Текст книги "Последний (СИ)"

Автор книги: Виктор Стягъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 12. Чужая система

Ночные топи встретили нас могильным холодом и густым болотным туманом. Нога то и дело уходила по щиколотку в вязкую торфяную жижу. Двигаться по такому грунту приходилось медленно, я высоко поднимал бедра при каждом шаге. Я вел Дашку за собой. Мой внутренний прицел постоянно сканировал почву перед нами: я проверял плотность суглинка, высматривал скрытые трясины и прочные кочки.

Каждый шаг по вязкому болоту стоил мне дополнительные три килокалории. Тело расходовало энергию с огромной скоростью. За этот тяжелый ночной рейд я сжег не меньше шестисот килокалорий. Дыхание шло тяжело, а на лбу под суконной шапкой выступил холодный пот.

Вдруг впереди, над камышами, поплыло тусклое синеватое свечение. Это были магические дозоры Вяземских. Они обходили границу болотного сектора и перекрывали проходы. В воздухе появился тонкий, противный писк, это была частота чужого поля.

Близость к магии мгновенно отозвалась в моем затылке. Две секунды дикой, режущей фантомной боли, словно стальная спица с размаху пробила череп. Я застыл на месте и затаил дыхание. Зрачки сузились до предела, а лицо свело судорогой. Через две секунды спазм отпустил. Я медленно выдохнул сквозь зубы.

Дозоры прошли мимо. Я переключил зрение в спектральный режим, высматривал среди жухлой осоки тепловые контуры нужного растения. Дашка описала его точно. Вон они, толстые стебли черного корня, притаились у самого края болотного озерца. Я опустился на колени, вытащил новый стальной нож и быстро выкопал из мокрой земли три мясистых корневища.

Мы вернулись в подвал до рассвета. Я вывалил добычу на стол. Дашка сразу принялась за дело. Она отмыла корни от суглинка, мелко нарезала их кухонным ножом и бросила в глиняный горшок с кипятком. Из посудины повалил тяжелый, горький пар. Дашка вываривала зелье в три приема, тщательно сливала ядовитую верхушку и оставляла только чистый отвар.

Мы влили теплую муть в рот больного Мирона. Он закашлялся, но проглотил лекарство. Уже через час его лоб стал прохладным, а хрипы в легких заметно утихли.

Я сел в углу подвала на солому. Желудок требовал ресурсов. Чтобы перекрыть дефицит после тяжелого рейда по болотам, я съел оставшийся кусок свиного шпика. Мой метаболизм медленно выровнялся, суточный расход энергии стабилизировался около привычных двух тысяч двухсот килокалорий. Плотная суконная куртка и новые штаны из грубого серого сукна жестко перекрыли теплопотери тела, так что моему организму больше не приходилось тратить драгоценные калории на простой обогрев сырого воздуха в помещении. Раненая левая рука тупо ныла под чистой повязкой из сухой конопляной холстины. Я пошевелил пальцами: нервная проводимость восстановилась полностью, мышечные волокна предплечья стягивались без воспаления. На затягивание пореза тело тратило около ста двадцати калорий в час. Это был вполне допустимый расход в моих нынешних условиях.

В щели между рассохшимися досками проникал серый свет осеннего утра. Сарай постепенно остывал. Светильник в углу давно потух. От него шел едкий запах горелого сала.

Мирон сидел напротив на куче сухой ржаной соломы.

От свиного шпика и Дашкиных трав Мирон быстро ожил. На щеках проступили розовые пятна, а мертвенный серый цвет с кожи сошел. Парень вцепился в глиняную кружку обеими руками, мелкими глотками тянул горькую ивовую воду. Дашка силой влила в него три такие порции. По-другому с лихорадкой тут не справлялись. Сама она умотала к причалам за солью и чистой холстиной, оставила нас одних.

Мне нужны были сведения. С пустой головой в эти кварталы лучше не соваться. Мирон пока был единственным, у кого можно было хоть что-то вытрясти.

Я придвинул ящик поближе, сел напротив.

– Кто тут за главного?

Мирон дернулся. Кружка качнулась в его пальцах, пара горячих капель упала на солому.

– Савелий, приказчик Вяземских, – парень удивленно вытаращился на меня. – С каждого дома собирает по медяку в неделю. С каждой трубы. Савелий каждую субботу за данью ходит, с ним четыре костолома с дубинами. Если у кого медяка нет, того стражники просто бьют батогами на площади перед ратушей, а потом гонят отрабатывать долг на лесопилку. Мой отец так три года отпахал за копеечную недоимку, там и остался.

