Текст книги "Леонид: Испания 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

Докладная по Конституции ушла в аппарат ЦК, а меня ждало новое заседание Особой группы модернизации РККА, посвященное артиллерии и тяжелому оружию пехоты.

За столом сидели Рыбалко, Жуков, Грабин, ещё несколько конструкторов, представители ГАУ, пехоты и боеприпасников. Устинов раскрыл тетрадь протокола. На отдельной подставке стояли образцы боеприпасов – мины, снаряды, патроны.

– Товарищи, – начал я. – В настоящее время основная сила пехоты заключается не в стрелковом оружии, а в ее тяжелом вооружении. Особенно важную роль играет противотанковое вооружение. Давайте обсудим, что у нас уже есть и что необходимо добавить.

Рыбалко кивнул.

– Начнём с того, что уже есть, – сказал он. – Сорокапятка.

О сорокапятке я был наслышан и считал ее удачным образцом вооружения. Для тридцать шестого года это действительно была нормальная противотанковая пушка. Несложная в производстве, достаточно легкая, чтобы перекатывать ее по полю боя силами расчета. И, самое главное – с приличным бронепробитием. Завод в Подлипках мог выпускать её тысячами, особенно если ему не мешать вечными улучшениями ради улучшений.

Но будущая броня немецких танков требовала более серьезных средств. Кроме того, модификация 32-го года имела ряд недостатков: она не имела подрессоренного хода, а стрельба осколочно-фугасными снарядами была затруднена. Требовалась модернизация.

– Товарищи, пушка 19-К вполне адекватна как массовое противотанковое средство ближней зоны, – сказал я. – Но нужно устранить ее недостатки, облегчить, упростить производство. Также не следует превращать её в маленькую полевую пушку на все случаи. Сорокапятка должна делать главное: быстро выйти на прямую наводку и ударить по танку.

Представитель ГАУ насторожился.

– Вы к чему, товарищ Брежнев?

– К панораме.

За столом стало чуть тише.

Грабин усмехнулся краем рта. Ему было интересно, к чему я придерусь в панораме Герца – обычному прицельному приспособлению современной артиллерии.

– Предлагаю убрать штатную панораму, – сказал я. – Это слишком дорогая вещь для легкого орудия. Оставить хороший прицел прямой наводки и простой запасной механический прицел.

Артиллерист из ГАУ нахмурился.

– Но это сужение возможностей орудия. Артиллерия должна уметь стрелять не только прямой наводкой.

– Полковая и дивизионная – должна. Сорокапятка – прежде всего противотанковый нож. Стрельба с закрытых позиций ей не нужна. Ножом, знаете ли, брёвна не пилят.

– Но почему вы отрицаете стрельбу с закрытых позиций?

– Таким мизерным калибром? Зачем? Сколько сорокапяток реально будет стрелять с закрытых позиций по нормальным данным? И сколько панорам мы ради этого поставим на каждое орудие? Оптика, точная механика, обучение – всё это не из воздуха. Дайте ей хороший прямой прицел, защиту прицела от грязи и ударов, удобные маховики, нормальный спуск. А панораму оставьте тем, кто действительно в ней нуждается.

– Панорама пригодилась бы и для стрельбы по танкам!

– Особой необходимости в ней нет. Грубая наводка по механическому прицелу, потом – оптика.

Жуков поддержал:

– Против танка некогда философствовать. Расчёт или первым видит и бьёт, или его давят. И таскать меньше.

– Вот именно, – сказал я. – Массовость тут важнее мало востребованных режимов огня. Вместо панорамы лучше бы сосредоточиться на хороших бронебойных снарядах!

Представитель ГАУ насторожился:

– А что не так с нашими бронебойными снарядами?

– Мы провели выборочную проверку, и оказалось, что большая часть выпускаемых промышленностью бронебойных снарядов не показывает заявленных характеристик, – пояснил я.

– Позвольте, но они же пробивают броню любых современных танков, не так ли?

– Да, вполне возможно, они дождутся на складах появления тех танков, броню которых они уже не будут пробивать! Нам нужно работать с опережением. Необходимый минимум бронепробития – 50 мм цементированной брони на дальности 500 м. Пока без обещаний и победных цифр. Просто начать. И еще одно: опытно проверить снаряд с локализаторами.

