соль – нитрат калия. Серный порошок – горючая сера. Древесный уголь в печи уже был. Три компонента. Одна формула. То, что я не хотел внедрять ещё вчера, сегодня стало единственным способом не умереть на следующем мосту.

– Сколько несут? – спросил я.

Селиван развернул свиток, ткнул пальцем в колонку цифр:

– Азотную соль продают бочонками по десять фунтов.

Серу дегтяри продавали в пятифунтовых мешках по гривне за штуку, за малый бочонок селитры просили две. В кошеле у нас лекари и подрядчики оставили восемь гривен и четырнадцать полушек – на три мешка серы и пару бочонков хватало с запасом. Для первого замеса на сотню зарядов этого было с верхом.

– Тащим всё за один раз, – сказал я. – Вторая ходка – лишние глаза.

– Завтра идём? – Селиван свернул свиток.

– Завтра, до рассвета. Дегтяри открывают лавки рано, а к обеду у них не протолкаешься из-за гильдейских купцов. Безродных в утренней толчее никто высматривать не станет.

Селиван сунул бумагу за пазуху и кивнул. Мирон подкинул щепы в печку, и свежий огонь выхватил из темени кирпичные подпоры подвала. Дашка помешивала отвар у котелка, не оборачиваясь; пальцы у неё всё так же пахли можжевеловой смолой и сухой тиной.

Поднявшись со соломы, я натянул кафтан с подшитым внутри метателем и провернул пальцем пусковой корд. Плечи отзывались свободно, реберная резь ушла, а новые волокна на предплечьях сидели плотно. Поправив защёлки на сумке с инструментами, я проверил гранёные иглы в трубках, затянул пояс и обернулся к парням:

– Пора за товаром.

Глава 27. Анализ неизвестного

К южным соляным причалам мы с Селиваном спустились в самый глухой предрассветный час, когда уличные патрули Вяземских сдавали смену, а на набережной ещё не показались первые купеческие приказчики.

В воздухе у кожевенных лавок висел тяжёлый, въедливый коктейль из аммиака, сыромятного жира и дегтярной копоти. Холодный речной туман лип к стенам деревянных пакгаузов, оставляя на досках липкую тёмную массу.

Дегтярь – сутулый дед в засаленном кожаном переднике – открывал свою лавку с первыми петухами. Он перебирал у дверей дубовые бочонки, шмыгая носом и сердито поглядывая на утренний проулок. В его лавке закупались кожевники, вымачивавшие шкуры в соли и сере, так что появление покупателей до рассвета его не удивило.

Селиван отсчитал из нашего кошеля пять серебряных гривен. За эти деньги дегтярь откатил нам два небольших дубовых бочонка с селитрой по двадцать фунтов каждый и сгрузил три холщовых мешка с серным порошком.

Я проверил качество сырья прямо на месте. Вытащил из ножен нож, поддел кончиком клинка сероватую кристаллическую стружку из открытого бочонка и растёр между пальцами. Нитрат калия был высокой очистки, сухой, без примесей жирной речной глины и мелкого песка. Серный порошок в мешках оказался мелкого помола, ярко-жёлтого цвета, с характерным сухим запахом.

Мы забрали весь груз за один раз. Я перекинул два мешка с серой через плечо, зажал бочонок с селитрой под мышкой, а второй бочонок и остатки серы забрал Селиван.

Повторную ходку делать было нельзя – два визита в один дегтярный ряд неизбежно оставили бы следы в памяти уличных зазывал. Через тридцать минут мы уже зашли в наш каменный подвал у глиняных карьеров, сбросив мешки на сухой сосновый настил.

Приготовление первой партии чёрного пороха потребовало предельной инженерной аккуратности.

Нам требовался классический метательный состав: семьдесят пять процентов калиевой селитры, пятнадцать процентов берёзового угля и десять процентов серы.

Я использовал только деревянные ступки и роговые лопатки, исключив любой контакт железа о железо во время перетирания компонентов, чтобы случайно не выбить искру. Берёзовый уголь из нашей печи я истолок в мельчайшую пудру, просеяв её через двойной слой льняного полотна.