Я прикинул плотность застройки в этом секторе. Каждый раз, возвращаясь в подвал, я видел сотни убогих лачуг, которые лепились друг к другу по всему берегу.

– Если здесь около трех тысяч хибар, Род Вяземских извлекает три тысячи медных монет в неделю из ничего, – проговорил я. – Это больше ста пятидесяти тысяч монет в год чистой прибыли только на этом гнилом болоте. При этом они не построили здесь ни одного здания и не провели санитарную очистку территории. Абсолютно нерациональное использование ресурсов.

– Да какое там построили! – Мирон горько усмехнулся. – Дома мы сами сколотили из гнилого теса, который подобрали на речных свалках. Вяземские просто объявили эту землю своей тридцать лет назад, когда отжали берег у Белозерских. Теперь собирают дань. Даже за воду из колодцев мы платим. Белозерские поставили своего весовщика у каждого питьевого бака в порту. Хочешь набрать ведро чистой питьевой воды – плати одну медную полушку весовщику. Иначе бак запрут на замок.

– Так река же под носом, – я мотнул головой в сторону серой полосы за складами. – Вода бесплатная. Прокипятить минут десять – и пей спокойно.

Мирон вытаращил глаза и испуганно замахал свободной рукой:

– Ты сдурел?! Река-то под Белозерскими! Зачерпнешь ведро без дозволения весовщика – стражники прямо на мостках хребет перебьют. Закон Рода, с ним не поспоришь, сразу сомам на корм пойдешь. Да и вода там мазутная, тухлой рыбой воняет.

Я спорить не стал. Отдавать последний медяк за гниль из казенной бочки, имея под боком целую реку, выглядело дикостью, но страх перед хозяйским законом здесь давным-давно победил здравый смысл.

И тут в памяти всплыла старая картина.

Бетонный бокс в планетоиде-тюрьме. Моя камера, где всегда стоял ледяной холод, а под голыми ступнями хрустела изморозь. Там не было никаких Великих Родов и нелепых законов, там царила чистая оптимизация биологического материала. Стены камеры были из гладкой неокрашенной стали, на ней виднелись мелкие царапины. Каждые несколько дней автоматика запускала процедуру контроля. «Проверка на выживание». Так автоматическая система называла наши ежедневные испытания. Роботы просто перекрывали подачу кислорода в камере на три минуты или опускали температуру до минус двадцати, чтобы замерить скорость адаптации наших легких и кожи. Никто не жаловался на несправедливость, все просто молча сжимали зубы и выживали на пределе биологических лимитов расы. Если ты не мог приспособиться – твоё тело отправлялось в утилизатор ресурсов. Всё просто и логично. Никаких поклонов и приписок к хозяевам.

Воспоминание отозвалось резким, колющим ударом в затылке. Ровно две секунды резкой фантомной боли, словно стальная игла медицинского автомата снова вошла под череп. Я замер, дыхание перехватило, а зрачки сузились в крошечные черные точки. Лицо онемело, а зубы свело судорогой.

Боль прошла так же быстро, как и началась. Я выдохнул сквозь зубы.

Мирон испуганно уставился на меня. Мой внезапный ступор явно напугал его. Он завертел головой, заозирался по сторонам и судорожно ухватился за мой суконный рукав. Глиняная чашка выскользнула из его пальцев, грохнулась о земляной пол и разлетелась на крупные черепки. Остатки горького темного отвара залили солому и быстро впитались в суглинок.

– Эшер! – зашептал он со слезами на глазах, его затрясло. – Нам конец! Вяземские пришлют за нами своих профессиональных убийц, Оболенские начнут охотиться за твоей кровью. Мы теперь ходячие трупы, нас живьем закопают в медных рудниках! Смерть на пороге! Нас некому защитить, у нас нет покровителей!

Я посмотрел на то, как дрожат его губы, прикинул сроки и методы возможного нападения и ответил сухо:

– Статус обновлен. Параметры угрозы стабильны. Сделай вдох.

Мирон поперхнулся воздухом, замолчал и удивленно захлопал ресницами. Мой ледяной тон подействовал на него лучше любого успокоительного лекарства. Он медленно отпустил мой рукав, вытер лоб засаленной ладонью и глубоко вздохнул, чтобы успокоить сердечный ритм.

