Текст книги "Последний (СИ)"

Автор книги: Виктор Стягъ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Глава 38. Предложение

Под тесовым навесом Дашкиного дровяника царил привычный запах сырого известняка, недавно колотых сосновых поленьев и въедливой полынной гари, сбиваемой низким ветром прямо из печной трубы. С севера, со стороны дальних речных причалов, полз плотный, пропитанный болотной тиной и речным илом туман. Он медленно оседал на бревнах изгороди мелкими, ледяными каплями росы, превращая выцветшую древесину в скользкий, темный горбыль. Я сидел на сосновой плахе в дальнем углу мастерской, неторопливо раскладывая по ячейкам деревянного ящика свой рабочий инструментарий. В узких отсеках сухой липовой шкатулки занимали свои места трехгранные личные напильники, компактные ручные тиски с винтовым зажимом и тугие мотки тонкой латунной проволоки. Медный провод, перебранный мною полчаса назад, местами позеленел от постоянной сырости и лип к подушечкам пальцев неприятной, слегка кисловатой пленкой. Мой внутренний диагностический протокол подвел суммарный итог работы систем за последние семьдесят два часа: за этот период я не израсходовал ни одной килокалории пиковой нагрузки.

Ни беготни по скользким крышам, ни быстрых ножевых стычек в портовых заулках, ни резких мышечных вспышек, сжигающих калории. Внешне все казалось спокойным. Но внутри держалась аномалия. Пульс в покое упрямо стоял на семидесяти восьми ударах в минуту. При нормальном раскладе мое сердце отбивало ровные шестьдесят два. Семьдесят восемь – явный знак внутреннего сбоя. Тело работало в режиме ожидания удара, хотя кругом было тихо. Очередной сбой, который не получалось убрать простым расчетом. А причиной был Митька. Парень возился у дубовой колоды посреди двора уже третий час подряд.

Он не произнес ни единого слова жалобы, хотя его биологические ресурсы были практически на исходе. Сначала он в одиночку притащил от дальнего колодца четыре тяжелых дубовых ведра, доверху залив водой Дашкины баки для выварки солода, а теперь без малейшей паузы взялся за колун, намереваясь расправиться с кучей сучковатых сосновых плах. С точки зрения биомеханики его действия выглядели катастрофически неэффективно. Митька заносил тяжелый топор слишком высоко над головой, неоправданно сжигая запасы гликогена в дельтовидных мышцах и плечевом поясе, а затем с хриплым, надрывным уханьем всаживал каленое железо прямо в косой, заплывший густой смолой сук. Лезвие со свистом и глухим треском вязло в упругой древесине. Парень чертыхался, выгибал сутулую спину и обеими руками выдирал расшатавшееся топорище из пня, чтобы через пару секунд повторить ту же самую ошибку. Серый кафтан на его лопатках насквозь потемнел от пота, а с козырька промокшего картуза на взбухший нос капали мутные дождевые струи.

Загнав колун в очередную плаху по самое обушье, Митька наконец остановился. Он тяжело утер лоб засаленным рукавом, судорожно сглотнул вязкую слюну и, слегка приволакивая левую ногу, пошел под навес. Ладони у него были вымазаны в сосновой смоле и черной угольной пыли, а пальцы мелко подрагивали от перегрузки. Мастер Эшер… прохрипел он, останавливаясь в двух шагах от моего верстака и глядя мне прямо в глаза. Воду я принес. Дрова доколю. Парень перевел дыхание, его сутулые, но широкие плечи под серым кафтаном судорожно напряглись:

– Научи меня выживать, мастер. Сделай сильным, как ты. Научи драться, чтобы капралы Савелия больше не могли согнуть меня на причалах. Научи держать удар. И уходить от него научи.

Я молча поднял голову и посмотрел на него сверху вниз. Мой взгляд привычно скользнул по его плечам, оценивая плотность мышечной ткани, осанку и пропорции скелета. Митька обладал абсолютно обычными биологическими параметрами местного человека. У него не было модифицированной ДНК, дававшей непревзойденную скорость нейронных реакций и мгновенную клеточную адаптацию к внешним токсинам.