– Что это?

– Ну, по сути, это снаряд немножко уменьшенного диаметра. За счёт этого повышается поперечная нагрузка при ударе по броне.

– Ну как же тогда таким снарядом стрелять? Он что, меньше диаметра ствола?

– Придётся увеличить толщину поясков. При попадании в броню пояски будут срезаться. А пробитие обеспечит уже корпус снаряда уменьшенного, скажем до 37 мм, диаметра.

Представитель ГАУ усмехнулся.

– Ваше описание немножко похоже на подкалиберные снаряды, которые испытывались на флоте! – Именно. Поэтому третье: начать работы по бронебойным подкалиберным снарядам.

Боеприпасник быстро писал, стараясь не смотреть на меня слишком обречённо.

– И осколочно-фугасный надо довести до ума, – добавил я.

– Для противотанковой пушки? – спросил кто-то. – Именно. Танки у противника будут не всегда. А с пулемётом нашей пехоте придется столкнуться в полный рост. Немецкая пехота строится вокруг пулемёта. MG-34 у них не приложение к отделению, а его становой хребет. Если сорокапятка сможет быстро выбивать пулемётное гнездо, расчёт ПТО, открытую точку, лёгкое укрытие – она будет работать каждый день, а не ждать танка, как редкого праздника.

Грабин кивнул.

– Снаряд маленький.

– Поэтому и надо сделать его настолько хорошим, насколько позволяет калибр. Не обещаем разрушить дом. Обещаем убить пулемёт и людей вокруг него. Возможно, придется снаряжать его гексогеном… Ладно, что там у нас дальше?

После сорокапятки перешли к «бобику».

76-мм полковая пушка выглядела как старый заслуженный пёс: ещё кусается, но бегает плохо. Фугас у неё был настоящий, пехота её хорошо знала, расчёты были обучены. По пулемётам, окопам, амбразурам, домам, лёгким укреплениям она давала то, чего сорокапятка дать не могла.

Но лафет образца 26-го года был крайне неудачен.

– Полковая пушка нам крайне нужна, – сказал я, пока ГАУшник ещё не успел уйти в глухую оборону. – Пехоте нужен ее 76-мм снаряд. Но лафет ниже всякой критики.

– Войска и производство её освоили, – сухо заметил представитель пехоты. – Лошадь тоже освоена производством и войсками. Но мы всё равно говорим о грузовиках. У «бобика» неподрессоренный ход, ограниченная скорость буксировки, малый сектор горизонтального обстрела.

Грабин осторожно спросил:

– Вы предлагаете новый лафет?

– Да. Облегчённый раздвижной лафет. С максимальной унификацией с сорокапяткой там, где это возможно: колёса, подрессоривание, часть ходовой, щитовые элементы, сцепка, технология изготовления станин. Но не надо тупо ставить 76-мм ствол на лафет сорокапятки. Нам такая экономия потом аукнется.

– Отдача у нее больше, – понимающе заметил Грабин.

– Да. Значит, усилить лафет 45-мм пушки там, где надо.

Артиллерист из ГАУ уточнил:

– Панораму на полковой сохранить?

– Обязательно. Здесь другая работа. Полковушка стреляет не только прямой наводкой. Окопы, складки местности, полузакрытые позиции, корректировка от пехоты.

Про себя я подумал, что надо поручить специалистам ГАУ начать работу по 76-мм кумулятивному снаряду. Конечно, эта работа повлечет за собой много проблем: в частности, необходимость наладить производство гексогена. Но рано или поздно этим всё равно придётся заняться.

– Следующий вопрос, – сказал Рыбалко, перелистывая справку. – Противотанковые ружья.

Грабин поморщился. Для артиллериста ПТР было неприятным существом: уже не винтовка, ещё не пушка. Тяжёлое, громкое, злое, но без нормального фугаса. По дому не ударит, пулемётное гнездо не разворотит, окоп не накроет. Если броню не возьмёт – останется железной палкой с дурной отдачей.