Я должен был понять структуру этой системы до конца. Любое феодальное устройство имеет свои уязвимые места. Если Вяземские – это доминирующий силовой узел в этих кварталах, то у них должна быть своя системная уязвимость.

– С чего Вяземские за тобой так гоняются? – спросил я. – Из-за чего весь сыр-бор?

Мирон втянул голову в плечи и принялся судорожно ковырять пальцем прелую солому, выбивая из нее пыль.

– Засек я кое-что… – сипло выдавил он. – Я про баржу с зерном уже говорил, но на мостках мы вдвоем стояли. Я у платформы, а Селиван, писарь ихний, черную тетрадь вел.

– Выкладывай всё. До мелочей.

Тот сглотнул и сбился на заговорщицкий шепот:

– Селиван туда вбивал настоящий вес серой руды – ее под овсом тайно таскали. Вяземские этот тяжелый шлам у Оболенских с рудников воруют да на тайных кузнях плавят, чтоб царю пошлину не платить. Из той руды куется оружие для их собственных костоломов. И писарь ту тетрадь сцапал аккурат перед тем, как стража пирс облепила. Он спрятал её в деревянный ларец и сбежал.

Это был серьезный системный сбой. Вяземские воровали металл у другого Великого Рода, нарушали имперский закон и баланс сил. Черная книга Селивана была прямым доказательством их преступления. Если эта информация попадет к Оболенским или имперским дознавателям, Род Вяземских понесет колоссальные убытки, а их приказчиков просто казнят. Вот почему они так яростно убирали всех свидетелей.

Я посмотрел на Мирона:

– Где сейчас этот Селиван? – спросил я. – Он жив?

Мирон затравленно кивнул:

– Жив. Он прячется на самой окраине, в заброшенной бондарной мастерской у старого соляного склада. В заброшенной бондарной кругом валяются гнилые обручи да сосновые клепки – укрытие идеальное. Там Селиван и засел: выжидает, пока на реке утихнет суета, чтобы дать дёру на юг вместе с книгой. Единственный человек, кто способен отмыть нас от обвинений и сдернуть с петли.

Дорогу к мастерской я запомнил. Селиван оставался единственной зацепкой, и хотя весь расклад усложнился, впереди появился четкий ориентир.

Я встал, поправил порты и привычно проверил пальцами холодный набалдашник ножа в кармане:

– Придет Дашка – сразу уводи ее в сарай, возле которого тебя скрутили. Меняем лежку.

Главное – опередить костоломов Вяземских, пока те не сели писарю на хвост.

Глава 13. Свидетель

Ночь была темной, сырой. Плотная морось оседала на тесовых крышах пакгаузов, стекала по известняку стен грязными ручьями. Я шел по самой окраине, жался к деревянным заборам. Новые порты из серого сукна слегка шуршали при каждом движении, но шаг мой оставался мягким. Около соляных амбаров воняло мокрой речной гнилью, селедкой и печным угаром. Порт казался мертвым, но это была ловушка.

Я знал: в портовых переулках вовсю рыщут дозоры Вяземских. После вчерашней драки у тесового пакгауза они согнали сюда всех своих уличных бойцов. Они перекрыли главные перекрестки, караулили каждого бродягу. На улицах то и дело мелькали огоньки фонарей, слышался тяжелый топот сапог со стальными подковами. Я обходил их посты по широкой дуге. Прижимался к стенам, замирал, когда желтый луч скользил по земле возле моих ног. На всю эту ходьбу уходила простая мышечная сила. Мой внутренний датчик показывал нулевой расход пиковой энергии, бедра работали экономно.

Я шел аккуратно. Прикидывал в голове, где сейчас находятся патрули, держал безопасную дистанцию. Из тумана доносился хриплый говор. Дозорные мерзли на сыром ветру, злились и материли эту ночную смену последними словами. Из-за их ленивого лая я легко различал каждое слово. Патрули стягивали кольцо вокруг пакгаузов.

Бочарня притулилась на самом краю берега, прямо у обрыва. Тесовая кровля давно просела, бревенчатые стены перекосились и густо покрылись мокрым зеленым мхом. На земле вокруг валялись груды гнилых обручей да сосновые клепки. От них тяжело воняло прелым дубом и старым столярным клеем.

Я нащупал узкую щель в боку постройки и скользнул внутрь. Тут стояла глухая темень. Пришлось напрячь зрение, чтобы хоть немного разобрать в серой дымке очертания хлама.

