Текст книги "Последний (СИ)"

Автор книги: Виктор Стягъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 35. Вяземские отступают

Сборку первого ствола я закончил к полудню. Для наших задач не требовалось винтовок или сложных механизмов нужен был тяжелый, короткий дробовой ствол ближнего боя. Заготовкой послужил сорокасантиметровый кусок бесшовной железистой трубки, выдранный из гидроцилиндра сломанного докового крана. Внутренний канал шел в двадцать миллиметров, стенка под пять. Я прочистил трубу от заскорузлой ржавчины и сухой смазки, проверил ровность стенок ножом и опилил торцы трехгранным напильником. Главное требование упиралось в казенник: при сгорании пороха внутри вспыхивало до сорока пяти мегапаскалей. Чтобы металл не разнесло радиальным давлением, я обмотал казенную часть в три слоя каленой медной проволокой, натягивая виток к витку. Концы провода я намертво зафиксировал латунной заклепкой, утопленной в металл. Медный панцирь принял на себя всю поперечную нагрузку, повысив запас прочности ствола в два раза. Затворно-зажигательный узел я собирал без кремней или открытых фитилей, мгновенно сыревших в речной мороси.

Над запальным отверстием казенника я смонтировал терочно-рычажный механизм. Внутрь устанавливался медный капсюль с серной обмазкой, к которому крепился стальной натяжной корд. При резком рывке за корд проволока с трением проходила сквозь серную головку, и сноп искр через запал бил прямо в пороховую камеру. Ствол я закрепил двумя коваными хомутами на ложе из плотной мореной сосны. Заряд состоял из тридцати граммов гранулированного пороха, войлочного пыжа и полутора десятков крупных рубликов свинца, перемешанных с железными сапожными гвоздями.

Для испытания я зажал ложе в стальных тисках у входа в подвал, навел ствол на сосновый брус толщиной в четыре пальца и дернул за натяжной корд из-за кирпичного укрытия. Грохот выстрела разорвал тишину подвала! БУМ-М! Густой клубок серного дыма заполнил бытовку, а сноп свинцового лома с расстояния в десять шагов превратил сосновый брус в мочало из щепок, пробив дерево насквозь. Оружие получилось тяжелым, неточным на дальних дистанциях, но обладавшим чудовищной, сокрушительной силой на близких.

Я почистил канал ствола ветошью, заново снарядил казенник и уложил дробовой ствол в глубокий внутренний карман плаща. К трем часам дня Селиван принес ведомость от заставы. Борис Вяземский прислал к границе глиняных карьеров официального геральд-вестника под белым флагом. Управляющий Рода предлагал провести прямые переговоры о прекращении конфликта на нейтральной территории в зале купеческой Гильдии Сборщиков у старого моста. Причины отступления Вяземских просматривались с полной четкостью. Конфликт с нашей группой стал для них экономически и политически разорительным. Борис потерял зачистную группу, регистрационную контору, приказную тетрадь с контрабандой руды и четверых старших костоломов. Их положение осложнилось давлением Долгоруких на реке и растущим интересом Оболенских к нашему сектору. Продолжение войны против автономного узла, использующего неизвестные разрывные технологии, приносило Вяземским только убытки и позор. Прямой расчет показывал: заключение официального перемирия являлось рациональным шагом для обеих сторон.

Я согласился на встречу, поставив условием присутствие гильдейских старшин в качестве нейтральных свидетелей. Встреча состоялась в пять часов вечера. Зал Гильдии Сборщиков располагался на втором этаже каменного дома у моста. В помещении пахло старой кожей, сальными свечами и сухим дубом. За длинным столом сидели трое нейтральных гильдейских старшин в серых кафтанах, а напротив них расположился сам Борис Вяземский.