Затем я отмерил точные пропорции всех трёх компонентов по весу, используя самодельные деревянные коромысловые весы с чугунными гирьками. Чтобы состав не пылил и дал правильные гранулы, я добавил несколько капель чистого медицинского спирта из Дашкиных запасов, превратив порошок в однородную густую кашицу.

Эту массу я протёр через конский ситовой круг, сформировав мелкие круглые зёрна, и разложил их для сушки на тёплом кирпиче печи.

После сушки кашица превратилась в плотную серую зернистую массу с ровной структурой гранул.

Я высыпал пять граммов готового порошка на плоский известняковый блок и поднёс к кучке горячую лучину.

Яркая, мгновенная вспышка! Пф-ф-ф!

Плотный сноп бело-жёлтого огня мгновенно выгорел без остатка, выбросив под свод подвала клубок густого серо-белого дыма с резким, сухим запахом сернистого газа. На камне не осталось ни единой нескомканной крупицы и ни малейшего чёрного нагара – компоненты прореагировали идеально.

Мирон с Селиваном от неожиданной вспышки испуганно отшатнулись к стене, а Дашка досадно закашлялась от едкого дыма.

– Страсть какая… – пробормотал Селиван, утирая слезящиеся глаза. – Жжёт ровно молния! Эшер, что это за дрянь?

– Это химическая энергия в сухом виде, – ответил я, убирая остатки пороха в промасленный кожаный мешок. – Дистанционный инструмент для работы на дальних расстояниях.

Первая проблема – создание мощного асимметричного оружия дальнего боя – была закрыта. Теперь у нас имелся метательный состав для снабжения нашего нового пружинного арбалета и изготовления первых ручных разрывных зарядов.

Но главный аналитический вопрос оставался открытым.

Как нейтрализовать само магическое поле до того, как оно накроет нас на дистанции прямого контакта?

Я сел у печи и погрузился в глубокий интеллектуальный аудит данных, собранных во время боя с адептом Оболенских на мосту.

Анализ не потребовал расхода пиковых килокалорий. Мой мозг просто систематизировал входящую информацию, освободив её от местной псевдо-мистической терминологии.

Я вспомнил все физиологические параметры контакта:

Во-первых, пятисекундная зона воздействия. Поле работало в радиусе пяти метров от серебряного перстня мага.

Во-вторых, тепловой резонанс. Внешняя энергия не била ударом, а заставляла митохондрии в клетках работать на четырёхкратной скорости, вызывая моментальный сброс восьмисот килокалорий за пять секунд и скачок температуры до тридцати девяти градусов.

В-третьих, затылочный зуд. Перед разворачиванием поля мой затылок всегда фиксировал негромкий, мерный низкочастотный гул.

Я принялся вычислять точную частоту этого гула.

Используя собственные нейронные отклики как опорную сетку, я вывел цифру. Поле кровного артефакта Оболенских пульсировало на несущей частоте ровно в семь и восемьдесят три сотых герца.

Семь целых восемьдесят три сотых герца.

Эта цифра была знакома мне по архивам планетоида. Это была фундаментальная частота стоячих электромагнитных волн в пространстве между поверхностью планеты и её ионосферой – так называемый резонанс Шумана.

Картина сложилась с идеальной математической чёткостью.

Местная магия Великих Родов не являлась волшебством или сверхъестественным чудом. Это была специфическая био-магнитная система, наработанная веками кастового отбора. Кровные артефакты и уникальные геномы аристократов работали как примитивные биологические трансиверы. Они подключались к естественному электромагнитному фону планеты на частоте Шумана (7.83 Гц), используя гемоглобиновое железо в своей крови как антенну, и фокусировали эту планетарную энергию в узкий физический луч.

Магия = Поле.

Поле = Частота 7.83 Гц.

Частота = Системная уязвимость.

Любая электромагнитная частота поддаётся гашению и искажению, если создать на её пути правильный резонансный контур.

Если кровный артефакт мага использует частоту 7.83 Гц для раскачки клеток противника, значит, эту частоту можно просто заземлить или перехватить с помощью внешнего проводящего контура до того, как она вступит в резонанс с митохондриями.