Всю мастерскую забивали штабеля сырых досок и бочковых заготовок. Под ногами заскрипела старая стружка и сухие опилки. Пахло вековой пылью, плесенью, прелым деревом. Я замер у самого порога и затаил дыхание. Где-то в глубине, за горой старых бочек, кто-то завозился. Тихо зашуршало, а потом донесся свистящий хрип: там судорожно ловили воздух ртом.

Помещение казалось огромным склепом. С потолка свисала паутина, а в углах лежали груды сломанного бондарного инструмента. Я медленно двигался по узкому проходу между деревянными щитами. Каждый мой шаг был плавным и бесшумным. Я не задевал стружку, не шумел. Я прощупывал взглядом каждый темный угол мастерской.

Мой внутренний прицел сразу выдал физиологические параметры цели. Сердце неизвестного билось в бешеном ритме: не меньше ста двадцати ударов в минуту. Он дышал поверхностно и часто, у него дрожали конечности. Это была чистая паника. Человек затаился в узком пространстве между досками, сжимал в руках какую-то тяжелую деревянную плаху с металлическим набалдашником.

Я обогнул высокий штабель и остановился в трех шагах от укрытия. За сосновыми досками, сжавшись в комок, сидел худой молодой парень. Это и был Селиван, младший писарь Вяземских. На нем был засаленный суконный кафтан, воротник рубахи оторван, а лицо покрыли пятна копоти. Он выглядел жалко. Его лоб блестел от холодного пота. Он обеими руками сжимал тяжелый деревянный колун, его пальцы побелели от напряжения. Мужик трясся так, что доски за его спиной мелко стучали друг о друга.

Когда я сделал еще один шаг, парень вскинул колун над головой. Его зубы стучали от холода и страха. Десятник Савелий хотел получить книгу любой ценой, и этот парень знал об этом. Его загнали в угол. Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном.

– Назад! – хрипло закричал он, но голос сорвался на писк. – Не подходи! Я расшибу тебе голову! Знаю, кто тебя прислал! Савелий не получит книгу!

Я не стал выхватывать нож и даже не поднял руки для защиты. В моем плане не было места насилию. Насилие в этой ситуации являлось неэффективным инструментом. Если я сломаю ему пальцы или запугаю до полусмерти, я получу испуганного, ненадежного союзника. В самый важный момент он предаст меня или сбежит при первой же возможности. Мне нужен был человек, который пойдет за мной добровольно. Мне нужно было его доверие.

Я заговорил спокойно.

– Меня прислал не Савелий. Я пришел от Мирона.

Селиван замер. Его руки с колуном медленно пошли вниз, но он по-прежнему дико озирался по сторонам, ловил каждый мой вздох.

Он переспросил меня и с трудом сглотнул слюну.

– От Мирона? Врешь. Мирона стражники Вяземских еще три дня назад на площади батогами забили. Он мертв.

– Он жив, – ответил я. – Я вытащил его с пирса и подлечил. Сейчас он прячется в безопасном месте. Но без твоей книги нам всем не выжить. Вяземские перекрыли порт и ищут нас по всем углам. Нас сдадут свои же за пару медяков.

Селиван хмуро посмотрел на меня. В его глазах боролись страх и слабая надежда. Я впервые так близко наблюдал за проявлением человеческих эмоций. Я раньше не наблюдал в упор, как в человеке вперемешку бьются страх и надежда. На планетоиде за такой сбой – дрогнувшие губы, мокрый взгляд – сразу вычеркивали из очереди за пайком. Эмоция считалась браком, а брак там не кормили. А в этом гнилом мире надежда, оказывается, ценится получше любого серебра. На ней можно было строить расчет. Я видел, как его дыхание постепенно выравнивается, а сердцебиение опускается до ста ударов в минуту.

Я посмотрел на его руки. Пальцы ходили ходуном, плечи мелко подрагивали. Любой на моем месте увидел бы просто испуганного мальчишку, но я видел пустой желудок. Этот Селиван не жрал минимум двое суток. Вся его энергия ушла на страх, а пульс едва прослушивался, слабый и нитевидный.

Я порылся в куртке. Вытащил черствый обрубок ржаной горбушки. Вообще-то, я берег его для себя на случай резкого спада калорий. Но сейчас этот кусок нужнее здесь.

Я протянул сухарь Селивану.