– По постановлению этого года работы над ПТР начаты в нескольких КБ, – доложил Рыбалко. – Ориентир – 20–25 миллиметров, масса не более 35 килограммов. Работают конструкторы Коровин, Блюм, Владимиров. У Блюма с Владимировым есть 20-миллиметровые варианты: один на колёсном лафетике, другой на сошках. Пока много вопросов к конструкции патрона, кучности. Не хватает прочности деталей, слишком велика сила отдачи. Дульный тормоз на некоторых образцах бьёт газами по расчёту.

– То есть пушка, которую стесняются назвать пушкой, – сказал Грабин.

Кто-то из ГАУ негромко усмехнулся.

– Не вижу смысла плодить слабые средства, – продолжил Грабин. – У пушки есть бронебойный снаряд и осколочный. Она работает по танку, пулемёту, дому, расчёту, повозке. Противотанковое ружьё стреляет только по броне, и делает это плохо. Завтра толщина брони вырастет – и всё. Получим тяжёлую железяку, которую солдат будет тащить и проклинать.

– Есть мнение, – добавил представитель пехоты, – что это оружие слабых армий. У кого нет артиллерии, тот и хватается за ружьё против танка.

Пришлось взять слово.

– Товарищ Грабин прав в главном: ПТР не заменяет пушку. И не должно ее заменять. У него нет фугасного действия, против лобовой брони будущих танков оно быстро ослабеет. Тяжёлое ружьё на станке может превратиться в плохую малокалиберную пушку. А без нормального патрона вся тема вообще мертва.

Грабин чуть поднял бровь. Видимо, пытался понять, что я сейчас выкину.

– Но есть одна неприятность, которая разом перечеркивает все эти аргументы, – сказал я. – Пушки иногда нет рядом с пехотой.

Все сразу насторожились.

– Батарею может накрыть авиация. На марше или на позиции. Сорокапятки могут отстать в грязи. При форсировании водной преграды пехота может переправиться на тот берег, а артиллерия – нет. Представьте морской десант, бои на сильно пересеченной местности, в лесу, зимой на глубоком снегу. Бывает также, что танки атакуют внезапно, и у артиллерии нет времени на развертывание и подготовку позиций. И солдат остаётся с гранатой.

Жуков резко кивнул.

– Товарищи, уже в наше время танки – это основное наступательное средство. И нельзя пренебрегать никакими способами борьбы с ними! ПТР не надо ставить вместо артиллерии, его место там, где артиллерии нет, где она отстала, уничтожена или не успела развернуться. Это последний шанс пехоты.

Грабин скривился, но промолчал.

– А какие цели будут у ПТР? – спросил он. – Вы сами много раз говорили, что толщина брони современных танков неминуемо будет расти.

– Несомненно. Но на поле боя всё равно останутся танкетки, бронеавтомобили, лёгкие танки. У новых толстобронных танков также будут борта и корма с ослабленным бронированием. Есть и другие уязвимые места: траки, приборы наблюдения, пулемётные установки, щели, моторные жалюзи, если повезёт. Тягачи, штабные машины, мотоциклы, вражеские пулеметные гнезда. Наконец, ПТР не обязано сжигать каждый попавшийся в прицел танк. Иногда его достаточно ослепить, остановить, сбить гусеницу, заставить экипаж уклоняться от огня и потерять темп. Пять минут для пехоты иногда стоят жизни.

Представитель ГАУ спросил: – Что вы предлагаете практически, товарищ Брежнев?

– Развивать ПТР, причём делать это в две линии. Первое – продолжать тяжёлое 20–25-миллиметровое направление. Здесь мы стараемся добиться максимальной бронепробиваемости.

– Второе? – не поднимая головы от тетради, спросил Устинов.

– Более лёгкое крупнокалиберное ружьё с хорошей кучностью. Не обязательно гнаться сразу за самым большим калибром. Нужен патрон, который можно производить стабильно, и оружие, которое расчёт реально несёт. Часть опытных образцов – с оптикой. Такое ПТР не будет пробивать толстой брони, зато будет удобно для работы по уязвимым местам: щели, приборы, траки, борта лёгкой брони.

В голове мелькнуло из будущего воспоминание о винтовке «Барретт», но я о нем, конечно, не сказал.