Я вытащил из сумки серебряно-бронзовый обломок перстня мага, который выбил стальной иглой во время боя на мосту.

Даже разломленный камень всё ещё сохранял слабый, едва заметный микро-отклик на частоте семи герц.

Медную жилу из лопнувшей аптекарской стойки я в два слоя намотал на кожаную подложку, а концы вывел на две медные бляхи, подшитые с изнанки кафтана – у грудины и затылка. Схема вышла топорной, но расчет был простой: медь перехватывала чужой импульс, замыкала его на пластины и гасила сухим теплом до того, как волна пробивала кожу.

Раньше от осколка перстня затылок сразу отозвался бы зудом и сбоем пульса. Теперь я взял спираль ладонью и поднёс камень впритык.

Чужой фон ткнулся в медные витки, опустился на пластину и ушёл в тепло – сердце даже не качнулось. На частоте семь и восемьдесят три герца волна просто замкнулась на бляхе, не дав ни скачка температуры, ни боли в хребте.

Я опустил осколок на известняк и вытер сухие пальцы о сукно кафтана.

Глава 28. Второе столкновение

Первые пороховые заряды мы запечатывали в бумажные гильзы прямо на сухой сосновой плахе. Селиван отмерял роговыми лопатками серый гранулированный порошок, Мирон аккуратно укладывал над порохом войлочные пыжи и обжимал края промасленной бечёвкой. Их руки работали слаженно, без былой тряски. За неделю постоянной угрозы парни перестроились: Мирон больше не вжимал голову в плечи при каждом стуке двери, а Селиван научился обращаться с весами и инструментом не хуже старого цехового мастера.

Я проверял швы на их кафтанах. Под суконную подкладку для Мирона и Селивана мы подшили стеганый конский волос и смоляную прослойку – теперь мелкий латунный дротик из духовой трубки не пробивал ткань, скользя по жесткой набивке.

Но главное было в другом. Я готовил команду.

Одиночка способен уцелеть в первой драке, уйти от следопытов и спрятаться в глиняных ямах. Но удержать сектор, наладить регулярную доставку провизии и заставить Великие Рода считаться с нами один человек не мог.

Дашка сидела в дальнем углу бытовки на перевёрнутом ящике и растирала в каменной ступке сухую кору козьей ивы. Пестик ходил кругами, мерно, с сухим шорохом. Знахарка не смотрела на нас, не вмешивалась в работу с порохом. Два чистых льняных лоскута, горсть сушёного тысячелистника, склянка можжевеловой смолы и роговая игла с пеньковой нитью лежали у неё на коленях в строгом порядке. Дашка не спрашивала, идём ли мы в бой. Она просто собирала свой инструмент, как я собирал свой.

Я отрезал от круга солёного шпика четыре тонких ломтя и разложил на доске рядом с гильзами. Мирон взял свой кусок не глядя, сжевал за два укуса и вернулся к обжиму бечёвки. Селиван облизал жирные пальцы и потянулся за следующей порцией пороха. Суточный расход на четверых держался на отметке две тысячи восемьсот килокалорий, запас крупы и шпика в погребе перекрывал шесть дней, и если сегодня я потрачу пик, вечером потребуется двойная порция белка.

Задачи мы разделили без долгих споров: Селиван разбирал бумаги и собирал сплетни, Мирон держал периметр и таскал сушняк, а Дашка занималась травами.

– Патроны держите сухими, – я уложил бумажные гильзы в промасленный рог и протянул Мирону. – Селитра намокнет – и порох мёртвый. А направляющие мини-арбалета протирайте ветошью через десяток выстрелов.

Мирон молча утянул бечёвку на роге, а я оставил их со второй партией и вышел к южному тракту проверить мост.

Дождь над ямами утих, но в оврагах висела известковая муть. Я двигался по краю вала, не занимая рук. Под сукном кафтана плотно прилегали медные бляхи, а на предплечье висел метатель с двумя иглами. В правой руке под полами плаща я держал собранный мини-арбалет со стальной рессорой.