– Держи. Ешь.

Писарь выпучил глаза. Сначала замер с открытым ртом, потом выронил свой тяжелый колун. Схватил горбушку сразу обеими руками и буквально вцепился в нее зубами. Мужик глотал сухие куски без остановки. Хрипел, давился крошками, а по его грязным, замазанным сажей щекам катились крупные слезы.

Он проглотил весь сухарь за несколько секунд. Я молча наблюдал за его восстановлением: дыхание у парня выровнялось, а дрожь в коленях понемногу утихла. Напоследок он жадно облизал свои засаленные пальцы и аккуратно собрал каждую крошку со своего рукава.

Когда он закончил, я продолжил негромко.

– У нас общий враг. Вяземские воруют руду Оболенских и прячут ее от Императора. Твоя черная книга – единственное доказательство их вины. Без нее Савелий сотрет нас в порошок. Но если мы доберемся до Оболенских или имперских дознавателей первыми, у нас появится шанс сберечь свои шеи.

Селиван вытер рот засаленным рукавом кафтана. Он посмотрел на меня уже без былой дикости. Доверие – штука медленная, но надежная. Он глянул на меня, потом на щель в стене, потом снова на меня – и я понял, что свои шансы в одиночку он уже прикинул и они ему не понравились. Он понимал, что один на один с Вяземскими у него нет ни единого шанса выжить. Силы были слишком неравны.

– Если я отдам книгу – ты меня убьешь. – голос у него уже не дрожал.

– Если отдашь, у тебя появятся неплохие шансы. Не отдашь – тебя убьют.

Он тихо проговорил:

– Книга у меня. Я спрятал ее под настилом, у самого основания печи. Там сухой ларец.

Он повернулся к стене, опустился на колени и принялся раскапывать прелую солому и стружку в углу бочарни. Его руки дрожали от волнения, он цеплялся ногтями за щели между досками пола.

Селиван вытащил из-под досок небольшой деревянный ящик. Он был стянут пеньковой бечевкой. Он быстро развязал узлы и вытащил толстую тетрадь в кожаном переплете. На обложке стояло клеймо Вяземских в виде колоса. Это была именно та приказная книга прихода руды.

Селиван крепко прижал книгу к груди и прошептал:

– Вот она. Я покажу ее Оболенским. Я всё расскажу, только спаси меня от костоломов Савелия.

– Пока это совпадает с моими целями, – ответил я и забрал книгу из его рук. – Прячься за моей спиной.

Вдруг снаружи, у самых ворот бочарни, раздался отчетливый металлический лязг. Кто-то зацепил ржавый обруч на пирсе. Сразу после этого послышался тихий свист – условный сигнал дозора.

Я мгновенно затушил светильник. Мы погрузились в кромешную тьму.

Сквозь щели в гнилых досках стен на деревянный пол легли бледные лучи масляных фонарей. На улице послышались тяжелые шаги и хриплые голоса дозоров Вяземских. Они шли прямо к дверям бочарни. Я прижал Селивана к стене за штабелем досок и приказал не шевелиться.

Я положил ладонь на рукоять своего нового стального ножа.

Глава 14. Давление

Тяжёлая передняя дверь бочарни глухо содрогнулась от сильного удара снаружи. Кто-то ломился внутрь. Сквозь щели в гнилых досках пробивались тонкие лучи масляных фонарей, они резали темноту мастерской жёлтыми полосами. Патруль Вяземских пришёл за писарем. Я не собирался вступать в бой. В узком пространстве между штабелями сырого сосняка, с испуганным Селиваном за спиной, драка принесла бы слишком много непредсказуемых рисков. Мой внутренний хронометр показывал дефицит времени. Нужно было уходить. Я зажал Селивану рот ладонью, чтобы парень не взвыл от страха, и потащил его за собой вглубь цеха. Мы пробирались мимо горок старых обручей и сосновых клепок. В самом конце мастерской, прямо над обрывом к реке, я приметил запасной лаз. Это была широкая щель в гнилом полу, через которую бочары раньше сбрасывали опилки в обрыв, прямо на берег. Дверь сзади затрещала громче, раздался треск дерева, петли лопнули. Враги ворвались внутрь. Я не стал медлить, молча подтолкнул Селивана к лазу.