– Оптика на ружьё? – недоверчиво спросил кто-то. – На часть. Для испытаний и для лучших расчётов, не каждому стрелку в роту. Оптика тоже не растёт на берёзе.

Грабин наконец не выдержал:

– Вы сами сказали: без патрона тема мертва. Промышленность перегружена. Может, лучше вложить силы в пушки?

– В пушки – обязательно. Больше, а не меньше. Но пушки не отменяют последнего шанса. Связка гранат – плохой вариант.

Жуков поддержал:

– Пехота не любит зависеть от того, чего рядом нет. Если средство при ней, солдат хотя бы знает, за что отвечает. Только наставление нужно будет составить, – добавил он. – Обязательно. Засады, фланговый огонь, смена позиции, маскировка, огонь по тракам и приборам. Кто стреляет в лоб там, где можно ударить в борт, тот не герой, а поставщик металлолома противнику.

Устинов вслух зачитал протокол:

– Признать ПТР необходимым дополнительным средством пехоты против бронецелей. Не рассматривать как замену 45-мм ПТО. Продолжить 20–25-миллиметровое направление. Отдельно проработать более лёгкое ружьё повышенной точности. Патрон считать главным вопросом. Часть опытных образцов – с оптическим прицелом. Провести всестороннее испытание и составить Наставление по тактическому применению.

Грабин молча постучал пальцами по столу.

– Всё равно войну решит не ружьё, – сказал он, – а нормальная пушка.

– Согласен, – ответил я. – Поэтому сейчас перейдём к вашей тематике.

На стол легли чертежи Ф-26, таблицы стрельбы, расчёты веса, записки по буксировке и несколько листов с замечаниями военных. Бумага была аккуратная, цифры – правильные, пушка – хорошая. Это раздражало сильнее всего. Плохую вещь легко ругать. Хорошую приходится ругать осторожно, чтобы не сломать вместе с недостатками то, что уже получилось.

– Скажу прямо, – начал я. – Василий Гаврилович, по сравнению с тем, что могло родиться при старом подходе, это серьёзный шаг вперёд. Ваша дивизионка – несомненный шаг вперед. Без раздельного наведения, без попытки сделать одну пушку сразу и полевой, и противотанковой, и зенитной. Расчёт работает нормально. Конструкция разумнее. Технологичность лучше.

Грабин посмотрел на меня с подозрением. Такая похвала на совещании часто означала, что сейчас последует «но», и после этого его любимый образец будут больно бить.

Он не ошибся.

– Но вес.

Жуков коротко хмыкнул. Рыбалко перелистнул справку.

– Буксируемый вес – около тысячи шестисот килограммов, – сказал он. – Для конной тяги – слишком много. Для ручной перекатки на позиции – тем более.

Грабин сразу перешел в защиту:

– Товарищи, надо сравнивать не только килограммы. На новой пушке нормальные подшипники качения, ход лучше, усилие при перевозке меньше, чем у старых систем. Нельзя смотреть на массу как на единственный показатель.

– Василий Гаврилович, кого вы пытаетесь обмануть? – вспылил я. – Нас или себя?

Он нахмурился.

– Я никого не пытаюсь обманывать.

– Тогда не надо продавать нам подшипник как отмену притяжения земли. На ровной дороге он помогает. Но на подъёме лошадь тащит не подшипник, а полторы тонны железа. В грязи, в снегу – то же самое. Когда расчёт руками доворачивает пушку на поле боя, вытаскивает из воронки или перекатывает на сотни метров под огнём, через овраги и буераки, ему всё равно, какие прекрасные подшипники у нее в ступицах.

Жуков добавил, не глядя в бумаги:

– На поле боя пушку часто надо двигать руками. Если расчёт не может сдвинуть орудие, оно становится неподвижной целью.

Грабин сжал губы. – Баллистика требует прочности. Прочность даёт вес. Я могу облегчить лафет, но тогда надо или применять легированные стали, или снижать отдачу.

– Дульный тормоз? – спросил представитель ГАУ. – Именно, – сказал Грабин. – С дульным тормозом можно снять часть нагрузки с лафета. Значит, уменьшить вес.

Военные хором принялись возражать.

– Демаскировка.