Борис выглядел постаревшим и уставшим. На его синем суконном кафтане больше не было пышного золотого шитья, а пальцы с тяжелым перстнем лениво поглаживали дубовую столешницу. За его спиной стояли двое личных охранников с мечами, но их руки оставались на виду, подальше от рукоятей. Я вошел в зал один. На мне был суконный кафтан с медным экранирующим контурном под подкладкой, на предплечье висел двухствольный метатель, а под полами плаща покоился заряженный дробовой ствол. Мой расход энергии составлял ноль килокалорий пика я шел на переговоры, а не на бой. Я опустился на дубовую лавку напротив Бориса.

Трое гильдейских старшин в серых кафтанах сидели по центру стола. Перед ними лежала раскрытая актовая книга в свиной коже и тяжелый бронзовый рожок с чернилами. Старшины молчали, держа руки на столе: их роль сводилась к фиксации сделки и занесению условий в городские реестры.

– Один пришел, Эшер, – негромко обронил Борис. – Без охраны и жетона.

– Охрана мои параметры не меняет, – ответил я. – К делу.

Борис чуть кивнул, а я сдвинул старшинам пергамент с условиями. Торговаться я не намеревался. Требования стояли сухие и непредметные для уступок: полностью списать кабальные иски и судейские бумаги на Мирона Краева, выдать магистратский иммунитетный лист с личной печатью Бориса с запретом его людям подходить к нам ближе двух километров, и вернуть Мирону бумаги на семейный надел. Борис прочел лист до конца, не поднимая головы. Ему требовалось несколько секунд, чтобы проглотить этот текст. В его системе координат безродный уличный чужак диктовал условия Главе Великого Рода в присутствии гильдейских свидетелей.

Но выбор Борис сделал ещё до входа в зал.

– Много просишь за весовщика, – Борис достал тяжелую бронзовую печать с колосом под двойной лентой. – Но эта война обходится мне дороже. Согласен.

Он поднёс штамп к сальной свече, капнул багровым сургучом на пергамент и с треском вдавил печать. Сургуч схватился тёмным оттиском. Борис сдвинул лист ко мне, я забрал пергамент и убрал его под плащ.

Старшины оттиснули свои знаки в роговые книги, поднялись и вышли. Охранники Бориса отступили за дверь, оставив нас вдвоём.

Борис поднялся, поправил перстень и поглядел на меня без былой спеси.

– Выиграл ты, Эшер, – тихо вымолвил он. – Парня вытащил, контору сжёг, Род отступить заставил. Думаешь, вырвал свободу?

Он опёрся сухими пальцами о край дубового стола и продолжал:

– Ты не хочешь принадлежать.

– Я понимаю. Но ты не понимаешь главного, чужак. Без принадлежности в этом мире ты уже мертв. Просто еще не упал.

Я молчал.

По его разумению человек без Рода оставался дичью, которую раньше или позже раздавит любой, у кого есть сила. По-своему он был прав для этого мира. Но он не ведал ни про мой дробовой ствол под плащом, ни про печень, сожравшую яд за ночь, ни про то, что мы строим свою систему.

– Расчёт закрыт, – ровно произнёс я и поднялся с лавки.

Борис наклонил голову, развернулся и вышел в коридор к своей страже.

На черепичный двор я вернулся под сумерки. В подвале чадила печь, пахло солёной кониной и сушёной полынью. Я сгрузил на стол перед Мироном пергамент с сургучным колосом Вяземских.

Мирон взял бумагу, пробежал глазами по чернильным строчкам и обомлел. Кабала, давившая его отца и загнавшая его самого в подвал, отменялась подчистую.

– Всё… – прошептал он, и пальцы его затряслись, а по щекам потекли слёзы. – Всё, Эшер… Мы больше не беглые…

– Никакой стражник теперь не цапнет, – добавил Селиван, разглядывая багровый оттиск печати.

Дашка глянула на бумагу и молча вернулась к отвару.

Войну с Вяземскими мы закрыли: глава Рода поставил печать на документе. Но мира это не давало. Полки Долгоруких стояли за рекой, а ищейки Оболенских караулили тракт.