Его жилы работали со стандартной скоростью обычного человека, а сухожилия не выдержали бы и доли секунды предельного ускорения – мышцы просто лопнули бы вдоль волокон при первом же резком рывке.

– Твои кости не выдержат, – ответил я, складывая напильник в брезентовую сумку. – Моё обучение тебя покалечит. Руки не успеют за мыслями, а в настоящей драке у тебя нет права на задержку. Данные не те.

Митька побледнел. Его губы затряслись, но он промолчал, только кулаки стиснул так, что подсохшая смола на ладонях потрескалась. На его щеках выступили темные пятна от злости и застарелой обиды.

– Я крепкий, мастер… – выдавил он хрипло. – Я мешки по сорок килограммов на причалах с двенадцати лет таскаю. Выдюжу. Любые побои стерплю. Ты только скажи, что делать.

– Дело не в побоях и не в мешках, – я спокойным движением затянул ремень на инструментальном ящике.

– У твоих костей есть жесткий лимит, за который ты не прыгнешь, сколько бы дров ни наколол. Мой ответ – нет. Учить не стану.

Митька застыл. В его глазах отразилась тупая, серая пустота. Он посмотрел на мои ладони – сухие, чистые, без единого следа работы. Спорить дальше он не пытался: в порту скулить перед сильным было не принято. Он медленно развернулся и побрел назад к дубовой колоде – выбивать застрявшее в смоле железо.

Я вернулся к верстаку и разложил на плахе чертежные листы. Семьдесят восемь ударов в минуту. Пульс упрямо продолжал фиксировать ровный стресс. Это мешало работать. Я заставил себя сосредоточиться на схемах. Все наши возможности в этом районе пока держались только на двух вещах – наручном метателе игл и компактном арбалете из рессорной стали.

Оба вида оружия демонстрировали высочайшую эффективность, но они имели один фундаментальный изъян: их использование требовало моей индивидуальной скорости реакции, точности движений и идеального глазомера. Обычный человек из местных, получив в руки такое оружие, в реальной хаотичной свалке просто не успеет взвести механизм или прострелит собственную ногу.

Мирон более – менее научился справляться с арбалетом, несколько раз очень неплохо попадал, но так сможет не каждый.

Чтобы «Стая» могла эффективно удерживать под контролем территорию базы без моего постоянного личного участия, требовалась совершенно иная инженерная концепция. Нужна была простая, дешевая и надежная механика, где масса, площадь поражения и фактор неожиданности полностью компенсируют медленную реакцию человека.

Первое направление – ручные разрывные гранаты для обороны базы. За основу логично взять обычную тонкостенную глиняную крынку или керамический кувшин из-под мази. Сухой обожженный черепок при подрыве изнутри дает идеальную, очень кучную россыпь мелкокалиберных острых осколков. На дно глиняной крынки идет пороховая мякоть – селитра, сера и мелкий уголь, та же засыпка, что я отмерял для фугасов. Сверху – рубленый свинец, гвозди и чугунная стружка. В сырости обычный фитиль тухнет, так что запал ставлю тёрочный. В горловину встаёт медная гильза со спичечным составом, внутрь – каленый зазубренный штырь на кольце. Дёрнул кольцо – металл скребет серу, искра с ходу бьет в порох. Холщовый замедлитель даст пару секунд на бросок. С такой штукой Селиван один удержит в овраге строй тяжелых щитоносцев.

Следом шло пневматическое ружье для тихой работы. Насос собирается из латунной гильзы и кожаного поршня в сале. Воздух идет в медный баллон под стволом. Десяток движений рычагом – и в накопителе встают тридцать-сорок атмосфер.

Подпружиненный клапан ударного типа при сбросе выталкивает латунный дротик из латунного ствола на двадцать-двадцать пять метров абсолютно без хлопка, вспышки и дыма. А если смазать трехгранное острие дротика концентрированным выжимом из болотных травок противнику для летального исхода хватит даже легкой царапины в предплечье.