– Пыль, снег поднимет. По расчёту газами ударит.

– В противотанковой засаде после первого выстрела покажет позицию противнику.

Я поднял руку, прекращая бардак.

– Вы правы. Но, к сожалению, иногда приходится идти на компромисс. Для облегчённой дивизионной пушки дульный тормоз можно рассматривать как вариант. Дивизионка не всегда сидит в засаде и ждёт танка на двести метров. Она работает батареей, с подготовленных позиций, по разным целям. Её всё равно выдают звук, вспышка, движение расчёта. Если дульный тормоз даст реальное снижение веса и улучшит подвижность – надо пробовать.

Грабин понятливо кивнул.

– Но, – сказал я, – для специализированной противотанковой пушки дульный тормоз в норму не закладывать. ПТО живёт скрытностью. Первый выстрел должен быть неожиданным. Если после него облако пыли покажет танкисту, куда бить, и в то же время перекроет поле зрения для нашего расчёта – это очень плохая практика.

Рыбалко записал себе что-то на полях.

– Значит, по Ф-26 два направления, – подвёл я итог. – Базовую пушку продолжать. Не пускать как противотанковую. Отдельно сконструировать упрощённый и облегчённый вариант с дульным тормозом. Но проверять не в заводском дворе перед комиссией, а в полевых условиях.

Грабин молчал. Он был недоволен, но уже не спорил.

– Теперь о перспективе, – сказал я.

Устинов поднял голову.

– О восемьдесят пятой?

– О ней.

Два года назад, в тридцать четвёртом, я в присутствии Дмитрия Фёдоровича высказал мысль увеличить калибр существующей 76-мм зенитной пушки. Переделка под более мощную 85-мм баллистику уже шла и была успешной. И если такая баллистика рождалась для неба, глупо было не спросить, что она даст против брони.

– По работам над новой зенитной системой, – сказал я, – подготовить расчёт противотанкового применения. Не вместо зенитки. Параллельно. Длинный прямой выстрел, бронепробитие, лафет, масса, тягач, маскировка.

Представитель пехоты мрачно спросил: – А кто её будет по полю катать? Расчёт? Там масса явно выйдет за две с половиной тонны!

– Никто не будет катать её как сорокапятку, – ответил я. – Это тяжёлая противотанковая пушка для дальнего огня и подготовленной позиции. Мехтяга обязательна.

– А на поле боя? Получается, непосредственно на поле боя она будет неподвижна?

Тут я вспомнил такую оригинальную вещь из будущего, как мотоблок.

– Нам надо проработать опытную тему: вспомогательный моторный перекатчик. Небольшой мотоциклетный двигатель, редуктор, малый ход. Этакий железный мул для последних пятидесяти метров. Установить его можно прямо в станину.

В зале посыпались вопросы.

– Бензин? Обслуживание? Поломки? Шум? Лишний вес?

– Да, вопросов много. Поэтому это – опытная тема, – сказал я. – Не украшение каждого орудия. Проверить на тяжёлых противотанковых и зенитных системах. Если окажется дурью – закроем. Если даст расчёту шанс убрать пушку с пристрелянного места – будем думать дальше.

Устинов начал читать решения: Ф-26 признать перспективной дивизионной пушкой, продолжить работу. Подготовить облегчённый вариант с дульным тормозом. Испытания вести по подвижности, а не только по стрельбе. Подшипники не считать оправданием массы без проверки на подъёме, в грязи и при ручной перекатке. Для специализированных противотанковых пушек дульный тормоз в ТЗ не закладывать. Начать работу над перспективной противотанковой пушкой калибра 85 мм. Вспомогательный моторный перекатчик – в опытную тему.

Следующая тема, наоборот, казалась многим слишком лёгкой и слишком странной, чтобы быть серьёзной.

Рыбалко перелистнул папку.

– Товарищи, есть такая новая разработка, как автоматический гранатомёт конструктора Таубина.

Грабин посмотрел на потолок так, будто просил ниспослать ему терпения.

После пушек, лафетов, подшипников, дульных тормозов и 85-мм баллистики новая тема выглядела несерьёзно. Перед нами оказалась фотография странной машины на станке. Не пушка. Не миномёт. Не пулемёт. Что-то среднее, а среднее в армии обычно не любят.