Я достал из плаща дробовой ствол, проверил тёрочный зацеп на казённике и подкинул дров в печь.

Глава 36. После победы

Под настилом заброшенной лесопилки воздух застоялся, пропитавшись запахом прелых сосновых опилок, речной тины и тяжелой смазки заклинивших чугунных шестерен.

Потолочные балки из мореной лиственницы покрылись глубокими продольными трещинами от вековой сырости, но верхний тесовый щит держал настил прочно, не пропуская холодную морось внутрь нашего бункера.

Базовый метаболизм полностью стабилизировался на отметке в две тысячи шестьсот килокалорий в сутки.

Мой внутренний аудит физического состояния больше не фиксировал скачков температуры или следов воспалительных процессов в мышечных тканях. Ожог от магического амулета на левом плече окончательно затянулся плотным безволосым румянцем, а надорванные волокна левых ребер стянулись без образования спаек.

Сухой паек из соленой конины и разваренного ячменя, который Дашка распределяла дважды в сутки, полностью перекрывал энергетические потери организма в состоянии покоя. Нам требовалось экономить ресурсы, поскольку внешняя блокада Оболенских временно отсекала нас от легальных источников белка.

Я сидел на пустом ящике у печи и правил лезвие ножа. Мелкий серый шлам отслаивался от режущей кромки темными нитями, оседая на пальцах засаленной пудрой. Каждый проход клинка давал сухой шелест – угол заточки я держал на глаз, чтобы сталь уверенно шила плотную кожу.

Рядом на плахе лежал пергамент с багровым сургучом Вяземских. Печать остыла и превратилась в хрупкую корку. Савелий больше не имел права соваться сюда, но реальной безопасности этот лист не добавлял.

Вяземские временно убрали посты, но в общем городском реестре моя строка оставалась пустой. Без родового клейма ты просто лишний сор. Пустое место, которое выметают из кварталов при первой же облаве.

Я перевел взгляд на Мирона. Тот сидел на сосновой стружке, бережно вытянув раненую голень. Повязка из болотного подорожника под его кафтаном подсохла, пахла смолой и горьким болотным торфом.

Регенерация его тканей шла в пределах нормы для местных людей, хотя скорость деления клеток уступала моим показателям в три-четыре раза. Мирон приподнялся на локте, сосновая стружка с сухим шорохом посыпалась с его коленей на земляной пол. Его лицо все еще сохраняло бледность, но в глазах больше не было того дикого, лихорадочного блеска, который я фиксировал в первые дни после ранения. Он аккуратно потрогал пальцами суконную ткань кафтана в районе ребер. Травмированная плевра срослась, легкое работало на полную мощность, обеспечивая нормальный газообмен без признаков гипоксии. Ты этот пергамент Бориса береги, Эшер, негромко проговорил Мирон, кивнув на плаху у печи. Для наших людей в порту сургучная печать Рода это как щит. Савелий теперь и близко к нашему подвалу не сунется, закон не велит. Но на улицах все равно неспокойно. Капралы Долгоруких шлюзы заперли, все баржи с зерном под арест взяли. Еды в городе нет. Мужики на причалах говорят, что к зиме начнется настоящий мор. Цена растет из-за перекрытых шлюзов, ответил я.

– Кланы делят транзит. Вяземские попробуют прорвать заслоны, но у армии позиция выгоднее.

– Да плевать им на наше тягло, – Мирон вздохнул и сплюнул щепку. – Кланы делят причалы, а у безродных дети голодают. Савелий вчера у соседей двух пацанов забрал на работы. Мать выла у ворот, да кто ее станет слушать. Нет приписки – ты просто сухой суглинок под сапогами.

Я спрятал брусок и застегнул кафтан. Сукно с набивкой держало тепло, а медь гасила зуд в затылке.