Мы протиснулись сквозь узкую щель, соскользнули по мокрому, склизкому суглинку речного обрыва вниз, в спасительную густую пелену тумана. Сверху над нами послышались злобные крики стражников, но речной туман надёжно укрыл наши силуэты. Мы ушли по самой кромке мутной холодной воды, прижимались к склизким сваям причалов. Путь по тёмным портовым переулкам был долгим и трудным. Мне приходилось постоянно менять траекторию, чтобы обойти часовых Белозерских и новые патрули Вяземских. Наше убежище переместилось в старый тесовый сарай на окраине пустыря, туда, где три недели назад костоломы Вяземских втаптывали Мирона в грязь. Это было рискованное решение, но дозоры Вяземских искали нас у соляных складов, так что возвращение в прежнюю точку сбивало их со следа. Дашка помогла перебраться Мирону, а мы с Селиваном пришли позже, когда они уже были в сарае. Всю дорогу Селиван испуганно прижимал к груди деревянный ларец с приказной тетрадью, прикрывая его собственным телом от начавшегося дождя. Внутри сарая пахло сыростью, плесенью и гнилым сеном.

Дождь снаружи хлестал по дырявой крыше, холодные капли падали на земляной пол. Дашка сразу растопила железную печурку в углу, над трубой повалил серый дым. Она снова выварила чёрный корень в три приёма, и мы влили тёплую горькую муть в рот Мирона. Парень закашлялся, выплюнул тёмную мокроту, но уже через час его дыхание выровнялось. Жар спал, лицо больше не казалось мертвенно-серым. К обеду в сарай влетела Дашкина соседка с рынка – она и таскала знахарке все вести с причалов и с торговых рядов. Баба тяжело дышала, её лицо потемнело от быстрого бега, а с конопляного платка капала вода. Принесла она плохую новость. Приказные Савелия официально подали жалобу в управу. Они объявили Мирона беглым приписным холопом Вяземских. Теперь любой городской стражник имел законное право схватить его прямо на улице, заковать в цепи и вернуть Роду. Я выслушал её и молча кивнул. Мой собственный организм требовал калорий. После тяжёлого ночного рейда по вязкому болоту и побега из бочарни я сжёг не меньше шестисот килокалорий, так что в желудке снова было пусто и энергия требовала пополнения.

Ломоть солёной свинины я проглотил холодным, не разогревая – жир всё равно разошёлся по крови и вернул мышцам тепло, а порты тем временем подсохли у печи, и я сидел и слушал, как шипит на них остаток влаги, и думал, что делать дальше. Воевать со всей городской стражей из-за Мирона – значит сжечь пик за минуту и лечь среди этих дубовых столов, а толку ноль: их больше, и за каждым углом ещё. Значит, сначала закон. Не проездной лист, который я просил для себя в прошлый раз, – пустая строка без печати, которую мне и не думали выписывать; теперь бумага другая, про чужой долг и про расчёт, который Мирон честно отстоял на причале, и если в их реестре есть хоть одна щель, куда влезает отработанный долг, я обязан нащупать её пальцами, прежде чем полезу ломать всё руками. Дорога до приказной палаты заняла минут сорок, и я остановился перед высоким бревенчатым зданием под железной кровлей – ступени у крыльца были вытерты до блеска чужими подошвами, а над дверью скрипела на ветру вывеска с весами.

В купеческом посаде жизнь шла по другим законам, портовой гнили и убогих лачуг из дырявого теса здесь не водилось. Дома стояли крепкие, из белого камня, по улицам катились кареты с лакированными бортами, а чистые господа в тёплых кафтанах лениво переговаривались на порогах своих магазинов. На меня они не обращали внимания. Бродяга в дешёвом сукне для них был просто пустым местом. У крыльца приказной избы толпился хмурый народ в серых дешёвых армяках. На лицах мужиков застыло унылое, привычное терпение. Писаря в канцелярии работали через силу, часами мурыжили просителей ради копеечной взятки, а бедные люди молча мёрзли под холодным осенним ветром. В воздухе висел тяжёлый запах сургуча, прокисших помоев, сырой кожи и дешёвых чернил. Я обошёл толпу у порога и вошёл внутрь бревенчатого здания. Тяжёлая дубовая дверь со скрипом закрылась за моей спиной. Поверхность дерева была неровной, на ней виднелись глубокие трещины и следы старой краски. Внутри приказной избы было душно, темно и пахло залежалой кожей.