Таубин сидел у края стола. Молодой, нервный, с лицом человека, который уже привык, что его детище называют баловством, но всё равно не научился этого не слышать.

– Система около сорока миллиметров, – доложил Рыбалко. – Автоматическая стрельба гранатами. Назначение заявлено: поражение живой силы и огневых точек. Образец сырой. Замечания: питание, задержки, прочность станка, выстрел, взрыватель, безопасность обращения.

– То есть пулемёт, который стреляет маленькими минами, – сказал Грабин.

Несколько человек усмехнулись.

Боеприпасник не усмехнулся. Он уже понимал, что если тема выживет, страдать придётся ему.

– Автоматическая стрельба гранатами, – сказал представитель ГАУ. – Звучит красиво. А на практике? Грязь, пыль, слабая подготовка расчёта. Задержки. Опасность преждевременного срабатывания. Расход боеприпасов. Станок. Ящики. Вес. Если нужна мина – есть миномёт. Если нужна прямая наводка – есть пушка. Если нужна граната из винтовки – есть гранатомёты Дьяконова.

Таубин дёрнулся, но промолчал.

– И дальность? – добавил кто-то из пехоты. – Мина дальше летит. Снаряд сильнее. А это куда ставить? В роту? В батальон? В музей странных вещей?

Слушая их, я понимал, что по большей части они были правы. Такое оружие действительно выглядело экзотичным и невольно вызывало к себе недоверие. Но, в отличие от всех присутствующих, я знал, что автоматический гранатомёт – это действительно годная тема, прекрасно работающая против пехоты противника.

Я еще раз внимательно осмотрел фотографию гранатомёта.

В моём времени такая машинка, доведённая до ума, запинала бы любой MG-34. Не красиво, одним богатырским попаданием, а большим количеством маленьких гранат: осколками, разрывами, страхом, необходимостью менять позицию, прижиматься, молчать.

Поэтому я взял со стола схему немецкого отделения и развернул к ним.

– Давайте ещё раз рассмотрим боевые порядки вероятного противника.

На схеме прямо выделена пулемётная группа. Не случайно. Как я уже много раз повторял, немецкое отделение держалось вокруг пулемёта. MG-34 был для них становым хребтом отделения. Пулемёт давил огнем пехоту противника, заставлял прижиматься к земле, а остальные в это время подбирались на дистанцию броска гранаты. Пулемёт молчал – значит, наши окопы оживали, вражеское отделение теряло темп, ложилось или отступало.

– Немецкий пулемёт нужно любой ценой принудить к молчанию, и гранатомёт товарища Таубина может оказаться очень полезен для этого.

Жуков одобрительно хмыкнул.

– Ну послушайте, товарищ Брежнев, – возмутился представитель ГАУ, – у нас уже есть много средств борьбы с вражескими пулемётами. Это и пушка сорокапятимиллиметрового калибра, и полковая артиллерия, и разрабатываемые товарищем Шавыриным миномёты.

– Согласен. Сорокапятка может выбить пулемёт, если не будет занята борьбой с танками, – продолжил я. – Полковая пушка может разворотить укрытие, если не будет в это время бить по пехоте врага шрапнелью. Миномёт может накрыть пулемётную огневую точку, если получит целеуказание. Добавлю, что ПТР с оптикой тоже сможет неплохо работать против пулемётчиков. Но здесь, как и с танками, вражеский пулемёт – слишком серьезная цель, чтобы игнорировать годные средства борьбы с ним. А главное – гранатомёт Таубина будет находиться прямо в рядах пехоты. Значит, вражеский пулемёт только начнет работать, а по нему уже пошла серия гранат. Не одна винтовочная граната. Не мина через три минуты, не трехдюймовый фугас через полчаса. А сразу, и серия.

Таубин впервые поднял глаза.

– Значит, продолжать работы?

– Продолжать. И побыстрее.

Он нервно сглотнул.

– Понимаю.

– Вот и хорошо. Главный вопрос – выстрел. Плохой взрыватель закроет тему быстрее любого противника. Второе – автоматика. Тут не нужна рекордная скорострельность, зато крайне важна нетребовательность и надёжность. Ещё один момент – станок. Устойчивый, но переносимый силами расчёта. Тут важны быстрая наводка и быстрая смена позиции.