Я выбрался наружу через дренажный лаз на берег канала. Туман стоял серой стеной. Под ногами чавкала глина. Я шел вдоль бревенчатых заборов кожевенных складов, занизив центр тяжести. Река совсем опустела из-за пикетов Долгоруких. На том берегу, под соляным навесом, затаился следопыт Оболенских: латунная труба смотрела в мою сторону. Стрелять они больше не пробовали, но вели учет каждой моей вылазки. У верхнего моста застыла карета Кочетовых. Их люди в синих кафтанах с серебряным шитьем о чем-то спорили с извозчиками, но взгляды держали на мне. Агентам Кочетовых была нужна добыча, и их карета у моста не двигалась – они выжидали, когда голод вынудит меня взять золото.

На их взгляды я не отвечал. Шел ровно. Окраинная грязь уступила место известняковым плитам. Дома из красного кирпича давно обросли печной копоти. По желобам вдоль стен текла помойная жижа. Воняло тяжело и душно – прокисшим тестом и мокрой кожей.

На площади у ратуши всё замерло. Ни привычного гвалта зазывал, ни шума – глушь и молчание. Народ в серых кафтанах сбился в полукруг, засунув руки по самые локти в карманы.

Я прижался спиной к сырой кирпичной стене лабаза. Пульс у этих мужиков читался прямо по сонной артерии без всяких приборов. Обычный, въевшийся в кости страх перед Родом. Толпа просто мокла под дождем и не шевелилась.

На еловом помосте сильно пахло свежей смолой. Приказчик Вяземских лениво крутил на пальце золотой перстень, прижимая локтем пергамент. Возле него застыл палач – здоровый детина в засаленном кожаном переднике. В руках качался тяжелый топор из грубого кричного железа. Обух весь в раковинах, но само лезвие кузнецы вывели остро, как бритву.

Перед плахой на коленях держали парня. Холщовая рубаха на спине лопнула, голяком выставив кривой от рахита позвоночник и острые ребра. Звали Филиппом. Парень судорожно скреб ногтями по мокрым доскам, оставляя глубокие белые борозды. Клейма на запястье не было – так, обычная портовая грязь, без имени и без прав. Савелий монотонно, глотая слова, читал приговор за воровство зерна. В толпе никто не вздохнул. Филипп не кричал, лишь судорожно ловил ртом ледяную морось, а челюсть его ходила ходуном. Заступаться за него было некому, выкупить тело – нечем. Такие в этих кварталах исчезали молча. Палач наступил тяжелым сапогом на его левое плечо, прижимая парня к доскам, перехватил его правую руку за запястье и уложил ладонь на железную оковку колоды. Короткий замах. Железное лезвие тяжелого топора со свистом рассекло сырой воздух площади. Сухой, тупой удар металла о дерево и кисть парня отлетела в сторону, шмякнувшись в грязную лужу у подножия помоста. Парень на секунду выгнулся дугой, его рот широко раскрылся, но из горла вырвался лишь жалкий, захлебывающийся сиплый хрип.

Темная венозная кровь толчками пошла из обрубка, заливая свежие сосновые опилки. Палач без промедления схватил со стола раскаленное на углях железное клеймо с личным знаком Вяземских колосом под двойной лентой и с силой вдавил горячий металл прямо в кровоточащий обрубок. Раздался громкий, шипящий треск горящего мяса. Белый густой дым с едким запахом паленой кожи поплыл над площадью, смешиваясь с речным туманом. Парень обмяк, его голова бессильно завалилась назад, и он тяжело рухнул лицом в опилки, окрасившиеся в бурый цвет. Вся толпа на площади синхронно, без единого звука отступила на полшага назад. Мужики еще ниже вжали головы в плечи, женщины закрыли лица краями грязных платков, но никто не произнес ни слова. На площади не возникло ни ропота, ни гневных выкриков. Этот порядок калечил и убивал их годами, и они принимали это насилие как климатическую норму, с которой бессмысленно спорить. Савелий равнодушно свернул пергамент, сунул его во внутренний карман и не торопясь сошел с помоста к карете.