Третье направление вспомогательное химическое средство: светошумовые и дымовые шашки. Плотно запрессованная смесь селитры, сахара и измельченного угля в берестяной гильзе при сгорании дает густой, удушливый сизый дым, мгновенно перекрывающий видимость в узком дворе или коридоре. Если добавить в эту смесь магниевую крошку, напил с дефектных ступиц повозок и немного серы, шашка при срабатывании дает слепящую, высокотемпературную вспышку и резкий хлопающий звук. В условиях полной темноты или полумрака подвалов это мгновенно дезориентирует противника, выжигая сетчатку глаз на двадцать-тридцать секунд, и позволяет людям «Стаи» мгновенно отступить под прикрытием дыма, компенсируя нехватку мышечной массы и скорости.

Я всматривался в эскизы, вычерчивая ногтем линии на промасленной бумаге, но глухие, ритмичные удары колуна со двора продолжали сбивать мне настрой. Я снова остановился. Кого я пытался обмануть этим математическим анализом? При чем тут на самом деле скорость нейронных синапсов Митьки? При чем тут его мышечный предел или плотность сухожилий? Чтобы бросить глиняный горшок с терочным запалом под ноги нападающим или дернуть бечевку растяжки в темноте подворотни, не нужны сверхчеловеческие рефлексы. С подобной задачей справится и подросток, и калека – достаточно забить базовый алгоритм до автоматизма.

За этим расчётом стоял промороженный титановый куб планетоида-тюрьмы: сорок герц гула регенератора, нержавейка панелей, сухой стук манипуляторов. Там одиночество являлось рабочей нормой выживания. Никаких чужих сбоев, никакой ответственности за чужой износ – только предсказуемый металл и законы механики. Ни чужих соплей, ни сукровицы на настиле. Но на затопленных дождём улицах эта схема давала сбой. Одиночку здесь пережёвывают быстро – патруль за патрулём, пока не кончится ресурс.

Чтобы удержать этот сектор, чтобы построить полноценную оборону базы, нужна группа. Нужна Стая. А группу невозможно собрать и удержать без принятия ответственности за тех, кого ты в нее берешь. За их ошибки, за их слабости, за их жизнь и смерть. Я отказал Митьке не из-за его суставов, медленных мышц или плохой физики. Я просто струсил. Я испугался, что его возможная смерть или увечье в процессе моих жестких тренировок станут моим личным, неустранимым сбоем в расчетах.

Испугался снова пустить кого-то в свой внутренний периметр и почувствовать боль, когда этот биологический объект прекратит функционировать. Я поднялся с сосновой лавки, одним движением сгреб листы с чертежами в плотный ком и сунул их глубоко под тяжелую плаху. Во дворе секла ледяная водяная морось. Митька все так же торчал у колоды. Его пальцы окончательно посинели от холода, мокрый кафтан лип к лопаткам, но он с глухим, сухим сопением раз за разом вогнал каленое железо в один и тот же вязкий сосновый сук. Я вышел из-под навеса и подошел к нему вплотную.

– Брось топор, сказал я ровным, сухим голосом. Железо искрошишь.

Парень замер, тяжело и прерывисто дыша через нос. С намокшего козырька его картуза прямо на засаленный воротник капала мутная дождевая вода. Глаз он не поднимал, ожидая, что я сейчас просто прогоню его прочь со двора.

– Ты бьешь в самый центр сука, – я без усилия выдрал топорище из его закоченевших, сбитых до мяса пальцев. – Там волокно имеет максимальную плотность. Так ты только сжигаешь энергию и тупишь кромку. Удар надо вести по касательной, в зазор между кольцами – там волокно сдаётся сразу.

Я перехватил мокрую рукоять ближе к комлю, чуть сдал бедром и сбросил железо по короткой дуге. Колун ахнул, и сосновый чурбан с треском развалился надвое.

Я вложил топор обратно в его заскорузлые пальцы.

– На рассвете у дверей. Начнёшь с чурбанов. Пока не научишься не жечь силу впустую, к нормальной работе не подпущу.

Митька мёртвой хваткой впился в топорище, сжав зубы.

– Спасибо, мастер… – сипло выдохнул он.