Я прошёл по тёмному коридору и вошёл в главный зал приказной палаты. Помещение разделял высокий деревянный барьер, и зал читался с порога без всякого прицела: четверо чиновников за длинным столом, пальцы в чернилах, у дверей двое рослых с дубинами, густо подбитыми стальными гвоздями, – те стояли неподвижно, но мышцы у них были натянуты, и пальцы уже лежали на рукоятях. А на зелёном сукне стола лежала бронзовая пластина с клеймом колоса – амулет Вяземских, защита от чужого гипноза и ядов; он тускло светился синеватым и гудел на частоте около тридцати герц, и затылок сразу отозвался на это поле нудной ноющей болью, но я сжал зубы и сдержал спазм, списав его в фоновый шум, как уже умел. Тело держалось вполсилы, без пика: живот пустой, ноги после болота ещё гудели, и я стоял так, чтобы в любой момент уйти, не потратив ни калории зря, прикидывая расстояние до дверей и тяжёлых ставней на окнах – если начнётся бой, на этих двоих у двери уйдёт секунд восемь, не больше. Крушить приказную палату я не собирался: слишком много сил уйдёт впустую.

Я просто сделал шаг к конторке дьяка.

– Я по делу Мирона Краева. Приказной Савелий записал его в беглые холопы Вяземских. Но Мирон свой долг на причале отработал полностью, расчёт закрыт.

Дьяк не спеша оторвался от бумаг. На его круглом жирном лице застыла сонная, сытая скука. Он неторопливо поправил серебряный перстень на мизинце, макнул перо в чернильницу и выжидательно уставился на меня.

– Имя? – дьяк спросил сухим, скрипучим тоном. – Из каких Родов будешь?

– Никаких, – ответил я. – Мой статус автономен.

Писарь пренебрежительно фыркнул, отложил перо.

– Голь безродная. Твой трёп в этих стенах ничего не стоит. Раз Вяземские требуют кабального обратно, значица, так тому и быть, закон за ними. У них есть бумага с родовой печатью, а у тебя один только пустой звон. Проваливай.

Я молча смотрел на его сытую жирную рожу и на стол перед ним – лист, бронзовую печать, плошку с огнём, – и спорить мне было не с кем и не о чём: у их порядка на входе стояла родовая печать, а у меня на запястье не стояло ничего, и моё слово без печати этот порядок просто не принимал, выкидывал как брак, не глядя. Дьяк тем временем придвинул к себе лист, поднёс над плошкой с огнём палочку сургуча, дал смоле стечь багровой каплей на бумагу и вдавил в неё бронзовую печать с колосом Вяземских; я смотрел, как капля ещё дымится и остаётся мягкой под металлом, и вот он весь их порядок в одном движении – пока смола тёплая, лист можно смять и переписать, а как застынет, он станет тем, что здесь зовут законом, и никакие мои слова эту корку уже не разогреют, потому что греть тут некому и незачем.

Дьяк равнодушно сдвинул лист на край прилавка и больше на меня не глядел.

– Всё, разговор окончен. Мирон теперь беглый должник. Завтра стражники выволокут его из твоей конуры, а тебя самого вздёрнут на площади за укрывательство чужого добра. Убирайся, пока я стражников не кликнул.

Из тени у дверей шагнул детина – в рост с притолоку, в плечах шире меня на две ладони, – и с сухим треском перехватил ясеневую дубину обеими руками, задышал тяжело, с присвистом, и уставился на меня в ожидании команды. Я глянул на дубину, на его стойку, на узкий проход между столами и сразу сложил расклад: прямой бой здесь – это пик, которого у меня сейчас нет, живот пустой, порез на руке горит, гликогена хватит секунд на восемь, а дальше – пол, и Мирона утащат раньше, чем я смогу встать. Так что я молча развернулся и пошёл к выходу, и сзади коротко, сыто хмыкнули в два голоса, но я уже не слушал – толкнул дверь плечом и вышел на деревянное крыльцо, и сырой ветер с реки сразу забрался под воротник. Я постоял пару секунд на скрипучем настиле и дослушал, как за спиной стих смех.

Через магистрат этот вопрос не закрыть – клейма у меня нет, а без клейма здесь со мной не разговаривают, только гнать; значит, следующий ход я делаю в обход магистрата, и думать об этом буду уже на ходу, а не стоя на ветру. Я спустился с крыльца, плотнее запахнул куртку и прижал раненую руку к груди, чтобы не тревожить порез, пошёл вдоль набережной, а пальцы в кармане сами нашли холодную рукоять ножа.