Я повернулся к Устинову.

– Запишите для гранатомёта Таубина отдельное испытание: окоп с пулемётной точкой, расчёт за бруствером, цель за складкой, ход сообщения, расчёт ПТО за щитом. Сравнить: автоматический гранатомёт, ротный миномёт, винтовочные гранаты, сорокапятка с осколочным, пулемётный огонь. Считать время подавления, расход боеприпасов, задержки, переноску, смену позиции, демаскировку, обучение расчёта и прочие важные обстоятельства.

Боеприпасник тихо выругался себе под нос.

– Выстрелы кто делать будет? – спросил он уже вслух.

– Вы, – сказал я. – Поэтому и будете сидеть рядом с конструктором с самого начала, а не потом, когда он принесёт красивую железку под несуществующую гранату.

Грабин всё ещё был недоволен: – Слишком сложный механизм при слабом фугасном воздействии боеприпаса. – Возможно. Тогда честные испытания это покажут, и тему закроем. Но если он подавит пулемёт быстрее других средств, мы получим оружие, которого пехоте будет не хватать в каждом наступлении.

Устинов зачитал протокол:

– Тему автоматического гранатомёта Таубина не закрывать. Заменой миномётам, 45-мм ПТО и полковой пушке не считать. Основная ниша – подавление пулемётных точек, окопов, расчётов ПТО и живой силы за складками местности. Работы оформить как утверждённый производственный опыт.

Представитель пехоты перелистнул следующую папку. – Если уж говорить о навесном огне рядом с пехотой, может, проще миномёты?

Рыбалко кивнул.

– Следующий вопрос. Миномёты. 37, 50, 82, 107, 120 миллиметров. И гранатомёт Дьяконова.

После автоматического гранатомёта Таубина миномётная папка выглядела, можно сказать, консервативно. Что там сложного? Труба, плита, двунога, мина. Никакой автоматики, капризного питания, даже противооткатных устройств нет. Но почему-то, несмотря на всю кажущуюся простоту, миномёты в РККА до сих пор не начали поступать. КБ Шавырина только-только представляло первые образцы.

– В целом направление правильное, – сказал я. – Пехоте нужен навесной огонь рядом. Пушка не всегда видит цель, передовые наступающие части не всегда могут обеспечить связь с артиллерией. Пулемёт спрятался за складкой, в окопе, за домом, на обратном скате – и пехота легла. Миномёт в таких случаях не роскошь, а, гм, средство продвижения вперед.

Представитель пехоты усмехнулся.

– Начнём с 37-мм миномёта-лопаты, – предложил Рыбалко.

На стол положили схему. Я посмотрел на неё и почувствовал почти физическое раздражение. Вот оно, вечное желание сделать одну вещь сразу всем: и копать, и стрелять. Ладно хоть любить и колотить одновременно не предлагают.

– Тему закрыть, – сказал я.

Кто-то из ГАУ аж поперхнулся.

– Товарищ Брежнев, но лёгкость… – Солдатская лопата должна копать. Миномёт должен стрелять. Если вещь плохо делает и то, и другое, это не универсальность, а издевательство над пехотой.

– Один боец несёт…

– Один боец несёт и проклинает. Мина слабая, дальность смешная, точность сомнительная, огневой задачи почти не решает. Командиру кажется, что у него появился навесной огонь. На деле – лишний предмет в снаряжении.

Жуков усмехнулся:

– Лопату, которая плохо копает, солдат особенно быстро потеряет. – Вот именно. 37 миллиметров – не развивать как штатное оружие. Хотите оставить несколько штук для опытов – оставьте. В войска не тащить.

Следующим шёл дульный гранатомёт Дьяконова.

– Винтовочный гранатомёт как временный костыль, в целом, полезен. Но только для специальных войск. Скажем, для воздушного десанта или для штурмовых сил, действующих в городе. В остальном – одни недостатки. Одиночный выстрел, подготовка стрелка, возня с винтовкой, слабое действие, низкий темп. Пулемётную точку он точно не подавит.