Я повернулся и ушёл в пристрой. В глубоком кармане кафтана пальцы сами нащупали холодную сталь. Пульс вернулся в норму.

Глава 39. Решение

Рассвет над южным обрывом вставал серый, размытый речным туманом. Холодная водяная пыль летела под тесовый навес Дашкиной избы, оседала на сосновых плахах у порога мелкими скользкими каплями. Медный провод, валявшийся на верстаке у стены, позеленел от постоянной сырости и неприятно лип к пальцам кислой окисью. В воздухе стоял тяжелый, сырой дух мокрого известняка, сосновой щепы и болотного дегтя. Я сидел на сосновой плахе в дальнем углу мастерской, неторопливо раскладывая по ячейкам деревянного ящика свой рабочий инструмент. Мелкие личные напильники, тиски с винтовым зажимом и мотки проволоки занимали свои места в пазах. Я выложил на сухую доску пять серебряных монет, заработанных вчера на рынке за коловороты и пружинные ножницы. Металл был холодным, тускло отсвечивал в полумраке дровяника. Я стал прикидывать цифры. Обучение одного человека требует три тысячи килокалорий в сутки в течение тридцати дней. Девяносто тысяч килокалорий за полный цикл. Чтобы обучаемый перестроил сухожилия, научился держать баланс на скользкой глине и не сдыхал от холода на часах, его тело требовалось регулярно снабжать белком и жирами.

Без еды этот процесс не пошел бы. Каждый новый рот в нашем подвале – это не просто лишний боец, а постоянные расходы. Придется выменивать на рынке больше ячменя и свиного жира, иначе сил у парней на тренировки не хватит.

Я взял обгорелую сосновую лучину и принялся чертить прямо на светлой липовой доске, которую нашел в дровянике. Угольная пыль сыпалась на желтые годовые кольца древесины, забивалась под ногти. Рисунок не походил ни на герб Рода, ни на параграфы воинского устава.

Я не думал создавать новый Великий Род. Их уклад слишком тяжел. Всё держится на одном хозяине – убери его, и вся община валится в грязь, как мокрый тес. Это как заклинившая водяная мельница со слишком тяжелыми дубовыми шестернями: если колесо встало, трение мигом сожжет деревянные зубья дотла. Слишком много тяжести.

С войском тоже связываться глупо. Солдаты жрут мешками, требуют припасов и сразу привлекут внимание воевод Долгоруких.

Я чертил то, что на моем языке называлось архитектурой автономной группы с распределенной ответственностью. Схема простая: каждое звено живет само по себе, без приказов сверху. Если Долгорукие накроют один подвал, остальные узлы цепи продолжат работу. Одиночное звено должно иметь свой зазор, свои припасы и свои вести.

Для этого требовалось жестко поделить задачи между людьми.

Мирона я планировал сделать начальником безопасности будущего лагеря. Сквозь щель в дверях видно было, как он не торопясь обтирает засаленной тряпкой стальное плечо арбалета. Срез на каленом металле затвора тускло блестел под слоем дегтя. Мирон всю жизнь провел в порту, знал повадки уличных воров, привычки капралов и слепые зоны у соляных складов.

Он знал, где стража берет взятки рыбой, а где прирежут за медный грош. Мирон читал причалы с ходу. Он сможет караулить проулки, ставить растяжки с колокольчиками и держать периметр. Голень у него подсохла, кость держалась крепко, через неделю он пойдет сам, без костылей. Селивану я готовил другое место. Его дело книги и монеты. Я подозвал его к столу. Тот подошел робко, прижимая к животу деревянный ящичек с роговыми чернильницами.

Угольный огрызок оставил на сухом тесе три черты с перекрёстным срезом.

– Имена из книги убрать, Селиван. Вместо них – этот знак, сдвиг на три полосы. Заберут Вяземские тетрадь – найдут никчемную пачкотню.

Он наклонился к доске, суетливо застёгивая засаленный ворот кафтана. Протёртое на локтях сукно трещало, в рукава по самые запястья въелась синяя тушь.