Палач лениво спихнул Филиппа с помоста прямо в серую мокрую грязь и принялся не торопясь тереть топор ветошью. Я постоял еще немного у лабаза, слушая, как затихает шарканье сотен ног – толпа расходилась молча, убирая глаза. Савелий уже садился в карету, даже не глянув на тело. У их порядка не было сбоев, спорить-то никто и не думал. Нет клейма на руке – значит, ты просто сор. Лишний сор, который выметают при первой уборке.

Я сунул ладони поглубже в карманы кафтана. Кожа на запястьях чистая, без чужих меток, но радоваться тут было нечему. Быстрые ноги давали лишь временный зазор. Да и весь этот расчет держался на сытом брюхе – сырость под курткой уже заставляла мелко дрожать, сжигая силы. Я глянул вслед уходящей толпе и прикинул наши запасы в погребе. Конины хватит на неделю, соли – чуть больше. Но если Долгорукие шлюзы не откроют, Дашка не принесет свежих болотных трав, а Мирон со сломанной ногой еще долго не сможет толком ходить. Караулить по ночам в одиночку я просто не протяну, глаза закроются.

Мне требовалось не отсиживаться по подвалам, а учить парней караулить подходы. Нужна была своя группа. Стабильная ячейка. Если останусь один, меня зажмут в тупик, где моих секунд ускорения не хватит против сотни щитов. Рано или поздно закончится порох.

В ледяной камере планетоида одиночество считалось нормой. Раньше вокруг были только датчики да кабели – ни единой живой души. А тут всё иначе. Одному нору против целого города не удержать: свалишься от усталости, сомкнешь веки – и накроют.

Самая морока – не в том, чтобы выжить самому. Куда сложнее заставить выживать остальных. Нам нужен был крепкий костяк, способный держать удар и без того, чтобы я встревал в каждый замес. Своя группа.

Я развернулся и пошел по известняковым плитам к каналу. Ветер сгонял серый печной дым с крыш купеческого посада, на лицо садилась мелкая морось. Пальцы в кармане привычно сжались на рукояти ножа. Отсиживаться под настилом хватит – пора собирать своих.

Глава 37. Человек без людей

Под навесом заброшенной лесопилки за ночь выдуло всё тепло. Пахло смолой и речным илом. Я сидел у печки и лениво стругал дубовый колышек. Тело грелось: еды хватало, да и вчерашний ожог на плече подсох и больше не мешал двигать рукой.

Мирон аккуратно протирал ветошью стальную дугу арбалета. Селиван раскладывал по мешкам сухие патроны, а Дашка у печи растирала в каменной ступке корни полыни. Пестик ходил по кругу со знакомым скрежетом.

Эти трое оставались моим единственным заслоном в городе – других людей за этим порогом я не знал. Моя сила, что спасала от облав и помогала выбивать посты Вяземских, одновременно отваживала от нас любых чужаков. Вокруг застыла глухая пустота.

Местные видели во мне опасного зверя – бледного чужака, который не боится капралов и за секунду ломает пальцы. Обычные безродные обходили забор лесопилки по широкой дуге, стоило им только разглядеть мой кафтан в тумане. Безопасность оборачивалась одиночеством.

Дашка со стуком бросила пестик на плиту. Утерла лоб рукавом и косо глянула на парней у огня.

– Слышь, Эшер, – сказала негромко. – Давай начистоту. Мирон твой хромучий еще недели три пластом пролежит, толку от него ноль. А Селиван – писарь комнатный, руки тонкие, ведро воды до порога не допрет.

Она коротко смерила взглядом сырые стены подвала:

– У меня изба на окраине, за южным обрывом. Стены крепкие, крышу по весне дранкой перекрыла, да одной тяжело. Надо и больных ходить, и солод варить, и на болота за травой бегать. Перебирайся ко мне. Будешь воду таскать да дрова колоть. В сарае сухо, соломы свежей подстелю. Ты мужик здоровый, а мне лишние руки позарез как нужны.