Путь до руин второй печи занимал минут двенадцать быстрым шагом. Я шёл по гребню известнякового вала, ставя стопы на сухие участки суглинка, минуя размокшие колеи. Холодный ветер с тракта забирался под воротник, сукно держало тепло, а под ногами чавкала белая известковая каша, смешанная с прошлогодним листом.

У поворота к печному остову я остановился и прижался спиной к сырой кладке. Ноздри поймали перемену в воздухе: к известковой пыли и мокрой глине примешался чужой запах – тёплый пот, оружейное масло и кислый перегар сырой кожи. Свежий. Не вчерашний. Кто-то сидел здесь сегодня, за час до меня, не больше.

Я сместился на три шага вправо, за обломок кирпичной стенки, и повёл взглядом по сектору. Слева у печного остова – примятая трава, два следа сапог с широким каблуком. Справа, за кучей битого кирпича, – свежая борозда от волока: кто-то тащил тяжёлый свёрток, пружинную сеть. На пригорке, в сорока метрах, темнел силуэт в длинном плаще. Не двигался. Ждал.

Засада ждала у руин второй выжигательной печи.

Оболенские не стали слать одинокого следопыта. Против меня выставили полноценную штурмовую группу – второго боевого мага в тёмно-синем плаще с вышитыми кровными знаками и троих дюжих ловцов в стеганых поддоспешниках, вооруженных пружинными сетями и тяжелыми кряжами.

Ударили сходу, без раскачки. Из-за печного остова выскочили двое с шёлковой сетью на свинчатках, третий зашёл с фланга и вскинул духовую трубку. Маг на пригорке сжал кулак, запуская кровный артефакт.

Воздух над ямой сухо звякнул. Температура рухнула, туман прижало к булыжникам, а проулок заполнился резким озоновым перегаром. Невидимый плотный импульс впечатался мне в грудь на частоте 7.83 Гц.

Маг ждал привычной картины: митохондрии закипят, за пять секунд выгорит восемьсот килокалорий, пройдёт нейронный шок и тело просто отключится. Но медная спираль и подшитые пластины встретили удар. Контур закоротил чужую частоту и сбросил энергию сухим теплом. Бляхи на затылке и груди раскалились, прожигая подкладку кафтана, но к клеткам поле не пробилось. Сбоя не произошло. Мои клетки не стали выжигать калорийный запас.

Однако нейронный отклик на само присутствие волны всё же сработал – внутренний импульс пробил затылок.

Затылок и позвоночник накрыло сухой, ослепляющей болью. Заскрипели челюсти, а перед глазами наяву качнулась тяжелая стальная дверь одиночного бокса на планетоиде.

Но эта фантомная вспышка держалась всего пятнадцать секунд. Пятнадцать секунд вместо прежних тридцати. Мой организм научился гасить фантомный резонанс памяти вдвое быстрее. Болевой шок не сковал мышцы шеи и не отнял моторику пальцев. Я выдержал этот боль-акцент на ногах, не потеряв ни контроля, ни линии прицела.

Включение пикового режима ускорения – ровно десять секунд.

Первый импульс в четыре секунды: я вскинул правую руку с мини-арбалетом и спустил взводный орех. Сухой, оглушительный треск! Стальная рессора распрямилась с чудовищной силой, и короткий стальной болт с тридцати метров насквозь пробил левое плечо боевого мага, раздробив кость и сбив его с ног. Его аж закрутило вокруг своей оси и отбросило на метр. Кровный артефакт в его руке вывалился в грязь, и фоновое гудение поля моментально пресеклось.

Второй импульс в три секунды: перекат вправо из-под падающей шелковой сети. Левая рука выбросила две гранёные иглы из пружинного метателя. Первая игла пробила горло первому ловцу, вторая вошла точно в коленную чашечку второго.

Третий импульс в три секунды: рывок к третьему ловцу с духовой трубкой. Короткий косой срез ножом по локтевому сгибу – и оружие со свистом улетело в известняковую пыль.

Выход из пикового режима.

Суммарный расход ресурсов за десять секунд боя составил четыреста двадцать килокалорий.