– В управе нас учили шифрам, но от этого знака дьяк чокнется.

– Писцы на портовых весах – тоже твоя часть. Они учитывают руду Оболенских и смены на шлюзах. Вытащишь из них выписки за пару полушек.

Селиван сжал перо, скребанул остриём по ногтю и коротко кивнул. Он уже прикидывал в уме, кого из бывших сослуживцев в портовой управе или у дровяных складов можно прикормить мелким серебром.

С ролью Дашки и Митьки я определюсь позже, когда малец покажет свои физические пределы на тренировках. Дашка уже выполняла роль медика и закупщика трав, ее изба была идеальным прикрытием, в силовую схему ее встраивать не имело смысла. Митька пришел к дровянику на самом рассвете, как и обещал. Тяжёлый колун в его руках был бережно завёрнут в кусок сухой рогожи. Сам Митька стоял у плетня, шмыгая носом от сырости и переминаясь с ноги на ногу в рваных сапогах.

Учить его ножевому бою смысла не было: скорость отклика низкая, любой опытный противник срежет его на первом движении. Я заставил его таскать сырой сосновый кряж по скользкому глиняному склону. Дерево напиталось речной водой, отяжелело и выскальзывало из пальцев из-за болотного ила.

– Перенеси вес на пятки, – я смотрел на него с бровки обрыва. – Зафиксируй таз. Нагрузка должна идти на кости бёдер и колена, а не на поясницу. Согнёшь хребет – спина откажет через двадцать минут. Привыкай держать баланс.

Митька спотыкался, трижды валился лицом в суглинок, но молча поднимался, снова подхватывал скользкий кряж обеими руками и пёр вверх. Сырая глина на сапогах нарастала пластами, утяжеляя ноги с каждым шагом.

На ладонях лопались водянистые мозоли, сукровица мешалась с рыжей грязью, но парень молчал – только в груди свистело при каждом выдохе. До пристроя он дошёл на пределе, подтягивая ноги за счёт бёдер.

В углу его колотил крупный мышечный озноб. Он забился в солому, сжавшись в комок, чтобы унять дрожь в суставах.

Я поставил на кирпичи перед ним глиняную миску – горячая конина, разваренный горох, густой топлёный жир. Парень схватил ложку, давясь паром. Руки ходили ходуном, железо со звоном билось о глину, а жирные капли летели на холщовые штаны. В печурке трещали сосновые лучины, выгоняя сырость из угла. Через десять минут кожа на его скулах потемнела от притока крови.

– Завтра ты можешь уйти, – сказал я. – Савелий занят шлюзами Долгоруких, караулить тебя некому. Но если останешься – твоя воля кончится. Твое тело пойдет в мое дело. И легкой работы не будет, придется терпеть усталость каждый день.

Митька облизал деревянную ложку, опустил пустую миску на солому и поглядел на меня. Рукав кафтана прошёлся по его губам, сдирая с подбородка жир. Парень поднялся с соломы, оперся о бревенчатую стену и выпрямил спину.

– Я останусь, – просипел он, не отводя глаз. – К Вяземским возврата нет. Буду качать мехи, таскать тес. Что скажешь – то и сделаю.

Я кивнул.

Под навесом дровяника пахло мокрой хвоей и сырым печным дымом, который дождь прибивал к самой земле. С края стропил с шумом рушилась вода. Я встал у столба, опустил руку в карман и нащупал там холодную ребристую рукоять ножа.

Глава 40. Первый

Туман с реки за ночь зашёл под самый навес дровяника, пропитал сыростью сосновую стружку и лёг инеем на выступы кирпичной печурки. Взвесь мелких водяных капель висела в воздухе, заставляя угли тлеть тускло и без треска. Я встал на ноги за три минуты до рассвета. Суставы работали гладко, без хруста, но мышечный ресурс требовал заправки. Базовый расход моего организма после двух недель без пиковых перегрузок выровнялся на отметке две тысячи восемьсот килокалорий в сутки. Чтобы удержать скорость реакций и не свалиться в откат, хватало пайки сухого мяса, двух горстей ячменя и куска свиного сала. Теперь этот расчёт был неполным. В углу под рогожей ворочался Митька. Во сне он тяжело сопел, сжимая в кулаке край холщовой подстилки. Его биохимия требовала совсем другого ввода. Чтобы семнадцатилетний парень мог каждый день таскать тяжести по глине, перестраивать мышцы и не сдыхать от ночного холода, ему нужно было не меньше трёх тысяч двухсот килокалорий. И главным из них был белок.