Ни жалости, ни двойного дна. Обычный размен: сырая крыша и печь за рабочие руки. Мне такой вариант подходил. Изба знахарки – нормальное укрытие в жилом районе, где на чужака в сером сукне караул сразу коситься не станет. – Ладно, – ответил я. – Перенесем вещи до темноты.

Но прежде чем устраиваться на новом месте, требовалось выгрести запасы из ям у выжигательных печей. Оставлять там соль, сухую конину и кованое железо было глупо – каждый мешок еды и металла теперь ценился на вес серебра. Мы с Селиваном вышли к оврагам за час до заката, когда над каналом поднялся туман.

Дорога через овраги была скользкой, под ногами чавкала белая известковая каша. Руины печей в сумерках казались призрачными. Дождь давно смыл следы крови с камней, но воронки от взрывов наших глиняных фугасов все еще чернели на дне котлована, заваленные мутной дождевой водой. Тайник под просевшим настилом третьей печи оказался нетронутым. Ищейки Оболенских торопливо покинули овраги после разгрома и не стали прочесывать битые кирпичные завалы.

Мы вытащили из ямы два тяжелых холщовых мешка. В первом лежали завернутые в промасленную ветошь куски круто соленой конины отличный калорийный резерв, способный храниться в сырости несколько месяцев. Во втором мешке звенели кованые скобы, обрезки стальных рессор от сломанной повозки и три рулона шелковой сети со свинчатками. Селиван взвалил мешок с железом на плечи, согнувшись под весом металла, но упрямо потащил его по склону. Я закинул мешок с кониной на плечо, распределив вес по оси лопатки при такой схеме мышцы спины не испытывали лишнего напряжения, сберегая энергию.

К темноте вещи перетащили. Изба знахарки стояла на самом краю южного обрыва, закрытая от дороги ракитовым кустом. Известковый раствор в пазах толстых бревен сидел плотно, сквозь куртку сквозняк внутрь не пробивался. В сенях пахло сухой травой и ржаным хлебом. Я устроился в сухом пристрое у дровяника, настелив ржаной соломы и прикрыв ее вощеным плащом – отсюда был отдельный выход в проулок на случай тревоги.

Серебро в кошельке понемногу кончалось, а сидеть без дела на чужой муке я не собирался. Нам требовался заработок, но соваться в порт или на склады под надзор капралов было глупо.

Я решил взяться за кузнечное дело. Местные ремесленники работали примитивным инструментом: плотники прожигали отверстия в плахах каленым железом, обугливая края, а бондари стягивали обручи клиньями, которые быстро рассыхались от сырости.

Из остатков такелажного лома и рессорных пластин можно было получить отличные заготовки. В углу дровяника мы сложили горн из глины и кирпича. Вместо мехов я приспособил дырявую бочку с кожаной перегородкой и рычагом – Селиван помогал качать воздух, пока я раздувал уголь.

Я начал со сборки ручных коловоротов со сменными сверлами. Прутья гнул вручную на наковальне, насаживая сверху поворотную головку из дубового комля. Дерево пропитал горячим жиром, чтобы шарнир ходил мягче.

Сложнее всего вышли сами перьевые сверла. Я рубил рессорную сталь на пластины, вытягивал их на углях и выводил режущую кромку. Чтобы железо не гнулось при работе, я засыпал готовые перья в коробку с березовым углем, замазал стыки сырой глиной и держал в раскаленном устье печи три часа.

После прокалки я резко опускал раскаленные сверла в бадью с конопляным маслом. Закалка вышла идеальной: напильник лишь скользил по серой поверхности стали, не оставляя даже мелкой риски. Режущая кромка перьевого сверла без труда резала сухое дубовое дерево, не тупясь и не крошась. Помимо коловоротов, я отковал три пары пружинных ножниц для стрижки овец и резки кожи. Конструкцию подсмотрел в архивных картах памяти: две каленые пластины соединялись дугообразной витой пружиной из такелажного стального корда. Ножницы резали плотную чепрачную кожу будто сухую лучину – каленая сталь сама отжимала лезвия назад.