Представитель ГАУ возразил: – Зато дёшево. Используется штатная винтовка. – Дёшево и бесполезно. Давайте перейдём к следующему пункту!

Следующим пунктом в папке лежал миномёт калибра 50 миллиметров.

Вот здесь спор начался по-настоящему.

– Удачный миномёт поддержки пехоты, – сказал пехотинец. – Лёгкий, дешёвый, можно дать в каждую роту. Проще 82-миллиметрового. – И слабее, – сказал я. – Но зато рота получит своё средство поддержки. – Рота получит иллюзию средства. 50 миллиметров – это калибр начальственного самоуспокоения. В ведомости миномёт есть. В бою его почти нет.

В своё время я читал про 50-мм миномёты: их сильно ругали за слабое действие мины. В то же время на СВО я слышал отзывы про польские 60-мм миномёты. Они считались очень опасными: прилетали бесшумно, и у бойцов не было времени укрыться. Я слишком хорошо помнил, как такие маленькие «шестидесятки» могли досаждать людям, считавшим их несерьёзными. Мелкая труба, несколько мин, расчёт, который быстро пришёл, быстро отстрелялся и исчез. Не бог войны, но очень толковый помощник царицы полей.

Поэтому я пояснил:

– Идея ротного миномёта правильная. Но калибр 50 мм – слабый. Мина мала, действие по укрытой цели плохое, дальность заставляет расчёт лезть слишком близко. Командир роты будет рассчитывать на поддержку, а получит хлопушку с таблицами.

– Тогда что? – спросил Рыбалко. – 60 миллиметров.

Устинов быстро записал.

– Ротный миномёт. Достаточно лёгкий, чтобы использоваться непосредственно в окопах. Но мина в два раза тяжелее. Он должен быстро подавлять пулемёт, окоп, группу за бугром, посадку, обстрелять обратный скат высоты. Это «длинная рука» командира роты.

С 82-миллиметровым калибром вопросов было меньше.

– Батальонный, – сказал я. – Одобрить и развивать. Это уже настоящий кулак батальона. Массовое производство, нормальные прицелы, плиты, двуноги, ящики, таблицы стрельбы. Учить расчёты быстро менять позицию. Миномёт, который стоит на месте после пристрелки, долго не живёт.

– Сто семь? – спросил Рыбалко.

– Специальный. Горные, вьючные, трудная местность. Там, где сто двадцать тяжёл, а восемьдесят два слабоват. Но не плодить везде. Снабжение нас потом проклянёт.

– Сто двадцать?

– Развивать. Отменное полковое средство борьбы с вражескими окопами, опорными пунктами, узлами сопротивления, скоплениями пехоты. Очень недорогое и эффективное. Дешевле и подвижнее гаубицы в своей нише. И обязательно смонтировать на все минометы предохранитель от повторного заряжания.

Командиры и конструкторы переглянулись. О таком они явно не слышали.

– На всех миномётах, где технически возможно, – сказал я. – Это отдельная тема. В пылу боя всякое возможно. Второй номер ошибся – и в стволе уже две мины. А это, сами понимаете, смертельный номер.

Жуков кивнул.

– Дельное требование.

Устинов зачитал протокол.

Рыбалко молча перелистнул следующую папку. На обложке стояло: «Динамореактивные системы. Курчевский».

Я невольно поморщился.

– По Курчевскому, – начал Рыбалко, – перечень тем очень широк: батальонные, полковые, авиационные, танковые, корабельные установки. По ряду образцов проведены показы. Устойчивого войскового образца, удовлетворяющего требованиям, нет. Повторяющиеся замечания: демаскировка, опасная зона сзади, низкая практическая точность, неудобство расчёта, ненадёжность, нестабильность боеприпасов.

Он перевернул лист. – Два года назад товарищем Брежневым было дано указание: не распыляться по темам, довести хотя бы один образец до ума.

В зале стало очень тихо.

Я хорошо помнил тот разговор. Тогда ещё можно было списать часть дурости на увлечение. Новая техника, новый принцип, обещания лёгкой артиллерии без тяжёлого лафета. Хотелось верить. Иногда государство обязано давать рискованной мысли шанс.