Я вытащил из деревянного ящика огарок угля и вывел на сухой липовой доске две колонки цифр. Шесть тысяч килокалорий в сутки на двоих. В неделю сорок две тысячи. В пересчёте на рынок это означало три круга ячменного хлеба, полпуда свиного жира, ведро гороха и хотя бы два обрезка вяленой конины. Наша касса после покупки инструмента и запаса пороховой серы усыхала. Чтобы прокормить двоих, работая в артели, придётся либо брать двойную норму на погрузке у речного причала, либо менять схему заработка.

Митька зашевелился, сел и потёр глаза засаленным кулаком. Ладони его от вчерашней работы были густо вымазаны дегтярной мазью, которую выдала Дашка, но под слоем смолы всё равно проглядывали лопнувшие водянистые пузыри. Вставай, сказал я, опустив уголь. Жир на столе. Наедайся до отвала. Парень не стал задавать вопросов. Он подполз к кирпичам, взял холодный кусок сала, отрезал волокнистый край и принялся жевать, громко работая челюстями. Желудок у него урчал так, что слышно было в проходе. Из избы вышла Дашка.

Дашка опустила на доску чугунок с остатками ячки. Вытерла ладони о фартук из холста, мазнула взглядом по моим расчетам.

– Ячмень на рынке поднялся на полполушки, – бросила она. – Купцы Кочетовых зажали баржи у верхнего плёса. Зерно дешевле брать через Савелия.

– Возьму через Селивана, у него свои люди на весах.

Спорить она не стала. Кивнула, забрала посуду и ушла к травнику.

В щелях дровяника мелькнул Мирон. Шел тяжело, хромая на левый бок и упираясь в дубовый костыль с железным наконечником. За плечом висел арбалет в сухой мешковине. Он сходил к плетню, проверил сигналки с гильзами, после чего с хрипом сел на чурбак и вытащил оселок.

– Дальний перекресток пустой. Вяземские увели людей на нижний перевоз, так что три дня в запасе есть.

– Хватит, – я ткнул пальцем в сторону парня. – Давай к верстаку.

Митька спешно проглотил остатки каши, вытер губы тыльной стороной кисти и поднялся. В походке еще чувствовалась уличная скованность, но сутулиться он перестал. Из-за стропил я вытянул четырехлоктевый сосновый кряж.

Концы окованы кольцами из полосовой стали. Шесть фунтов сухого веса, подогнанные под его хват.

– Держи, – я протянул ему дерево.

Митька взял дрын обеими руками. Пальцы его невольно соскользнули по гладкой древесине, но он тут же перехватил рукоять крепче, уперев нижний стальной набалдашник в землю.

– Скорость у тебя никудышная, – сказал я, подходя ближе и корректируя его стойку. – Если против тебя встанет наемник Вяземских с легким клинком или короткой пикой, он достанет тебя до того, как ты замахнешься. Поэтому махать им ты не будешь.

Я ткнул пальцем в его левый локоть.

– Опусти локоть. Центр тяжести вниз. Твоя задача не победить. Твоя задача согнуть его оружие, перекрыть угол атаки и удержать дистанцию, пока не подойдет Мирон или я.

Митька попытался сделать шаг вперед, как его учили на причалах с замахом от плеча. Нога у него поехала по мокрой стружке, хребет изогнулся дугой.

– Ошибка, – я несильно, но жестко надавил ему доской между лопаток, выпрямляя спину. – Стопа смотрит прямо. Колено полусогнуто. Если ты заваливаешь таз, ты теряешь опорную точку. При ударе вся масса противника уйдет тебе в поясницу. Еще раз.