На всю работу ушло дня три. Утром я завернул готовые вещицы в чистую рогожу и пошел на ремесленный рынок, к соляным амбарам. В тесном проулке между бондарными да плотницкими лавками, как обычно, толпился народ. Я остановился у верстака старого Еремея. Бондарь как раз мучился – пытался прожечь дыру под шкант в дубовой клепке раскаленным железным прутом. От горелого дерева валил едкий дым, а дыра выходила кривая, вся в черной гари.

– На, дед. Попробуй-ка вот это, – я протянул ему коловорот.

Старик оглядел гнутый прут с деревянной ручкой, хмыкнул, но инструмент взял. Приставил сверло к плахе и крутанул раза три. Острая сталь с тихим хрустом вошла в сухое дерево, из-под лезвия пошла крупная светлая стружка. И пяти секунд не прошло, как перо вышло с той стороны, оставив чистую круглую дыру без всякой гари.

Старик бондарь так и замер. Провел пальцем по сухому краю, примерил дубовый шкант – тот вошел как надо, вплотную.

– Батюшки… – прошептал старик, вертя коловорот в руках. – Это ж сколько времени экономится. И доска сухая остается. Откуда у тебя такое железо, мастер? Чьих будешь?

– Я сам по себе, – ответил я. – Зови Эшером. Инструмент продается.

За коловорот и три сменных пера бондарь выложил три серебряные гривны – тяжелые, грязные монеты. Еще две гривны мне отдал шорник в соседнем ряду за ножницы. Тот проверил рез на жестком чепраке, крякнул и сразу убрал инструмент в сундук, боясь, что я передумаю.

Пять серебряных монет за полдня. Этого запаса хватало, чтобы покупать овес, пшено и соль три месяца подряд, не нанимаясь на причалы и не светясь перед Савелием. У нашего бункера появился надежный зазор.

К сумеркам я возвращался к южному обрыву. Холодный ветер гнал по оврагам серую влажную морось, пахло мокрым известняком и печным дымом из верхнего посада. Я шел ровно, не торопясь.

У самого поворота к избе из тени ракитового куста бесшумно вышагнул человек.

Я замер на месте, опустив плечи и положив ладонь на рукоять ножа. Я был готов к рывку, но сталью в кустах не пахло, да и гул в затылке молчал – ни амулетов, ни патрульных Долгоруких рядом не просматривалось.

У забора терся малец в драном сером армяке без всяких блях. Плечистый, но горбился по-зимнему, как гнут спину все портовые работяги. Руки пустые. Он вытянул вперед раскрытые ладони, и пальцы у него мелко дрожали то ли от речной сырости, то ли от паники. Парень мазнул глазами по моему лицу, скосился на рукоять ножа и судорожно сглотнул. Зубы у него мелко постукивали.

– Мастер Эшер… – выдавил он шепотом. – Я Филиппов брат. Митькой звать. Тот, которому вчера руку… на площади… Филипп – брат он мне.

Митька качнулся вперед, запнулся оборванным сапогом и прямо так, с ходу, рухнул на колени в дорожную жижу.

– Возьми к себе, мастер! – он ткнул в мою сторону грязными ладонями. – Брата в шахты угнали, мать умом тронулась, а меня Савелий завтра на лесопилку запрет за долги. Мне деваться некуда. Научи выживать. Буду воду таскать, мехи у горна качать, любую грязную работу делать. Не бросай меня тут.

Я молча смотрел на него сверху вниз. В затылке дернуло тупой фантомной болью – привет от старых демпферов с планетоида, но я просто мотнул головой, стряхивая спазм. Мальцу действительно было некуда идти. Износ его тела на лесопилке Вяземских занял бы от силы полгода, а мне в бункере как раз требовался человек для черной работы.

Я медленно снял пальцы с рукояти ножа и убрал руку в карман.