И следом за выходом из пика наступил откат. Но не прежний трехчасовой обморок и не двухчасовая ледяная беспомощность. Метаболический коллапс затянулся всего на сорок секунд. Ровно сорок секунд короткой мышечной вялости и легкого тремора в пальцах.

И главное – я остался в полном сознании. Я не рухнул пластом на известняк, не потерял зрения и не захлебнулся слюной. Мои ноги удержали равновесие. Я опустился на одно колено, упёрся левой рукой в мокрый вал, а правой мёртвой хваткой сжимал рукоять ножа, держа периметр под полным визуальным контролем. Сердце отбивало частые восемьдесят пять ударов, дыхание выравнивалось за считанные секунды.

Двое ловцов лежали на засыпанном известью суглинке без движения. Третий, с пробитым локтем, сжался у развалин печи, судорожно зажимая рану пальцами.

Пока тремор в пальцах не ушёл, я заставил себя осмотреть поле. У ног первого ловца валялась шёлковая сеть со свинцовыми грузилами – плетение тонкое, ячеек полтора сантиметра, на концах кованые кольца. У второго из-за пояса торчала запасная духовая трубка с колчаном латунных дротиков. Я подобрал один дротик, повертел в пальцах: наконечник смазан тёмной густой массой, пахнет горько, с металлическим привкусом. Сетку я смотал и перекинул через плечо. Духовую трубку и колчан забрал тоже. Стеганый поддоспешник с мёртвого ловца распорол ножом по шву: внутри конский волос, три слоя, прошиты просмоленной дратвой. Грубо, но против дротика работает.

А раненый боевой маг лежал на боку у куста бузины. Его тёмно-синий плащ намок от венозной крови, а в сумасшедших, широко распахнутых глазах застыл нечеловеческий, дикий ужас.

Он видел всё от начала и до конца. Маг видел, как его кровное поле, способное выжигать сердца у обычных людей, споткнулось обо что-то на суконном кафтане. Он видел, как чужак выдержал прямое магическое воздействие, за пятнадцать секунд погасил нейронный шок и за десять секунд расстрелял весь его штурмовой отряд.

И главное – маг видел, что после быстрой боевой вспышки этот нечеловеческий объект не упал без чувств. Он стоял на колене перед ним, тяжелый, собранный, с горящими глазами и готовым к удару ножом.

Я поднялся во весь рост. Сорок секунд коллапса завершились. Мышцы снова налились упругой силой. Я подошёл к раненому магу, наступил сапогом на его выпавший кровный артефакт и с силой раздавил серебряную оправу на мокром известняке. Осколки впились в подошву, я стряхнул их носком сапога в белую пыль.

– Передай Совету Оболенских, – ровно произнёс я, опустив клинок к его горлу. – А впрочем…, ничего не передавай. Еще раз попробуешь – убью. И тебя и весь ваш Совет Рода.

Я не стал его добивать. Живой, покалеченный и до смерти напуганный маг являлся лучшим наглядным доказательством нашей новой силы.

Я забрал с земли свой стальной болт, вытер его о плащ убитого ловца и развернулся к нашему укрытию. На обратном пути я шёл медленно, экономя дыхание. В кармане плаща болтались два трофейных дротика, моток шёлковой сети тянул плечо. Вечером я разберу снаряжение, проверю состав яда на наконечниках и переплавлю свинцовые грузила в пули для следующего замеса.

А через два часа раненый маг, истекая кровью, дополз до выездной заставы Оболенских на южном тракте.

В главном штабе лечебного департамента его донесение легло на стол Ильи Оболенского поверх стопки текущих бумаг. Лекарь прочитал текст дважды, снял очки и протёр стёкла пальцами. Первое столкновение сделало чужака устойчивым к ядам. Второе столкновение дало ему иммунитет к магическому полю и новое стальное оружие. Каждая попытка уничтожить или изучить Эшера превращалась в прямую модернизацию его боевых возможностей.

Они больше не могли послать к нему ни магов, ни следопытов. Любой новый контакт с Последним гарантировал только одно – мучительную и неизбежную смерть для нападавших.