Он сглотнул, вытер пот со лба и снова встал в стойку. Мы отрабатывали одно и то же движение два часа подряд. Принять вес на дрын. Сдвинуть стопу на три пальца влево. Перенести центр тяжести на заднюю ногу. Не смотреть на руки противника – смотреть на его плечевой пояс. На сороковой минуте у парня задрожали коленные суставы. Мышцы бедер, привыкшие только к прямой тяге при подъеме мешков, не выдерживали статической нагрузки. Пот с него лил ручьями, смывая дегтярную мазь с ладоней, из сорванных мозолей снова потекла прозрачная сукровица. Но Митька не скулил и не просил передышки. Каждые пять минут он просто останавливался на три дыхательных цикла, вытирал лицо рукавом и снова поднимал дрын. Я наблюдал за ним со странным чувством. В моем прошлым мире там, на планетоиде-тюрьме среди бетонных ярусов и выжженных процедурных камер никто никому ничего не объяснял. Там отбор шел через естественный отсев: не успел среагировать на удар гидротолкателя превратился в сухую ветошь, которую смывают из шланга в утилизатор.

Людей там не учили выживать. Их просто проверяли на прочность. Единственным, кто однажды закрыл меня от огня и произнес фразу про последнего, был человек, чье лицо я давно забыл. Он отдал свою жизнь, чтобы я просто сделал следующий шаг. Или это был сон, но я его не могу отличить от яви.

Здесь, на сыром обрыве у чужой реки, передо мной стоял паршиво одетый местный парень, у которого не было ни единого шанса прожить больше года на городском дне. Но сейчас его тело впитывало базовую биомеханику, как сухой тес впитывает олифу.

– Хватит на сегодня, – сказал я, когда его левая нога начала откровенно подгибаться. – Опусти дрын.

Митька с трудом опустил стальной конец дрына на землю, тяжело дыша через открытый рот. Грудная клетка у него ходила ходуном.

– Завтра в это же время, – добавил я. – А сейчас бери лопату и иди к нижнему погребу. Нам нужно углубить водоотводный ров до захода солнца, иначе дожди зальют сухой пороховой запас.

– Сделаю, мастер, – прохрипел он, вытирая лицо.

К вечеру дождь окончательно затих, уступив место густому, липкому туману, который пришел со стороны болота.

С реки долетал глухой стук колотушек – сторожа Кочетовых обходили барки. В пристрое пахло горелым дёгтем, графитом и ячменным отваром.

Мирон на табурете растирал гусиный жир по пеньковой тетиве, вбивая пальцами графитовую пыль. Селиван под лучиной резал костяным шилом знаки на берестяных плашках. За день он сходил к весам и вытащил первые данные: лес Вяземских ушёл вниз по реке, а Долгорукие стягивают посты к кремлю.

Дашка поставила на кирпичи миски с горячими потрохами. Митька у печи с трудом сжимал деревянную ложку – пальцы заскорузли от глины, но кашу он глотал не жуя.

Из полумрака у входа схема виделась насквозь. У этого подвала не было защиты родовых печатей или золота, но четыре элемента стояли в замкнутую цепь. Бывший портняжный капрал, беглый канцелярист, знахарка и портовый чернорабочий. Выбитые из городской иерархии люди образовали структуру с распределёнными издержками. Узел функционировал без центрального приказа.

Я поднялся и отжал плечом замок тесовой створки.

За обрывом речной туман глотал огни кремля. Великие Рода всё так же делили пошлины и перекидывали людей от шлюзов к перевозам, свято веря в свою исключительность. А на самом дне их структуры завязался узел, которого не существовало ни в одном родовом реестре.

Сзади звякнула глиняная миска – Митька опустил её на кирпичи, взял окованный сосновый кряж и положил вдоль своей подстилки.

Я вытащил из кармана кафтана клинок, проверил пальцем сухой срез стали и убрал ножны за пояс.

На планетоиде из меня готовили автономное оружие для выживания в одиночку. Здесь же задача усложнилась. Выжить самому – лишь начальный шаг. Главная сложность – научить выживать других.

Конец Тома 1.